Церковный календарь
Новости


2018-11-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 41-я (1922)
2018-11-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 40-я (1922)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово (2-е) въ Великій пятокъ (1883)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово (1-е) въ Великій пятокъ (1883)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Православная Русь въ Канадѣ (1975)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Тайна креста (1975)
2018-11-15 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 6-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-15 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 5-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Еще объ одной статьѣ (1996)
2018-11-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Отвѣтъ (2-й) архіеп. Іоанну Шаховскому (1996)
2018-11-14 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 39-я (1922)
2018-11-14 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 38-я (1922)
2018-11-14 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Бесѣда (2-я) въ день Срѣтенія Господня (1883)
2018-11-14 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Бесѣда (1-я) въ день Срѣтенія Господня (1883)
2018-11-14 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Евангеліе въ церкви (1975)
2018-11-14 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Новый храмъ въ Бруклинѣ (1975)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - пятница, 16 ноября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Творенія святыхъ отцовъ и учителей Церкви

Блаж. Августинъ, еп. Иппонійскій (†430 г.)

Блаж. Августинъ, еп. Иппонійскій, знаменитый отецъ Западной Церкви, богословъ, философъ, проповѣдникъ, духовный писатель. Родился 13 ноября 354 г. въ Нумидійскомъ г. Тагастѣ въ Сѣверной Африкѣ (на территоріи совр. Алжира), въ небогатой семьѣ. Отецъ его былъ язычникомъ и только въ концѣ жизни принялъ св. крещеніе. Мать его Моника была ревностной христіанкой. Она научила блаж. Августина любить и чтить Христа, но, по обычаю того времени, онъ не былъ крещенъ въ дѣтствѣ. Получивъ воспитаніе въ языческихъ школахъ и ведя бурную, веселую жизнь, Августинъ въ молодости сильно увлекался манихействомъ (восточнымъ еретическимъ ученіемъ). По окончаніи образованія сдѣлался преподавателемъ риторики. Преподаваніе въ Карѳагенѣ не удовлетворяло Августина, и онъ направился въ Италію, въ Римъ и потомъ Миланъ, гдѣ пріобрѣлъ большую извѣстность. Въ Миланѣ онъ познакомился со свт. Амвросіемъ, еп. Медіоланскимъ, бесѣды съ которымъ производили на блаж. Августина глубокое впечатлѣніе. Въ Миланѣ произошло «обращеніе» Августина: послѣ тяжелыхъ сомнѣній, разочарованія въ своихъ юношескихъ увлеченіяхъ и сознанія великаго грѣха своего прошлаго, Августинъ принялъ крещеніе и въ 388 г. вернулся на родину. Въ 391 г. епископъ Иппонійскій Валерій посвятилъ св. Августина въ санъ пресвитера, а въ 395 г. — въ санъ епископа и назначилъ викаріемъ Иппонійской каѳедры. Послѣ смерти еп. Валеріана свт. Августинъ занялъ его мѣсто. Какъ епископъ, онъ усердно заботился о своей паствѣ, наставлялъ и утѣшалъ приходившихъ къ нему, являлся смѣлымъ заступникомъ слабыхъ передъ сильными, боролся съ язычниками и всегда стоялъ за справедливость и милосердіе въ судахъ. Мирно скончался въ Иппонѣ 28 августа 430 г. Послѣ себя оставилъ много твореній (по удостовѣренію ученика и жизнеописателя его Поссидія, число ихъ доходило до 1030), изъ которыхъ наиболѣе извѣстны: «О градѣ Божіемъ», «Исповѣдь», 17 книгъ противъ пелагіанъ и «Христіанская наука». Память блаж. Августина — 15 (28) іюня.

Творенія блаж. Августина, еп. Иппонійскаго

ТВОРЕНІЯ СВЯТЫХЪ ОТЦЕВЪ И УЧИТЕЛЕЙ ЦЕРКВИ ЗАПАДНЫХЪ,
издаваемыя при Кіевской Духовной Академіи, Книга 7-я.

ТВОРЕНІЯ БЛАЖЕННАГО АВГУСТИНА, ЕПИСКОПА ИППОНІЙСКАГО.
(Часть 1-я. Изданіе 3-е. Кіевъ, 1914).

ИСПОВѢДЬ (CONFESSIONES): ВЪ 13-ТИ КНИГАХЪ.

КНИГА ПЯТАЯ.

Двадцать девятый годъ жизни блаж. Августина: въ это время онъ увѣряется въ невѣжествѣ Фавста манихея и отлагаетъ надежду найти что-нибудъ доброе въ сектѣ манихейской; вмѣстѣ съ этимъ оставляетъ и Карѳагенъ и отправляется въ Римъ, гдѣ преподаетъ риторику; оттуда вызывается въ Медіоланъ для преподаванія той же науки; и здѣсь, обратившись къ святителю Амвросію, при содѣйствіи его, начинаетъ отрезвляться отъ своихъ заблужденій и помышляетъ о совершенномъ отреченіи отъ манихейства и о присоединеніи къ православію.

