Церковный календарь
Новости


2018-10-17 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). По поводу обращенія МП къ Зарубежной Церкви (1992)
2018-10-17 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Ново-мученичество въ Русской Правосл. Церкви (1992)
2018-10-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Каноническое положеніе РПЦЗ (1992)
2018-10-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Письмо въ редакцію Вѣстника РХД (1992)
2018-10-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Отрицаніе вмѣсто утвержденія (1992)
2018-10-14 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 103-й (14 марта 1918 г.)
2018-10-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 5-я (1922)
2018-10-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 4-я (1922)
2018-10-13 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Пятьдесятъ лѣтъ жизни Зарубежной Церкви (1992)
2018-10-13 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Измѣна Православію путемъ календаря (1992)
2018-10-12 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Тайна беззаконія въ дѣйствіи (1992)
2018-10-12 / russportal
Опредѣленіе Архіер. Собора РПЦЗ отъ 13/26 октября 1953 г. (1992)
2018-10-11 / russportal
Преп. Ѳеодоръ Студитъ. Письмо къ Григорію мірянину (1908)
2018-10-11 / russportal
Преп. Ѳеодоръ Студитъ. Письмо къ Василію патрицію (1908)
2018-10-11 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 3-я (1922)
2018-10-11 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 2-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 17 октября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 13.
Творенія святыхъ отцовъ и учителей Церкви

Блаж. Августинъ, еп. Иппонійскій (†430 г.)

Блаж. Августинъ, еп. Иппонійскій, знаменитый отецъ Западной Церкви, богословъ, философъ, проповѣдникъ, духовный писатель. Родился 13 ноября 354 г. въ Нумидійскомъ г. Тагастѣ въ Сѣверной Африкѣ (на территоріи совр. Алжира), въ небогатой семьѣ. Отецъ его былъ язычникомъ и только въ концѣ жизни принялъ св. крещеніе. Мать его Моника была ревностной христіанкой. Она научила блаж. Августина любить и чтить Христа, но, по обычаю того времени, онъ не былъ крещенъ въ дѣтствѣ. Получивъ воспитаніе въ языческихъ школахъ и ведя бурную, веселую жизнь, Августинъ въ молодости сильно увлекался манихействомъ (восточнымъ еретическимъ ученіемъ). По окончаніи образованія сдѣлался преподавателемъ риторики. Преподаваніе въ Карѳагенѣ не удовлетворяло Августина, и онъ направился въ Италію, въ Римъ и потомъ Миланъ, гдѣ пріобрѣлъ большую извѣстность. Въ Миланѣ онъ познакомился со свт. Амвросіемъ, еп. Медіоланскимъ, бесѣды съ которымъ производили на блаж. Августина глубокое впечатлѣніе. Въ Миланѣ произошло «обращеніе» Августина: послѣ тяжелыхъ сомнѣній, разочарованія въ своихъ юношескихъ увлеченіяхъ и сознанія великаго грѣха своего прошлаго, Августинъ принялъ крещеніе и въ 388 г. вернулся на родину. Въ 391 г. епископъ Иппонійскій Валерій посвятилъ св. Августина въ санъ пресвитера, а въ 395 г. — въ санъ епископа и назначилъ викаріемъ Иппонійской каѳедры. Послѣ смерти еп. Валеріана свт. Августинъ занялъ его мѣсто. Какъ епископъ, онъ усердно заботился о своей паствѣ, наставлялъ и утѣшалъ приходившихъ къ нему, являлся смѣлымъ заступникомъ слабыхъ передъ сильными, боролся съ язычниками и всегда стоялъ за справедливость и милосердіе въ судахъ. Мирно скончался въ Иппонѣ 28 августа 430 г. Послѣ себя оставилъ много твореній (по удостовѣренію ученика и жизнеописателя его Поссидія, число ихъ доходило до 1030), изъ которыхъ наиболѣе извѣстны: «О градѣ Божіемъ», «Исповѣдь», 17 книгъ противъ пелагіанъ и «Христіанская наука». Память блаж. Августина — 15 (28) іюня.

Творенія блаж. Августина, еп. Иппонійскаго

ТВОРЕНІЯ СВЯТЫХЪ ОТЦЕВЪ И УЧИТЕЛЕЙ ЦЕРКВИ ЗАПАДНЫХЪ,
издаваемыя при Кіевской Духовной Академіи, Книга 7-я.

ТВОРЕНІЯ БЛАЖЕННАГО АВГУСТИНА, ЕПИСКОПА ИППОНІЙСКАГО.
(Часть 1-я. Изданіе 3-е. Кіевъ, 1914).

ИСПОВѢДЬ (CONFESSIONES): ВЪ 13-ТИ КНИГАХЪ.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ.

Августинъ самъ сознается со скорбію и стыдомъ, что онъ въ продолженіе девяти лѣтъ преданъ былъ сектѣ манихейской, и, увлекшись самъ, увлекалъ и другихъ въ ту же ересь, а кромѣ того пристрастенъ былъ вообще къ естественнымъ наукамъ и въ особенности къ астрологіи. — Воспоминаетъ о чрезмѣрномъ огорченіи своемъ, по случаю внезапной смерти одного изъ ближайшихъ друзей, и по этому поводу вдается въ размышленіе объ истинномъ и ложномъ дружествѣ. — Упоминаетъ и о написанныхъ имъ на двадцать шестомъ или двадцать седьмомъ году сочиненіяхъ о прекраеномъ и приличномъ, и о томъ, какъ легко и безъ затрудненій понималъ онъ сочиненія о свободныхъ наукахъ и искусствахъ и постигалъ категоріи Аристотеля почти на двадцатомъ году возраста своего.

/с. 63/

Глава 1.

Въ продолженіе этого времени, около девяти лѣтъ, съ девятнадцатаго по двадцать осьмой годъ моей жизни, я обольщался самъ и обольщалъ другихъ, увлекался и увлекалъ другихъ удовольствіями; открыто я былъ преданъ такъ называемымъ свободнымъ наукамъ, тайно — ложной религіи [1].

Въ одной сферѣ я былъ гордъ, въ другой — суевѣренъ, вездѣ суетенъ. Въ шумѣ свѣта я гонялся за людскою славою, за театральными рукоплесканіями, за побѣдными пѣснями и вѣнками и тому подобными бездѣлицами, а также за чувственными удовольствіями; въ области ложной религіи я мечталъ очищаться отъ мірскихъ нечистотъ въ обществѣ съ такъ называемыми избранными и святыми, принося съ собою разнаго рода яства для приготовленія ихъ въ кухонной мастерской ангеловъ и боговъ-избавителей: да, я слѣдовалъ этимъ нелѣпостямъ вмѣстѣ /с. 64/ съ своими друзьями, со мною же и чрезъ меня обольщенными. Пусть смѣются надо мною много о себѣ думающіе, счастливо устоявшіе и не отпадавшіе отъ Тебя, Боже мой, а я не перестану исповѣдывать Тебѣ позоръ мой ради славы Твоей. Позволь же мнѣ, молю Тебя, и даруй мнѣ припомнить теперь всѣ прежнія грѣхопаденія мои, и принести Тебѣ жертву хвалы. Что я самъ по себѣ безъ Тебя, какъ не путникъ идущій и вождь ведущій прямо къ погибели? А во дни своего благоденствія что я, какъ не дитя, питающееся Твоимъ молокомъ и вкушающее Твою нетлѣнную пищу? И что значитъ каждый человѣкъ, предоставленный самому себѣ? Итакъ пусть смѣются надо мною сильные и могучіе, мы же, слабые и немощные, будемъ исповѣдываться Тебѣ.

Глава 2.

Въ эти годы я училъ уже другихъ реторикѣ, т. е. наукѣ краснорѣчія, я продавалъ за деньги искусство побѣдоносной болтливости. Ты знаешь, Господи, что я желалъ образовать въ собственномъ смыслѣ слова добрыхъ учениковъ; я безхитростно училъ ихъ словеснымъ хитростямъ; не для того, чтобы вредить невинному, а для того, чтобы иногда дать пощаду и виноватому. И Ты видѣлъ издалека, Боже, какъ изнемогала честность и добросовѣстность моя на этомъ скользкомъ пути, и какъ, подобно вылетающимъ искрамъ чистаго огня среди подавляющаго ихъ дыма, пробивалась она во время моего мучительства среди моихъ сообщниковъ, любящихъ суету и ищущихъ лжи. Въ тѣ годы былъ я въ незаконныхъ, скрѣпляемыхъ только пылкою и безразсудною страстію, связяхъ съ одною (женщиною); но эта женщина была у меня одна, я соблюдалъ ей вѣрность: здѣсь-то, собственнымъ опытомъ, могъ я узнать, какъ велика разница между правильнымъ и законнымъ супружествомъ, заключаемымъ ради чадородія, и союзомъ чувственной любви, гдѣ дѣти /с. 65/ если и рождаются, то ихъ встрѣчаютъ неохотно, хотя рожденные уже по природѣ заставляютъ родившихъ любить себя.

Припоминаю еще вотъ что. Вздумалось мнѣ выступить на сцену для состязанія въ волшебныхъ театральныхъ представленіяхъ. И вотъ явился ко мнѣ какой-то прорицатель (haruspexis), обѣщаясь доставить мнѣ побѣду за приличное вознагражденіе, но я отвергнулъ эти гнусныя чары и съ презрѣніемъ отвѣтилъ ему, что хотя бы онъ обѣщалъ мнѣ золотой вѣнокъ безсмертія, то и въ такомъ случаѣ я не дозволилъ бы умертвить даже мухи ради такого побѣднаго вѣнка. Дѣло въ томъ, что этотъ прорицатель для своихъ тайнодѣйствій умерщвлялъ животныхъ, и этими жертвоприношеніями, кажется, хотѣлъ вызвать мнѣ на помощь благопріятныхъ духовъ (daemonia). Но и это злочестіе отвергъ я, Боже сердца моего, не по ревности къ святости Твоей; ибо я тогда еще не научился любить Тебя: я умѣлъ тогда думать только о предметахъ чувственной любви. А преданная тлѣннымъ вещамъ душа не любодѣйствуетъ ли въ отчужденіи отъ Тебя, ввѣряясь обманамъ и гоняя вѣтры? Конечно, я не могъ допустить, чтобы за меня приносили жертву демонамъ; хотя самъ приносилъ имъ жертвы своимъ суевѣріемъ. И что иное значитъ здѣсь гонять вѣтры (Осіи XII, 1), какъ не за этими падшими духами гоняться; то есть, пребывая въ заблужденіи, служить для нихъ предметомъ забавы и посмѣянія?

Глава 3.

Я не покидалъ обманчивыхъ бесѣдъ съ обманщиками-астрологами, которыхъ называютъ математиками [2], конечно, при /с. 66/ этомъ не вызывалось духовъ и не приносилось имъ жертвъ, между тѣмъ истинная христіанская религія отвергаетъ и осуждаетъ и это. Благо есть исповѣдываться Тебѣ, Господи, и взывать: помилуй меня, исцѣли душу мою, согрѣшилъ я предъ Тобою (Псал. XC, 5). Благо есть — не употреблять во зло милосердія Твоего для умноженія грѣхопаденій, но всегда помнить слова Господни: вотъ, ты выздоровѣлъ, не грѣши же, чтобы не случилось съ тобою чего хуже (Іоан. 5, 14). И все это спасеніе стараются уничтожить вышеозначенные лжеучители, когда говорятъ: «по указанію самаго неба ты неизбѣжно долженъ грѣшить; и Венера такъ поступаетъ, и Сатурнъ, и Марсъ». А это на обыкновенномъ языкѣ значитъ, что человѣкъ остается правъ — эта плоть и кровь, это тлѣніе и прахъ; а вся вина падаетъ на Творца и распорядителя неба и звѣздъ. И кто же этотъ Творецъ и распорядитель, какъ не Ты, Боже нашъ, высочайшая любовь и правда, Который воздаешь каждому по дѣламъ его (Матѳ. XVI, 27), и сердца сокрушеннаго и смиреннаго не отвергаешь (Псал. L, 19).

Въ то время былъ одинъ опытный и знаменитый врачъ, мужъ проницательнаго ума [3], который, занимая должность консула, собственноручно возложилъ побѣдный вѣнокъ на больную мою голову, но не какъ врачъ. Болѣзнь, какою я страдалъ, могла найти врачеваніе только въ Тебѣ, Цѣлитель душъ и тѣлесъ, Который противишься гордымъ, смиреннымъ же даешь благодать. Не Ты ли въ лицѣ этого старца посѣтилъ меня и соблаговолилъ исцѣлить душу мою? Такъ какъ я сдѣлался домашнимъ /с. 67/ его другомъ и всегдашнимъ собесѣдникомъ (бесѣды же наши по своей простотѣ и откровенности были пріятны, а по содержанію — занимательны и важны), то онъ, узнавши изъ разговоровъ моихъ, что я преданъ былъ ученію астрологовъ и любилъ заниматься ихъ сочиненіями, сталъ съ дружескою искренностію и отеческою любовію убѣждать меня, чтобы я оставилъ эти басни обманщиковъ и не терялъ по-пусту времени на такія занятія, суетность которыхъ онъ извѣдалъ собственнымъ опытомъ, и совѣтывалъ мнѣ употреблять даръ Божій на занятія полезныя и необходимыя. Старецъ разсказывалъ мнѣ, что онъ самъ изучалъ астрологію, думая въ первые годы жизни принять ее за средство къ содержанію себя, и что если онъ понималъ Гиппократа, то, конечно, въ состояніи былъ понимать и это ученіе; однако же впослѣдствіи онъ оставилъ астрологію и обратился къ медицинѣ по той причинѣ, что нашелъ ту науку ложною и обманчивою, и, какъ честный человѣкъ, не захотѣлъ жить обманомъ на счетъ другихъ. «А ты, продолжалъ старецъ, обращаясь ко мнѣ, занимаешься преподаваніемъ краснорѣчія, чѣмъ и добываешь пропитаніе; за эти же пустяки принимаешься по своей охотѣ, а не по требованію обстоятельствъ; такъ повѣрь же въ этомъ случаѣ мнѣ, такъ какъ я нарочито изучалъ астрологію, надѣясь единственно отъ нея имѣть впослѣдствіи средства къ жизни». Когда же я спросилъ его: «если астрологія обманчива, отчего же многія предсказанія этой науки сбываются», то онъ отвѣчалъ мнѣ, какъ могъ, именно — что это дѣлается силою судьбы, на все въ природѣ имѣющей вліяніе. Если иногда случается, что прорицатель сходится не только въ мысляхъ, но и въ образѣ выраженія съ какимъ-нибудь поэтомъ, вовсе ему неизвѣстнымъ, такъ что безсознательно какъ бы повторяетъ текстъ изъ его страницъ, то не чему также удивляться, если душа человѣческая, по непонятному для ней внушенію, безсознательно и непроизвольно (non arte, sed sorte) изрекаетъ нѣчто, сходное съ обстоятельствами вопрошающаго.

И это событіе въ жизни моей, это близкое знакомство съ такимъ мужемъ, каковъ былъ опытный и престарѣлый врачъ /с. 68/ (Виндиціанъ), конечно, было дѣломъ Твоего промышленія обо мнѣ. Ты намѣтилъ въ намяти моей тѣ убѣжденія, до которыхъ я впослѣдствіи дошелъ самостоятельно. А тогда ни этотъ врачъ, ни любезнѣйшій мой Небридій, человѣкъ молодой, но весьма честный и благоразумный, который смѣялся надъ астрологическими прорицаніями, не могли убѣдить меня оставить эту пустую науку, потому что на меня сильно дѣйствовалъ авторитетъ учителей, а между тѣмъ дотолѣ не находилъ я несомнѣнныхъ доказательствъ, что предсказанія астрологовъ, даже справедливыя, изрекаются ими случайно, а не по разумному наблюденію надъ звѣздами [4].

Глава 4.

Въ эти же годы, возвратившись изъ Карѳагена въ Тагастъ, на свою родину, и, начавши преподаваніе въ этомъ городѣ [5], вскорѣ пріобрѣлъ я тамъ себѣ любезнѣйшаго друга и товарища по занятіямъ и сверстника по лѣтамъ цвѣтущей юности. Вмѣстѣ мы росли, вмѣстѣ ходили въ школу и вмѣстѣ рѣзвились. Но онъ не былъ для меня, да и не могъ еще быть тогда истиннымъ другомъ, потому что истинными друзьями могутъ быть только люди, прилѣпляющіеся къ Тебѣ и пребывающіе въ Тебѣ, будучи связуемы любовію, излитою въ сердца наши Духомъ Святымъ, даннымъ намъ (Рим. V, 5). При всемъ томъ его дружба была для меня очень дорога по причинѣ нашей взаимной горячности и по сходству въ образѣ мыслей. И этого-то юношу, еще не утвердившагося совершенно въ вѣрѣ, я отвратилъ /с. 69/ отъ истинной вѣры къ суевѣрнымъ и погибельнымъ баснямъ, изъ-за которыхъ оплакивала меня мать моя. Уже въ душѣ своей другъ мой заблуждался такъ же, какъ и я; и я не могъ жить безъ него. И вотъ Ты, преслѣдующій бѣгущихъ отъ Тебя, Богъ мщенія и вмѣстѣ источникъ милосердія, обращающій насъ къ Себѣ непостижимыми для насъ путями, — вотъ Ты изъемлешь моего друга изъ сей жизни, послѣ нашей едва однолѣтней дружбы, — дорогой для меня болѣе всего въ тогдашней жизни.