Глава 1.

Пріими жертву исповѣди моей отъ устъ моихъ, которыя Ты создалъ исповѣдаться имени Твоему; исцѣли всѣ кости мои, и скажутъ: Господи! кто подобенъ Тебѣ (Псал. XXXIV, 10). /с. 90/ Исповѣдь человѣческая не открываетъ Тебѣ что-нибудь новое, потому что отъ очей Твоихъ не укроется сердце замкнутое и руки Твоей не отталкиваетъ жесткость человѣческая. Ты смягчаешь ее то милостями, то наказаніемъ, и нѣсть, иже укрыется теплоты Твоея (Псал. XVIII, 7). Да восхвалитъ же Тебя душа моя, чтобы возлюбить Тебя; и да исповѣсть предъ Тобою милости Твои, чтобы восхвалить Тебя. Всѣ созданія Твои неумолкаемо воспѣваютъ Тебѣ хвалы, — люди — своими устами, обращенными къ Тебѣ, остальныя твари — устами созерцающихъ ихъ, такъ что пробуждается усыпленная душа наша, смотря на эти твари, Тобою созданныя, и восходя отъ нихъ къ Тебѣ, дивному ихъ Творцу и Зиждителю: и въ этомъ заключается возрожденіе и истинная крѣпость наша.

Глава 2.

Пусть бѣгутъ отъ Тебя нечестивцы: Ты видишь ихъ и различаешь эти тѣни и призраки; и въ то же время, все у Тебя прекрасно, одни они составляютъ позоръ и безобразіе. И чѣмъ они могли бы повредить Тебѣ? или обезславить владычество Твое, отъ неба до преисподнихъ праведное и безукоризненное? Куда имъ бѣжать отъ лица Твоего? или сокрыться отъ Тебя, чтобы не видѣть Тебя, видящаго ихъ, и въ ослѣпленіи своемъ оскорблять Тебя, всему, Тобою созданному, присущаго. Оскорбляя Тебя неправедно, они сами получаютъ за то праведное наказаніе: уклоняясь отъ милосердія Твоего, подпадая праведному суду Твоему и становясь жертвою собственнаго ожесточенія. Они не знаютъ, что Ты вездѣсущъ и не ограничиваешься какимъ-либо пространствомъ и присущъ даже тѣмъ, которые удаляются отъ Тебя. Итакъ, этимъ нечестивцамъ самимъ надлежитъ обратиться и взыскать Тебя; ибо не Ты оставилъ созданіе свое, а они уклонились отъ Творца своего. Пусть они обратятся и взыщутъ Тебя; Ты же всегда готовъ на ихъ зовъ, будучи присущъ сердцу ихъ, сердцу людей исповѣдающихся Те/с. 91/бѣ, обращающихся къ Тебѣ и оплакивающихъ въ объятіяхъ Твоихъ пагубныя заблужденія прежнихъ путей своихъ. Ты охотно отираешь слезы ихъ, а они еще болѣе плачутъ, и плача радуются, потому что Ты, Господи, не тó, что подобный намъ человѣкъ — плоть и кровь; но Ты  — Владыка, и Творецъ, и Спаситель, и Утѣшитель ихъ. Гдѣ же я былъ тогда, когда искалъ Тебя? Ты былъ предо мною; а я удалился и отъ самого себя, и не находилъ себя, тѣмъ болѣе не могъ найти Тебя.

Глава 3.

Разскажу теперь, предъ лицемъ Бога моего, о замѣчательномъ двадцать девятомъ годѣ [1] жизни моей. Въ то время прибылъ въ Карѳагенъ извѣстный епископъ манихейскій, по имени Фавстъ, этотъ могучій ловецъ діавольскій, который многихъ уловлялъ своимъ увлекательнымъ краснорѣчіемъ. Хотя я и одобрялъ его краснорѣчіе, но старался вмѣстѣ съ тѣмъ вникать въ сущность самыхъ предметовъ, которые жаждалъ познать; я обращалъ вниманіе не столько на оболочку рѣчи его, сколько на самое содержаніе его свѣдѣній, на качество той пищи, которую предлагалъ мнѣ этотъ пресловутый мудрецъ — Фавстъ. О немъ носилась молва и меня предупреждали, что онъ былъ весьма свѣдущъ во всѣхъ благородныхъ наукахъ, и особенно въ свободныхъ образованный. Такъ какъ я много перечиталъ философскихъ сочиненій и затвердилъ ихъ основныя положенія, то кое-что изъ нихъ я сталъ сравнивать съ тѣми вымыслами манихейскими, которые предлагались мнѣ во всемъ обиліи. И что же? Мнѣ показалось болѣе заслуживающимъ вниманія и вѣроятія предъ ученіемъ манихейскимъ то, чему учили эти философы, которые толико возмогоша вѣдѣти, что возмогли уразу/с. 92/мѣти вѣкъ (saeculum — этотъ міръ съ его преходящими твореніями), хотя Самаго Творца и Владыку сихъ не обрѣли (Прем. XIII, 9). Ибо Ты великъ и высокъ надъ всѣмъ и всѣми, Господи, и на смиренныхъ призираешь; на горделивыхъ же издалеча смотришь (Псал. XCVI, 9; CXII, 4-6; CXXXV, 5; CXXXVII, 6): Ты доступенъ только для сокрушенныхъ и смиренныхъ сердцемъ; смиреннымъ только даешь благодать Свою, а гордымъ противишься (Іак. IV, 6; 1 Петр. V, 5); Ты для гордыхъ непостижимъ, хотя бы они, при пытливой любознательности своей, сосчитали звѣзды и песокъ, измѣрили планетныя сферы и изслѣдовали пути свѣтилъ небесныхъ.