Но кто исчислитъ чудныя дѣла Твои, Господи, даже въ опытахъ только своей собственной жизни? Что Ты тогда сдѣлалъ со мною, Боже мой, и сколь неизслѣдима бездна судебъ Твоихъ? Другъ мой, занемогши лихорадкою, долго лежалъ безъ чувствъ въ предсмертномъ поту: и когда стали отчаяваться въ его жизни, то крестили его въ безсознательномъ состояніи; я объ этомъ не заботился, будучи увѣренъ, что душа его держится моихъ внушеній, оставаясь чужда тому, что совершалось надъ безсознательнымъ тѣломъ. Между тѣмъ случилось совсѣмъ иначе; мой другъ пришелъ въ себя, сталъ поправляться и, наконецъ, выздоровѣлъ. Тотчасъ, какъ только нашелъ я возможность поговорить съ нимъ (а нашелъ я эту возможность очень скоро, потому что не отходилъ отъ него, и мы были почти неразлучны), я вздумалъ было предъ нимъ посмѣяться, въ полной увѣренности, что и онъ самъ вмѣстѣ со мною станетъ смѣяться надъ тѣмъ крещеніемъ, которое совершили надъ нимъ и которое онъ принималъ въ совершенномъ безпамятствѣ и безъ всякаго самосознанія, а между тѣмъ твердили ему и самъ онъ твердилъ, что принялъ крещеніе. Но онъ, пораженный словами моими, отнесся ко мнѣ при этомъ очень враждебно и съ удивительною твердостію и настойчивостію просилъ меня прекратить этотъ разговоръ, если желаю остаться его другомъ. Пораженный, въ свою очередь, и смущенный такою со стороны его неожиданностію, я отложилъ всѣ свои разсужденія по этому вопросу до времени полнаго выздоровленія больного, думая возобновить съ нимъ этотъ разговоръ впослѣдствіи, когда онъ совершенно оправится послѣ своей бо/с. 70/лѣзни. Но онъ восхищенъ Тобою отъ безумія моего, чтобы у Тебя спастись къ моему утѣшенію; черезъ нѣсколько дней въ отсутствіе мое, у него возобновились лихорадочные припадки, и — онъ умеръ [6].

Этотъ скорбный ударъ сокрушилъ мое сердце; куда ни обращалъ я взоръ свой, вездѣ представлялась мнѣ смерть. И отчизна стала для меня въ тягость, и домъ отеческій — дивнымъ несчастіемъ; всѣ предметы моего прежняго общенія съ другомъ теперь безъ него стали для меня предметомъ невыразимаго мученія. Вездѣ глаза мои искали друга, но не находили, ибо его не существовало уже для меня; и всѣ мѣста сдѣлались для меня скучны и ненавистны, потому что его не было тамъ, и никто не могъ уже сказать мнѣ: «вотъ, онъ прійдетъ», какъ это бывало прежде, при жизни его, во время отсутствія. Я самъ для себя обратился въ великую притчу и сталъ вопрошать душу свою: Вскую прискорбна еси, душе моя, и вскую смущаеши мя? И она не знала, что отвѣчать мнѣ. Хотя я и говорилъ ей: уповай на Бога (Псал. XLII, 5); но она неохотно повиновалась, потому что тотъ другъ, котораго она такъ любила и потеряла, былъ дѣйствительнѣе и лучше того призрачнаго понятія, уповать на которое ей повелѣвалось [7]. Однѣ слезы служили теперь для меня утѣшеніемъ и вмѣсто друга моего были отрадою души моей.

Глава 5.

Но теперь, Господи, все это прошло, рана моя отъ времени залечилась. Позволь приблизить слухъ сердца моего къ /с. 71/ устамъ Твоимъ и услышать отъ Тебя, какъ сущей Истины, отъ чего это слезы такъ сладостны и такъ утѣшительны для несчастныхъ? Или Ты, хотя и вездѣсущъ, далеко устранилъ отъ Себя наши бѣдствія? Ты пребываешь Самъ въ Себѣ; а мы вращаемся въ сферѣ испытаній. И однако же если бы наши стенанія не раздавались предъ слухомъ Твоимъ; то мы оставались бы совершенно безнадежны. Отчего же горесть жизни даетъ сладкіе плоды, отчего мы находимъ утѣшеніе, когда стонемъ и плачемъ, воздыхаемъ и сѣтуя скорбимъ? Быть можетъ, потому, что мы надѣемся быть услышанными отъ Тебя? Это такъ — по отношенію къ молитвамъ, потому что въ нихъ выражается желаніе быть услышанными. Но неужели то же самое можно сказать о моемъ тогдашнемъ плачѣ объ утраченномъ другѣ? Я и надежды не питалъ, чтобы онъ ожилъ, въ слезахъ своихъ не выражалъ и желанія этого, а только скорбѣлъ и плакалъ. Меня постигло несчастіе, вмѣстѣ съ тѣмъ оставила меня и радость моя. А можетъ быть, и слезы сами въ себѣ горьки, и только радуютъ насъ потому, что намъ наскучили уже предметы, сначала бывшіе источникомъ наслажденій, а потомъ брошенные нами?

Глава 6.

Къ чему же я распространяюсь объ этомъ? Не время теперь сѣтованій и жалобъ, а исповѣди предъ Тобою. Несчастенъ былъ я, несчастна и всякая душа, окованная пристрастіемъ къ смертнымъ предметамъ: терзается она, когда теряетъ ихъ, и чувствуетъ, какъ бѣдна была и тогда, когда обладала ими. Въ такомъ состояніи находился я въ то время и плакалъ горько, горько, и въ горечи скорби этой находилъ для себя успокоеніе. Такъ несчастенъ былъ я, и все-таки печальная жизнь моя была для меня дороже моего дорогого друга. Ибо хотя бы я и желалъ измѣнить свою жизнь, но не согласился бы потерять ее, чтобы спасти друга, не знаю даже, согласился ли бы я ради друга на такую жертву, о какой повѣствуютъ про Ореста и /с. 72/ Пилада (если только это не выдумка), которые лучше пожелали умереть вмѣстѣ, нежели жить одному безъ другого, считая для себя жизнь въ разлукѣ хуже смерти. Но во мнѣ запало какое-то чувство совершенно противоположное: какъ ни тяжела стала для меня жизнь и какъ ни скучалъ я ею, но не менѣе того страшна была для меня и смерть. Нисколько не сомнѣваюсь, что чѣмъ болѣе любилъ я своего друга, тѣмъ болѣе ненавидѣлъ смерть, похитившую его у меня, и страшился ея, какъ лютѣйшаго врага: мнѣ такъ и представлялось, что она готова истребить всѣхъ людей, если не пощадила этого человѣка. Такихъ былъ я мыслей, дѣйствительно, помню какъ теперь. Вотъ душа моя и сердце мое, Боже мой; вотъ глубочайшія мои расположенія, сколько помню: виждь, надежда моя, упованіе мое, чаяніе мое, — Ты, Который очищаешь меня отъ нечистотъ такого настроенія, направляя взоры мои на путь правый, къ Тебѣ ведущій, и исторгая изъ сѣтей ноги мои (Псал. XXIV, 15). Да, я удивлялся въ то время тому, какъ это прочіе смертные остались въ живыхъ послѣ того, какъ умеръ другъ мой, котораго я любилъ такъ, какъ будто ему никогда не слѣдовало умирать; а еще болѣе дивился тому, какъ это я остался живъ послѣ его смерти, я, который былъ его двойникомъ (qui illi alter eram). Прекрасно выразился одинъ изъ поэтовъ о другѣ своемъ, назвавъ его дражайшею половиною души своей [8]. Я такъ и думалъ, что душа моя и душа его составляли одну душу въ двухъ тѣлахъ; потому-то и жизнь была для меня въ тягость, такъ-какъ не хотѣлось мнѣ жить половинною жизнію, и смерти страшился, въ надеждѣ какъ-нибудь (forte) избѣгнуть смерти, чтобы и другъ мой, столько мною любимый, не умеръ — всецѣло [9].

/с. 73/

Глава 7.

О, безуміе, не умѣющее любить людей по-людски! О, глупость человѣческая, не знающая мѣры участія въ страданіяхъ человѣческихъ, какъ это испыталъ я тогда на себѣ! Я страдалъ, вздыхалъ и стеналъ, проливалъ слезы, былъ постоянно въ безпокойствѣ и тревогѣ; не было у меня ни покоя, ни благоразумія. Я носился съ измученною и истерзанною душою своею, и не зналъ, куда дѣваться съ нею; сама она нигдѣ не находила себѣ мѣста. Ни прохладныя и благоухающія рощи, ни увеселительныя зрѣлища, ни пѣніе и музыка, ни изысканныя пиршества, ни удовольствія чувственной любви, ни книги и сочиненія, — ничто не помогало душѣ моей, ни въ чемъ не находила она успокоенія. Все тревожило ее, самый даже свѣтъ; все въ немъ было неумолимо и ненавистно, кромѣ стоновъ и слезъ. Только въ нихъ однихъ находила она утѣшеніе. Все прочее, къ чему ни обращалась она, ложилось на меня тяжелымъ гнетомъ. Я зналъ, что за исцѣленіемъ и облегченіемъ надлежало обратиться къ Тебѣ, Господи; зналъ, но не обращался и не могъ обратиться, всего болѣе потому, что не имѣлъ о Тебѣ твердаго и основательнаго понятія, когда разсуждалъ о Тебѣ. Ты былъ для меня тогда не тѣмъ, чѣмъ Ты на самомъ дѣлѣ, а — призрачною мечтою, и заблужденіе мое было для меня тогда богомъ моимъ. Если я силился вывести душу свою на путь, ведущій къ Тебѣ, /с. 74/ въ надеждѣ обрѣсти наконецъ мирное и безмятежное пристанище, то подъ гнетомъ суетныхъ мечтаній и заблужденій, изнемогала и падала она и снова увлекала меня въ такое несчастное положеніе, въ которомъ мнѣ нельзя было ни оставаться, ни выйти изъ него. Ибо куда духъ мой уйдетъ отъ духа моего? куда уйду я самъ отъ себя? куда пойду, гдѣ бы не встрѣтиться съ собою? Однако же я бѣжалъ изъ отечества, ибо глаза мои менѣе искали друга тамъ, гдѣ не привыкли видѣть его; и я удалился изъ города Тагаста въ Карѳагенъ.

Глава 8.

Но время не даромъ течетъ и не безслѣдно проходитъ для нашихъ чувствъ; оно творитъ въ душѣ чудныя дѣла. Такъ текло и проходило оно со дня на день, а между тѣмъ напечатлѣвало во мнѣ другіе образы и другія воспоминанія, возстановляя мало-по-малу и прежніе роды увеселеній, коимъ уступало сокрушавшее меня чувство скорби; но вмѣстѣ съ тѣмъ подступали и другія причины печалей и скорбей. Ибо отъ чего онѣ овладѣли мною съ такою силою, какъ не отъ того, что я слишкомъ пріучилъ душу свою къ свѣту, пристрастился къ зрѣлищамъ, и къ вещамъ смертнымъ, какъ-бы къ безсмертнымъ? Особенно одушевляли и развлекали меня утѣхи и забавы другихъ пріятелей моихъ, вмѣстѣ съ коими любовь моя обращалась къ тѣмъ предметамъ, которые возлюбилъ я вмѣсто Тебя: это была страшная мечта и продолжительный обманъ; и душа моя обольщалась и развращалась среди пагубнаго общества пріятелей. А между тѣмъ эта мечта не умирала для меня, когда умиралъ кто-либо изъ моихъ пріятелей, но оставалась послѣ нихъ. Было въ этомъ обществѣ еще кое-что увлекавшее душу мою, напримѣръ: вмѣстѣ мы бесѣдовали и шутили при взаимныхъ услужливостяхъ; вмѣстѣ читали сладкорѣчивыя книги, вмѣстѣ пустословили, воздавали взаимно дружескія почести; допускали иногда разногласія безъ ненависти въ такомъ родѣ, какъ человѣкъ иногда раз/с. 75/суждаетъ самъ съ собою, съ тѣмъ, чтобы достигнуть еще большаго согласія; или взаимно учили и учились, сожалѣли объ оставляющихъ наше общество, радовались о вновь прибывающихъ къ намъ. — Всѣ эти и симъ подобныя дѣйствія, проистекающія отъ взаимнаго расположенія, выражавшіяся и въ лицѣ, и въ словахъ, и въ глазахъ, и безчисленными самыми пріятными и обязательными движеніями, производили такое впечатлѣніе, что члены дружескаго общества, подобно воску отъ огня, таяли и сливались какъ-бы въ одно тѣло и одну душу.

Глава 9.

Такова взаимная расположенность друзей, простирающаяся до того, что каждый по совѣсти считаетъ себя неправымъ, если не отвѣчаетъ любовью на любовь, не требуя ничего съ своей стороны, кромѣ взаимнаго сочувствія. Отсюда плачъ о смерти друга, и мрачная печаль, и вмѣсто сладости сочувствія горесть осиротѣвшаго сердца и отъ потери жизни умирающихъ смерть живущихъ. Блаженъ, кто любитъ Тебя, кто любитъ и ближняго въ Тебѣ и врага ради Тебя. Тотъ не теряетъ близкихъ своему сердцу, для кого дороги всѣ ради Того, Кто никогда не перестаетъ существовать, но вѣчно пребываетъ. И Кто же это, какъ не Ты, Боже нашъ, Богъ, сотворившій небо и землю и наполняющій ихъ, Который тѣмъ и сотворилъ ихъ, что наполняешь ихъ? Тебя никто не теряетъ, кромѣ того, кто самъ удаляется отъ Тебя; а кто удаляется отъ Тебя, куда стремится или куда бѣжитъ, какъ не отъ Твоей кротости къ Твоему же гнѣву? Не вездѣ ли встрѣчаетъ онъ законъ Твой въ наказаніи своемъ? И законъ Твой — истина, и истина — Ты.

Глава 10.

Боже силъ! обрати насъ, и просвѣти лице Твое, и спасемся (Псал. LXXIX, 8). По какимъ бы путямъ душа человѣческая ни устремилась, кромѣ пути ведущаго къ Тебѣ, всѣ /с. 76/ другіе пути ведутъ ее къ печалямъ; и хотя предметы пристрастія человѣческаго прекрасны сами въ себѣ, какъ творенія Твои, но безъ Тебя они не поведутъ душу къ Тебѣ. Всѣ они являются и исчезаютъ, рождаются и умираютъ, и, появляясь на свѣтъ, какъ-бы начинаютъ свое бытіе, растутъ и усовершаются, усовершаясь состарѣваются, а состарѣваясь умираютъ и разрушаются; не всѣ состарѣваются, но всѣ умираютъ: и всѣ они ничего бы не значили сами по себѣ, если бы не заимствовали значенія своего отъ Тебя. Когда они появляются и силятся заявить свое существованіе; то чѣмъ скорѣе растутъ и усовершаются, тѣмъ быстрѣе спѣшатъ къ прекращенію бытія своего: такова уже ихъ норма, таковы условія ихъ существованія. Ибо Ты настолько сообщилъ имъ даровъ Своихъ, насколько они могли вмѣстить ихъ, не составляя собою цѣлаго, а будучи только частями цѣлаго, такъ что всѣ они только въ совокупности со всею преемственностію своею представляютъ цѣлое, т. е. все или вселенную, которой они суть части. То же самое бываетъ и съ рѣчью нашею, выражаемою словами. Рѣчь не выходила бы у насъ полною, если бы одно слово, прозвучавъ части складовъ своихъ, не замирало послѣ того, чтобы дать мѣсто другому. Да восхвалитъ же Тебя душа моя за все твореніе Твое, Тебя, Боже и Творче всего сущаго; но да не останавливается она на одномъ твореніи, погружаясь въ него всецѣло, всѣми чувствами своими. Ибо все въ мірѣ семъ невѣчно, а пагубная привязанность ко всему преходящему терзаетъ душу нашу, которой врождено стремиться къ жизни и наслаждаться любимыми предметами. Здѣсь же не на чемъ ей остановиться для успокоенія своего, потому что все непостоянно и скоротечно; и кто тѣлеснымъ чувствомъ поймаетъ скоротечное, или поймавши можетъ удержать его? Тупо и медленно для этого тѣлесное чувство по самой своей природѣ. Оно пригодно для того, для чего и дано, но недостаточно для того, чтобы удержать преходящее отъ положеннаго начала до положеннаго конца. Ибо въ Словѣ Твоемъ, Коимъ все сотво/с. 77/рено, читаемъ и поучаемся: до сего дойдеши, и не прейдеши (Іов. XXXVIII, 11. Псал. CIII, 9).

Глава 11.

Перестань же, душа моя, суетиться, чтобы не заглохло въ тебѣ чутье сердца твоего отъ тревоги суетъ твоихъ. Внемли и ты: само Слово зоветъ тебя на путь обращенія, и тамъ найдешь ты мѣсто успокоенія ничѣмъ не возмутимаго, гдѣ нѣтъ насильственнаго перерыва для любви, доколѣ только существуетъ она. Вотъ твари однѣ преходятъ, другія приходятъ, смѣняя другъ друга, и всѣми частями своими составляютъ дольній міръ сей. А куда пойду я, о томъ говоритъ слово Божіе. Тутъ утверди станъ свой: здѣсь остановись съ полнымъ довѣріемъ и расположись со всѣмъ достояніемъ твоимъ, душа моя, послѣ того, какъ ты уже испытала ложь и обманы другихъ путей. Ввѣрь истинѣ, что только есть у тебя истиннаго, и ничего не потеряешь; и всѣ ошибки твои исправятся, и болѣзни исцѣлятся, и все прошедшее твое преобразуется, и явится въ новомъ свѣтѣ, и не будетъ въ разладѣ съ тобою, и все, съ чѣмъ ты разлучаешься здѣсь на время, не оставитъ тебя навсегда; но останется съ тобою, и пребудетъ у сущаго и пребывающаго во вѣки Бога.

И къ чему тебѣ слѣдовать превратнымъ внушеніямъ плоти? Пусть лучше она обратится и послѣдуетъ за тобою. Всѣ чувства плотскія прикасаются только къ частностямъ; и ты не знаешь цѣлаго, коего они суть части; и однакоже эти частности доставляютъ тебѣ удовольствіе. Но если бы чувство плоти твоей способно было постигать цѣлое, и не представляло бы для тебя наказаніемъ нормальный образъ бытія вселенной, то ты сама пожелала бы, чтобы миновалось все существующее въ настоящемъ, чтобы тѣмъ болѣе получить тебѣ удовольствіе во всецѣломъ. Нѣчто подобное мы испытываемъ по отношенію къ рѣчи нашей, воспринимаемой слухомъ посредствомъ тѣлеснаго же чувства: тебѣ, конечно, непріятна была бы остановка на складахъ, ты /с. 78/ скорѣе желаешь, перелетѣвъ отъ однихъ къ другимъ, выслушать всю рѣчь. Такъ и во всемъ совокупность частей, изъ коихъ слагается цѣлое, если только ты можешь возвыситься до созерцанія всецѣлаго севершенства, несравненно пріятнѣе тѣхъ же самыхъ частей того же самаго цѣлаго, при ихъ совершенствахъ, взятыхъ порознь, а не вмѣстѣ. Но безъ всякаго сравненія выше и совершеннѣе всего этого самъ художникъ, который все сотворилъ, и этотъ-то художникъ есть Богъ нашъ; Онъ не смѣняется уже никѣмъ и ничѣмъ, такъ какъ и преемника Ему нѣтъ.

Глава 12.

Если ты любуешься тѣлами, то восхвали за нихъ Бога-Творца ихъ, и перенесись любовію своею къ самому Художнику, чтобы тебѣ не разочароваться въ томъ, что тебѣ нравится. Если тебя восхищаютъ души, то люби ихъ въ Богѣ, ибо и онѣ сами по себѣ не имѣютъ прочнаго бытія, а все постоянство ихъ въ Богѣ; иначе онѣ погибли бы безслѣдно. Люби ихъ ради Бога; влеки ихъ къ Нему вмѣстѣ съ собою, кого только можешь, и тверди имъ: «Его возлюбимъ, Его возлюбимъ; Онъ все сотворилъ и близокъ къ намъ. Не думайте, чтобы Онъ создалъ твари и удалился; нѣтъ, все сотворенное Имъ пребываетъ въ Немъ. Вотъ гдѣ истина, вотъ гдѣ мудрость. Онъ присущъ сердцу нашему; но сердца наши уклонились отъ Него. Опомнитесь, вѣроломные сердцемъ, и обратитесь къ Создавшему васъ. Держитесь Его, и устоите; возложите упованіе ваше на Него, и обрѣтете покой. Куда стремитесь по путямъ стропотнымъ? куда стремитесь? Благо, любимое вами, отъ Него исходитъ: если оно ведетъ къ Нему, то это благо спасительно; но если незаконно будете любить это благо, оставивши Виновника его, то оно по закону возмездія обратится вамъ въ пагубу. Къ чему же вамъ доселѣ еще блуждать по путямъ труднымъ и неудобопроходимымъ? Нѣтъ тамъ успокоенія, гдѣ вы его ищете. Ищите его, но не тамъ, гдѣ ищете. Вы ищете блаженной жизни въ об/с. 79/ласти смерти; нѣтъ ея тамъ. Да и какимъ образомъ можетъ быть блаженная жизнь тамъ, гдѣ и самой-то жизни нѣтъ? И вотъ снизошла къ намъ эта жизнь сама, и претерпѣла смерть нашу, и умертвила ее преизбыткомъ жизни своей, и возгремѣла во всеуслышаніе, призывая насъ возвратиться къ Нему — Жизнодавцу, въ то лоно, откуда Онъ явился къ намъ, въ первобытную дѣвственную утробу, гдѣ сочеталась съ Нимъ человѣческая тѣлесная и смертная природа наша, чтобы не остаться ей навсегда смертною; откуда явился Онъ, какъ женихъ, выходящій изъ чертога своего, съ восторгомъ, какъ исполинъ, вступающій на путь свой (Псал. XVIII, 6). Онъ не опоздалъ, но поспѣшилъ во время, вопія словомъ, дѣлами, смертію, жизнію, сошествіемъ и восшествіемъ, — вопія, чтобы мы всѣ возвратились къ Нему. Онъ сокрылся отъ глазъ нашихъ, чтобы мы обратились къ собственной душѣ и тамъ нашли бы Его. Ибо Онъ и удалился отъ насъ, и въ тоже время пребываетъ съ нами. Не восхотѣлъ долго оставаться среди насъ, но и не оставилъ насъ. Онъ удалился туда, гдѣ и всегда былъ, такъ какъ міръ чрезъ Него произошелъ; и въ мірѣ семъ былъ (Іоан. I, 10), и въ міръ сей пришелъ спасти грѣшниковъ (1 Тим. I, 15). Да исповѣдуется Ему душа моя и да исцѣлитъ Онъ ее, такъ какъ она согрѣшила предъ Нимъ (Псал. XL, 5). Сыны человѣческіе! доколѣ же пребудете тяжкосерды (Псал. IV, 3)? Неужели и послѣ сошествія къ вамъ жизни не хотите вознестись и жить? Впрочемъ куда же вамъ вознестись, когда вы и безъ того уже съ высоты смотрите и подъемлете на небеса уста свои (Псал. LXXII, 8-9)? Снизойдите, чтобы вознестись, и — вознестись къ Богу. Ибо вы пали, возносясь противъ Него». Скажи людямъ все это, душа моя, чтобы они плакали во юдоли плача и рыданія, и такимъ образомъ влекли ихъ вмѣстѣ съ собою къ Богу; Духомъ Божіимъ будутъ проникнуты слова твои, если ты скажешь ихъ, пылая огнемъ любви.

/с. 80/

Глава 13.

Я ничего этого не зналъ тогда, и любилъ красоту дольняго міра, и стремился въ бездну преисподней, и говорилъ друзьямъ своимъ: не прекрасно ли все, что мы любимъ? Что же такое прекрасное? и что такое красота? Что прельщаетъ и влечетъ насъ къ тому, что мы любимъ? Если бы въ любимыхъ нами предметахъ не было красоты и изящества, то они не могли бы привлекать насъ къ себѣ. Я наблюдалъ и замѣчалъ, что въ тѣлахъ есть нѣчто прекрасное (pulchrum) само въ себѣ, какъ нѣчто цѣльное, и есть нѣчто пригодное (aptum), привлекательное только потому, что соотвѣтствуетъ цѣлому и удачно приспособлено къ нему, какъ, напр., члены тѣла по отношенію къ цѣлому организму, или башмакъ по отношенію къ ногѣ, и тому подобное. И это размышленіе гнѣздилось въ глубинѣ души моей, и я написалъ книги о прекрасномъ и пригодномъ (de pulchro et apto), кажется, двѣ или три. Тебѣ извѣстно это, Боже: я же забылъ. Этихъ книгъ нѣтъ теперь у меня, гдѣ-то затерялись, самъ не знаю какимъ образомъ [10].

Глава 14.

Что же побудило меня, Господи Боже мой, писать объ этомъ предметѣ именно къ Гіэрію [11], нѣкоему оратору римскому, съ которымъ и лично не былъ знакомъ, но любилъ его, потому что онъ славился своею ученостію, и мнѣ приходилось слыхать его /с. 81/ изреченія, которыя нравились мнѣ? А болѣе я любилъ его потому, что любили его другіе: ему удивлялись и превозносили его похвалами въ особенности за то, что онъ, будучи сиріянинъ, отлично изучилъ напередъ греческое краснорѣчіе, а потомъ выказалъ изумительные успѣхи и въ краснорѣчіи римскомъ, бывъ притомъ весьма свѣдущъ въ знаніи предметовъ, относящихся къ любомудрію. Хвалятъ человѣка, и онъ заочно дѣлается предметомъ любви. Неужели языкъ хвалящаго передаетъ эту любовь сердцу слушающаго? Нѣтъ, это не такъ, но отъ любви одного возжигается любовь въ другомъ. Хвалимый тогда становится предметомъ любви, когда видно, что похвалы исходятъ не отъ льстиваго сердца, то есть, когда хвалящій любитъ хвалимаго.

Такъ любилъ я тогда людей по суду людскому, но не по суду Твоему, Боже мой, неложному. Но отъ чего любовь, какую я питалъ къ Гіэрію, была не такова, какою пользуется какой-нибудь возница или любимый народомъ фокусникъ, но гораздо серьезнѣе, такъ что и самъ я пожелалъ бы себѣ такой любви? Но ни за что не пожелалъ бы я себѣ той славы, или той любви, какою пользуются актеры и фокусники, хвалимые и любимые мною самимъ; напротивъ того, я предпочелъ бы оставаться вовсе въ неизвѣстности, нежели пользоваться такою извѣстностію, и скорѣе согласился бы подвергнуться ненависти, нежели удовлетворился бы такою любовію. На чемъ же основывается такое разграниченіе различныхъ родовъ любви въ одной и той же душѣ? Отъ чего же любишь въ другомъ — то, чего не потерпѣлъ бы въ себѣ, хотя каждый изъ насъ одинаково человѣкъ? Какъ хорошій конь служитъ предметомъ любви, хотя, конечно, никто не захотѣлъ бы превратиться въ коня, такъ то же самое должно сказать о комедіантѣ, который одинаковъ съ нами по природѣ. Итакъ въ человѣкѣ ли я люблю то, чего не терплю въ себѣ, будучи человѣкомъ? Велика и неизмѣрима глубина — самъ человѣкъ, коего, впрочемъ, и волосы сочтены у Тебя, Господи, и ни одинъ изъ нихъ не падаетъ безѣ воли Твоей; но и волосы человѣка удо/с. 82/боисчислимѣе, чѣмъ тѣ стремленія и сердечныя побужденія его, которыя такъ многоразличны.

Но этотъ риторъ принадлежалъ къ числу людей, столько любимыхъ мною, что я самъ бы желалъ быть такимъ же; между тѣмъ я былъ объятъ гордостью, увлекался всякимъ вѣтромъ и руководство Твоего промысла было для меня сокрыто. И почему я знаю и почему съ увѣренностію исповѣдываюсь Тебѣ, что я его любилъ, побуждаемый болѣе любовью его хвалителей, нежели тѣми дѣлами, за которыя его хвалили? Потому что если бы тѣ же самые, которые хвалили его, разсказывая объ немъ то же самое, стали отзываться о немъ не съ похвалами, а съ презрѣніемъ, то не возбудили бы во мнѣ расположенія къ нему. И такимъ образомъ, въ существѣ своемъ, ни дѣла не измѣнились бы, ни человѣкъ не перемѣнился бы, а только слова разсказчиковъ произвели бы иное дѣйствіе. Вотъ какъ непрочно положеніе души, еще не утвердившейся въ истинѣ. Она кружится то тамъ, то сямъ, подобно звуку, носящемуся въ воздухѣ, и свѣтъ для нея закрывается облакомъ, и истины не видитъ она. Примѣръ тому предъ нами. Я представлялъ себѣ сочиненіе свое чѣмъ-то необыкновеннымъ, и очень заботился о томъ, чтобы трудъ мой дошелъ до свѣдѣнія вышеупомянутаго мужа. Мнѣ весьма хотѣлось, чтобы онъ одобрилъ мой трудъ; напротивъ того, не имѣя опоры въ Тебѣ, я сокрушался отъ одной мысли, если мое сочиненіе ему не понравится. И при всемъ томъ, я восхишался сочиненіемъ своимъ о прекрасномъ и приличномъ, по поводу коего писалъ къ Гіэрію, любовался своимъ взглядомъ на предметъ и удивлялся самъ себѣ, не получая никакого одобрительнаго отзыва.

Глава 15.

Но я еще не предвидѣлъ тогда, что основаніе и сущность этого заключается въ Твоемъ творчествѣ, о Всемогущій, творящій чудеса единъ (Псал. LXXI, 18): моя мысль занята была только чувственными образами; и это прекрасное само въ /с. 83/ себѣ, а равно и приличное, состоящее въ приспособленіи къ чему-нибудь, я опредѣлялъ, различалъ, построивалъ и проводилъ по образцамъ, заимствованнымъ изъ міра чувственнаго. Я обращался и къ природѣ духа; но ложныя понятія, какія имѣлъ я о духовныхъ предметахъ, препятствовали мнѣ видѣть истину. Сама сила истины бросалась въ глаза, но я обращался съ трепетнымъ умомъ отъ безтѣлесныхъ предметовъ къ очертаніямъ, краскамъ и громаднымъ величинамъ. Но такъ какъ всего этого не могъ я усматривать въ духовной природѣ, то пришелъ къ тому заключенію, что и души своей не могу я видѣть. Любя въ добродѣтели миръ, а въ порокѣ ненавидя раздоръ, я замѣчалъ въ первомъ единство, а въ послѣднемъ — какое-то раздвоеніе. И въ этомъ единствѣ представлялась мнѣ душа разумная, обладающая истиною и высочайшимъ благомъ, а въ раздвоеніи неразумной жизни я, несчастный, воображалъ не знаю какое-то существо (substantiam), съ присущимъ ему началомъ зла, которое не только имѣетъ бытіе, но и обладаетъ полнотою жизни, а между тѣмъ происходитъ не отъ Тебя, Боже мой, тогда какъ Ты — Творецъ всего. И это единство назвалъ я Монадою (Monas — единица), какъ разумъ или духъ, у котораго нѣтъ пола; а раздвоеніе — Діадою — (Dyas — двоица), выражающеюся враждой въ злодѣяніяхъ и похотью въ преступленіяхъ, — и самъ не понималъ словъ своихъ. Ибо я тогда не зналъ и не думалъ, что какъ зло не есть какое-нибудь живое начало или существо (substantia), такъ и самая душа наша не есть высочайшее и неизмѣняемое благо [12].

/с. 84/ И какъ злодѣянія являются слѣдствіемъ порочнаго и бурнаго состоянія вожделѣвательной силы души; а преступленія ведутъ свое начало отъ неумѣренной наклонности души къ чувственнымъ удовольствіямъ: такъ заблужденія и ложныя понятія оскверняютъ жизнь, при дурномъ направленіи разумной силы души; а она такова и была у меня въ то время, когда я не зналъ еще, что ее необходимо просвѣтить инымъ свѣтомъ, чтобы она познала истину, отъ которой уклонилась, сдѣлавшись неспособна сама собою познать ее. Ибо ты возжигаешь свѣтильникъ мой; Господи; Ты, Боже мой, просвѣщаешь тьму мою (Псал. XVII, 29), и отъ полноты Твоей всѣ мы приняли и благодать на благодать (Іоан, I, 16). И Ты — Свѣтъ истинный, Который просвѣщаешь всякаго человѣка, приходящаго въ міръ (Іоан. I, 9), у Котораго нѣтъ измѣненія и ни тѣни перемѣны (Іак. I, 17).

Но я стремился къ Тебѣ, и при всемъ стремленіи своемъ былъ отталкиваемъ отъ Тебя, отъ жизни къ смерти, ибо Ты гордымъ противишься. А что можетъ быть высокомѣрнѣе того безумія, съ какимъ мнѣ вздумалось воображать, что я по природѣ то же, что и Ты? Я видѣлъ себя измѣняемымъ, и эта измѣняемость была для меня такъ ясна и несомнѣнна, что я всячески старался о пріобрѣтеніи мудрости, чтобы изъ худшаго сдѣлаться /с. 85/ лучшимъ; но въ то же время гордость заставила меня лучше вообразить Тебя измѣняемымъ, чѣмъ оставаться при этой мысли, что я — не то же, что Ты. Итакъ, я самъ себѣ ставилъ преграды къ познанію Тебя, и Ты противился жестоковыйной гордынѣ моей; я строилъ образы тѣлесные, и, будучи плоть, плоть и обличалъ въ себѣ, и, какъ вѣтеръ, который уходитъ и не возвращается, не возвращался къ Тебѣ (Псал. XXVII, 39); переходя отъ одной мысли къ другой, я заблуждался среди представленій о томъ, чего нѣтъ ни въ Тебѣ, ни во мнѣ, ни въ окружающей меня природѣ; и эти представленія не Твоею истиною создавались для меня, а измышлялись моею же суетностію изъ области міра тѣлеснаго. Тогда я говорилъ вновь обращающимся къ Тебѣ, младенчествующимъ еще христіанамъ, согражданамъ своимъ, которые чуждались меня и не признавали уже своимъ, не давая, впрочемъ, того замѣтить мнѣ, — говорилъ имъ, какъ болтунъ и пустомеля: отъ чего это душа, созданная Богомъ, впадаетъ въ заблужденія, удаляясь отъ истины? Мнѣ не хотѣлось сказать прямо: отъ чего это погрѣшаетъ Богъ? И я готовъ былъ скорѣе утверждать, что Твоя неизмѣняемая субстанція по необходимости погрѣшаетъ, нежели признать, что моя измѣняемая субстанція произвольно уклонилась отъ истиннаго пути, и что заблужденія ея служатъ для нея наказаніемъ.

Мнѣ было лѣтъ двадать шесть или семь или около того, когда я писалъ эти книги (о прекрасномъ и приличномъ), перебирая въ умѣ своемъ чувственные призраки, заглушавшіе слухъ сердца моего; я напрягалъ слухъ свой, чтобы, размышляя о прекрасномъ и приличномъ, внимать сокровенной Твоей гармоніи и мелодіи, Вожделѣнная Истина, чтобы, предстоя и внимая Тебѣ, радостію радоваться, слыша голосъ Жениха (Іоан. III, 29); но — тщетно: голосъ заблужденія моего увлекалъ меня отъ Тебя въ противоположную сторону, и я всею тяжестію гордости своей падалъ все глубже и глубже. Слуху моему Ты не давалъ радости и веселія, и кости мои не могли воспрянуть, не бывъ уничижены Тобою (Псал. L, 10).

/с. 86/

Глава 16.

Какую пользу доставили мнѣ попавшіяся мнѣ въ руки, на двадцатомъ почти году жизни, Аристотелевы, такъ называемыя, десять категорій, о которыхъ съ такою гордостію отзывался учитель мой, риторъ карѳагенскій, и другіе ученые? Съ непонятною жадностію бросился я на эти книги, какъ на что-то чрезвычайное, сверхъ-естественное, божественное: и перечиталъ и уразумѣлъ ихъ самъ собою. И когда вступилъ я въ разсужденіе объ этихъ категоріяхъ съ людьми, говорившими, что ихъ можно выразумѣть и уяснить себѣ только съ помощію ученѣйшихъ и самыхъ искусныхъ руководителей, и при томъ не на словахъ только, но и при посредствѣ разныхъ знаковъ (фигуръ), на пыли начертываемыхъ [13]: то и отъ этихъ собесѣдниковъ услышалъ то, что самъ собою узналъ изъ непосредственнаго чтенія. Мнѣ все было ясно и понятно, когда рѣчь шла о субстанціяхъ, какъ, напр., о человѣкѣ; и о частнѣйшихъ опредѣленіяхъ, какова, напр., фигура человѣка; каковъ ростъ, сколько ногъ; и родство, чей братъ; или гдѣ находится; или когда родился; или стоитъ ли, сидитъ ли; или обутъ ли, вооруженъ ли; въ дѣятельномъ ли состояніи; или въ страдательномъ положеніи; и вообще всѣ безчисленныя опредѣленія, содержащіяся въ этихъ девяти, для примѣра нами приведенныхъ, видахъ, или въ самомъ родѣ (десятой или правильнѣе первой изъ десяти категорій) субстанціи.

Приносили ли мнѣ какую-нибудь пользу всѣ эти категоріи? Нѣтъ. Онѣ были даже вредны. Ибо я и о Тебѣ, Боже мой, непостижимо для насъ простомъ и неизмѣняемомъ Существѣ, также разсуждалъ, думая постигнуть все по этимъ де/с. 87/сяти предикатамъ; я силился и Тебя обнять своимъ умомъ и подчинить ему, думая, что и Ты опредѣляешься величиною или красотою Своею, которая въ Тебѣ, какъ въ субъектѣ, содержится точно такъ же, какъ и въ какомъ-нибудь тѣлѣ; тогда какъ Твое величіе и Твое великолѣпіе — въ Тебѣ Самомъ или лучше Ты Самъ, а величина и красота тѣла не отъ самаго тѣла зависитъ, такъ какъ съ измѣненіемъ ихъ оно все-таки не перестаетъ быть тѣломъ. Понятія мои о Тебѣ ложны были, да и не могли быть истинными; они были вымыслы моего скудоумія, моего убожества, а не дѣйствительное отображеніе Твоего вседовольства, Твоего всеблаженства. И какъ Ты заповѣдалъ, такъ и сбылось со мною; земля возрастила мнѣ тернія и волчцы, такъ что съ усиленнымъ трудомъ могъ я добывать себѣ хлѣбъ мой (Быт. III, 17-19).

Какую пользу мнѣ доставило и то, что я около того же времени, самъ собою, безъ всякой посторонней помощи, перечиталъ всѣ сочиненія о, такъ называемыхъ, свободныхъ наукахъ и искусствахъ, какія только имѣлъ возможность читать, перечиталъ и не затруднялся въ пониманіи ихъ, не смотря на то, что въ то время порабощенъ былъ служенію постыдныхъ страстей? Я находилъ въ этомъ чтеніи удовольствіе и наслажденіе; но не постигалъ, откуда проистекала вѣрность истинъ, въ нихъ заключавшихся. Я подобенъ былъ человѣку, стоящему спиною къ свѣту и ко всему, имъ освѣщаемому, поэтому и зрѣніе мое, которымъ я созерцалъ освѣщаемое, не освѣщаясь свѣтомъ, оставалось въ тѣни и мракѣ. А все то, что я безъ особеннаго труда, даже безъ всякаго почти руководства, такъ легко и удобно понималъ и въ свободныхъ наукахъ краснорѣчія и философіи, и въ искусствахъ музыки и поэзіи, и въ измѣреніяхъ математическихъ, — все это и всякое знаніе исходитъ отъ Тебя, Господи, Боже мой; потому что понятливость ума и проницательность взгляда есть Твой даръ; но я иначе думалъ, и приносилъ жертву не Тебѣ. Такимъ образомъ все это служило мнѣ не столько въ пользу, сколько во вредъ; потому что я представлялъ себя /с. 88/ полнымъ обладателемъ лучшей части существа моего, и бодрость души своей не для Тебя хранилъ; но отъ Тебя удалялся на страну далекую, чтобы тамъ расточать достояніе свое на распутныя прихоти и блудныя (in meretrices cupiditates) [14] (Лук. XV, 12, 13, 30). Да могло ли принести мнѣ пользу и доброе дѣло, если я пользовался имъ не надлежащимъ образомъ? Я не думалъ, чтобы эти науки и искусства съ трудомъ доставались даже умамъ даровитымъ и усидчивымъ любителямъ ихъ, и тогда только увѣрился въ этомъ, когда вступилъ съ ними въ разсужденіе о научныхъ предметахъ, стараясь выяснить ихъ для себя и для своихъ собесѣдниковъ; я увидѣлъ, что лучшими изъ нихъ оказались тѣ, которые быстрѣе, удобопонятливѣе и проницательнѣе слѣдовали за моими объясненіями.

Что, наконецъ, пользы мнѣ изъ того, что я вообразилъ себѣ, будто Ты, истинный Господи Боже мой, состоишь изъ свѣтлаго и безпредѣльнаго тѣла, а я составляю частицу этого тѣла? Сумасбродство безмѣрное! Но такъ было со мною. И я не стыжусь, Боже мой, исповѣдаться предъ Тобою въ этомъ, взывая къ Тебѣ о помилованіи меня, не устыдившись тогда проповѣдывать людямъ такія нелѣпости и изрыгать богохульство противъ Тебя. Итакъ, какую пользу доставлялъ мнѣ тогда умъ мой, столь гибкій по отношенію къ наукамъ, безъ помощи всякаго учителя понимавшій самыя неудобопонятныя книги, но нелѣпо и съ святотатственнымъ нечестіемъ погрѣшавшій въ ученіи благочестія? И напротивъ, чѣмъ вреденъ былъ для младенцевъ Твоихъ болѣе тупой умъ, если они далеко не уклонялись отъ Тебя, если они въ нѣдрахъ церкви Твоей въ безопасности оперялись, питались здравою вѣрою и окрылялись любовью къ Тебѣ? О, Господи, Боже нашъ, подъ кровомъ крылъ Твоихъ /с. 89/ уповаемъ обрѣсти безопасность свою (Псал. XXXV, 8; XVI, 8; Руѳ. II, 12); будь же намъ заступникомъ и покровителемъ и руководи насъ! Ты не оставляешь и не оставишь насъ своимъ наказаніемъ (вразумленіемъ) отъ дѣтства даже до старости: Азъ есмь... Азъ сотворихъ, и Азъ понесу, Азъ подъиму, и Азъ спасу вы (Исаіи XLVI, 3-4; Псал. LXX, 17-18); ибо крѣпость наша и утвержденіе наше тогда только крѣпки и тверды, когда они въ Тебѣ, а безъ Тебя они у насъ слабы и непрочны. Благо наше исключительно въ Тебѣ; и все несчастіе наше именно въ удаленіи отъ Тебя. Обрати же насъ къ Себѣ, Господи, и мы обратимся къ Тебѣ съ тѣмъ, чтобы никогда уже намъ не возвращаться отъ Тебя вспять, такъ-какъ все благо наше и счастіе у Тебя или лучше Ты Самъ; и намъ нечего опасаться, что намъ некуда и не къ кому будетъ обратиться по смерти, потому что тогда домъ нашъ — вѣчность Твоя нескончаемая.

Примѣчанія:
[1] Изъ предыдущаго и послѣдующаго разсказа бл. Августина видно, что эти девять лѣтъ, о которыхъ онъ говоритъ здѣсь, проведены имъ сначала въ Карѳагенѣ, гдѣ онъ заканчивалъ свое воспитаніе; потомъ въ родительскомъ домѣ, по возвращеніи изъ Карѳагена въ Тагастъ, куда онъ явился, будучи уже зараженъ манихействомъ, и наконецъ — вторично въ Карѳагенѣ, по оставленіи родительскаго дома, послѣ внезапной смерти одного изъ ближайшихъ друзей, до замѣчательнаго свиданія съ епископомъ манихейскимъ Фавстомъ, послѣ чего Августинъ сталъ питать сильное и сознательное недовѣріе къ манихейству и въ душѣ не былъ уже манихеемъ. Эти девять лѣтъ соотвѣтствуютъ слѣдующимъ годамъ жизни бл. Августина: съ конца 19 по конецъ 28 г. или съ начала 20 по начало 29 г.; а какъ Августинъ родился въ 354 г. по Р. X., то эти же годы падаютъ на годы отъ Р. X. 374-383 (сл. книг. 5, глав. 3. § 3 и глав. 6, § 10, также жизнь Августина въ 8 книгахъ въ изд. Бенедикт. книг. 1, глав. 6, § 4). Окончательное же обращеніе Августина къ православной вѣрѣ и затѣмъ крещеніе его послѣдовало спустя нѣсколько лѣтъ, именно между 31-33 годами его жизни, т. е. 385-387 г., по Р. X. (см. книга 5, глав. 7. §§ 12, 13; книг. 9, глав. 11. § 28; у Поссид. жизнь Августина глав. 31 и жизнь Августина въ изд. Бенедикт. книг. 2, глава 7). Обыкновенно 33 годъ жизни Августина или 387 г. по Р. X. признается годомъ окончательнаго крещенія бл. Августина.
[2] Illos planos, quos mathematicos vocant, consulere non desistebam. Въ нѣкоторыхъ изданіяхъ вмѣсто planos стоитъ planetarios, т. е. astrologos, которые занимались въ древности предсказаніями будущаго по звѣздамъ; но большею частію удерживается въ нихъ слово planus — обманщикъ, то же что impostor — лжеучитель. Это названіе, какъ извѣстно, прилагаемо было въ старину и къ математикамъ, а правильнѣе къ астрологамъ, и въ этомъ смыслѣ употребляется бл. Августиномъ и въ другихъ мѣстахъ, напр., въ 3 книг. противъ академиковъ, глав. 15.
[3] По имени Виндиціанъ, какъ это видно будетъ изъ книги 7, глав. 6, § 8, о коемъ упоминается у Августина и въ письмѣ его 138 къ Марцелину § 3. См. жизнь Августина въ изд. Бенедикт. книг. 1, глав. 8, §§ 1, 3, 4.
[4] Впрочемъ, хотя Августинъ и не убѣждался доводами противниковъ астрологіи, однакожъ невольно сталъ охладѣвать къ фантастическому мистицизму, ожидая только какъ-бы большаго для себя вразумленія.
[5] In municipio, quo natus sum, docere coeperam: municipium — муниципія, вольный городъ; такъ назывались вообще города въ провинціяхъ, приписные къ Риму, управлявшіеся по своимъ правамъ и законамъ; училъ же Августинъ въ своемъ Тагастѣ первоначально грамматикѣ, а потомъ уже въ самомъ Карѳагенѣ — реторикѣ, т. е. краснорѣчію. См. Поссид. жизн. Август. глав. I.
[6] Кто былъ этотъ другъ Августина, объ этомъ блаж. Августинъ не говоритъ ни въ своей исповѣди, ни въ другихъ твореніяхъ своихъ; и никто изъ жизнеописателей его ничего положительнаго не говоритъ объ этомъ; даже никакихъ догадокъ не имѣемъ: видно только, что это было лицо замѣчательное, особенно для Августина.
[7] Бл. Августинъ даетъ разумѣть, что тогда, увлеченный манихействомъ, онъ не имѣлъ правильнаго и животворнаго понятія объ истинномъ Богѣ.
[8] Августинъ разумѣетъ здѣсь Горація, который въ одной изъ одъ, посвященной имъ своему другу — Виргилію, умоляя боговъ о сохраненіи его во время путешествія по морю цѣлымъ и невредимымъ, выразился между прочимъ такъ: Et serves animæ dimidium meæ. Книг. I. Ода 3.
[9] Въ критическомъ пересмотрѣ своихъ сочиненій (Retractationes), сдѣланномъ подъ конецъ своей жизни (въ 427 г., за три года до смерти), бл. Августинъ дѣлаетъ на это мѣсто слѣдующее замѣчаніе. «Въ четвертой книгѣ Исповѣди моей, говоря о смерти друга своего, и о горестяхъ собственной жизни, гдѣ представлялъ я себѣ, что душа его и душа моя, эти двѣ души нѣкоторымъ образомъ слились какъ-бы въ одну душу, сказалъ я: et ideo mihi horrori erat vita, quia nolebam dimidius vivere, et ideo forte mori metuebam, ne totus ille moreretur, quem multum amaveram. Эти слова представляютъ болѣе легкую, игривую и забавную декларацію и декламацію, нежели строгую и основательную исповѣдь». Потомъ заключаетъ: «главная нелѣпость этого мѣста, какъ ни умѣряй ее, состоитъ въ томъ, что здѣсь прибавлепо слово forte — «быть можетъ, какъ-нибудь», представляющееся здѣсь совершенно неумѣстнымъ. Книг. 2, глав. 6, § 2.
[10] Это сочиненіе блаж. Автустина de pulchro et apto, какъ видно не отыскалось и впослѣдствіи; потому что не оказывается его и теперь ни въ числѣ твореній Августина у издателей его, ни въ его пересмотрѣ или обзорѣ сочиненій своихъ (Retractationes).
[11] По нѣкоторымъ изданіямъ этотъ Гіэрій значится Ихерій; бл. Августинъ надписалъ на книгахъ своихъ нѣчто въ родѣ посвященія ему; но отвѣчалъ ли Августину этотъ Гіэрій или Ихерій, не видно ни изъ чего, а скорѣе можно заключать, судя по послѣднимъ словамъ этой главы, что вовсе не отвѣчалъ ему.
[12] Надобно не забывать, что, по ученію блаж. Августина, зло вообще есть не что иное, какъ отрицаніе добра, и не имѣетъ въ себѣ никакихъ положительныхъ предикатовъ. Это замѣчено нами еще во второй книгѣ, главѣ 8-й, въ примѣчаніи. «Опредѣлить зло», по словамъ его, «такъ же невозможно, какъ невозможно видѣть мракъ или слышать молчаніе» и тому подобныя отрицанія дѣйствительности. Поэтому въ твореніяхъ блаж. Августина противъ ереси манихейской главнымъ образомъ раскрывается и доказывается та мысль, что «зло, существующее въ мірѣ, не есть самостоятельное существо (substantia), искони противодѣйствующее Богу, какъ Высочайшему Добру, вѣчному Началу и Источнику всякаго добра, но — это есть или относительное (т. е. въ сравненіи съ самосовершеннѣйшимъ Бытіемъ) несовершенство твари, что въ собственномъ смыслѣ и не есть зло, или низвращеніе законовъ творческихъ, какъ дѣйствительное зло, и это-то зло противно всякой природѣ, такъ какъ оно есть порча природы, недостатокъ, уменьшеніе въ бытіи, стремленіе къ уничтоженію; есть оскудѣніе жизни въ уклоненіи отъ источника жизни къ смерти; есть поэтому грѣхъ и наказаніе за грѣхъ, но съ уничтоженіемъ грѣха отнято будетъ и наказаніе за грѣхъ, и зла къ тому не будетъ (1 Кор. глав. 15)». А душа наша, какъ и все существующее отъ Бога, всякое бытіе и жизнь, подлежитъ измѣненію, и въ усовершеніи своемъ, поколику человѣкъ созданъ Богомъ по образу Божію, можетъ только приближаться болѣе или менѣе къ Высочайшему и Неизмѣняемому Благу, уподобляясь въ совершенствѣ своемъ Всесовершенному.
[13] vix eas (categorias), magistris eruditissimis, non loquentibus tantum, sed multa in pulvere depingentibus, intellexisse. Pulvis eruditus — пыль мелкая, употреблявшаяся въ дѣло учеными, коею геометры усыпали свои таблицы и на нихъ чертили разныя фигуры такъ же, какъ и на пескѣ.
[14] Въ нѣкоторыхъ изданіяхъ meretricias cupiditates; но въ другихъ изданіяхъ и манускриптахъ in meretrices — на блудницъ, съ блудницами; это слово употреблено Августиномъ, очевидно, по евангельскому тексту, на который своею рѣчью дѣлаетъ намекъ.

Источникъ: Творенія блаженнаго Августина, Епископа Иппонійскаго. Часть 1: Исповѣдь (Confessiones): въ тринадцати книгахъ. (Съ біографическимъ очеркомъ.) — Изданіе 3-е. — Кіевъ: Типографія Акц. О-ва «Петръ Барскій въ Кіевѣ», 1914. — С. 62-89. [2-я паг.] (Библіотека твореній св. отцевъ и учителей Церкви западныхъ, издаваемая при Кіевской Духовной Академіи, Кн. 7.)

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.