Все это изслѣдываютъ они природнымъ умомъ своимъ, который Ты даровалъ имъ; многія сдѣланы ими открытія. Такъ они предсказали впередъ на многіе годы затменія солнца и луны, и не обманулись въ вычисленіяхъ своихъ; какъ предсказано ими, такъ и сбылось: они опредѣлили намъ правила и законы, руководствуясь которыми мы знаемъ напередъ, въ какой годъ, и въ какой мѣсяцъ года, и въ какой день мѣсяца, и въ какой часъ дня, и какъ велико будетъ затменіе луны или солнца; и сбывается по писанному. Люди, непосвященные въ эти тайны, удивляются и приходятъ въ изумленіе; а имѣющіе ясныя познанія объ этомъ и знакомые съ наукою о звѣздномъ небѣ восхищаются, приходятъ въ восторгъ и впадаютъ въ высокомѣрную кичливость. Но по преступной гордости, отступая и удаляясь отъ Твоего свѣта, хотя предусматриваютъ задолго будущее затменіе солнца, но въ настоящемъ не видятъ собственнаго потемнѣнія. А все это отъ того, что не съ благоговѣніемъ, не со страхомъ Божіимъ, не съ должнымъ благочестіемъ испытуютъ, откуда они получили этотъ умъ, коимъ все познаютъ и изслѣдываютъ. И обрѣтая Тебя, какъ Творца, не ввѣряютъ Твоему хранительному о тваряхъ промыслу; но, пересоздавъ себя по своему, перестаютъ жить для Тебя и подобно птицамъ небеснымъ возлетаютъ горѣ, подобно рыбамъ морскимъ, преходящимъ стези морей, пытливо изслѣдываютъ бездны, и подобно травояд/с. 93/нымъ животнымъ наслаждаются тучными пажитями, такъ что Ты, Боже, огнь поядающій, сокрушаешь смертныя ихъ заботы, возсозидая ихъ къ безсмертію.

Но они не познали истиннаго пути, не познали Слова Твоего, коимъ Ты сотворилъ все — и то, что составляетъ предметъ ихъ вычисленій, и ихъ самихъ, углубляющихся въ эти вычисленія, и тотъ умъ, посредствомъ котораго они выводятъ свои вычисленія, и тѣ самые выводы или законы, Тобою же предуставленные, надъ уясненіемъ коихъ трудятся; и разуму Твоему нѣсть числа (Псал. CXLVI, 5). Самъ же Единородный (Христосъ Іисусъ) содѣлался для насъ премудростію отъ Бога, и праведностію, и освященіемъ (1 Кор. I, 30); и, будучи Богомъ, содѣлался для насъ же человѣкомъ (1 Тим. II, 5), называя Себя любимымъ именемъ Сына человѣческаго (во многихъ мѣстахъ у евангелистовъ), и заповѣдалъ давать дань Кесарю (Матѳ. XXII, 21). Не познали они сего пути, коимъ надлежало имъ нисходить отъ своей гордыни къ Его смиренію, чтобы чрезъ Него вознестись къ Нему. Не познали они сего пути, считая себя превыше звѣздъ, и думая о себѣ, что они такъ же свѣтлы и чисты, какъ звѣзды; и вотъ ниспали на землю, и омрачилось неразумное ихъ сердце. Много они говорятъ истиннаго о твореніи, но самой Истины — Творца тварей не обрѣтаютъ, потому что не благочестно взыскуютъ Его: а если и обрѣтаютъ, то, познавъ Бога, не прославили Его, какъ Бога, и не возблагодарили, но осуетились въ умствованіяхъ своихъ и омрачились въ сердцахъ своихъ: называя себя мудрыми, обезумѣли, приписавъ себѣ то, что Тебѣ принадлежитъ, и въ совершенномъ ослѣпленіи дерзаютъ даже приписывать Тебѣ то, что собственно принадлежитъ имъ, то есть, свою ложь усвояютъ Тебѣ, сущей Истинѣ, и славу нетлѣннаго Бога измѣняютъ въ образъ, подобный тлѣнному человѣку, и птицамъ, и четвероногимъ, и пресмыкающимся; и такимъ образомъ перемѣняютъ /с. 94/ истину Твою въ ложь, поклоняются и служатъ твари, а не Творцу (Рим. I, 21-25).

Много однако же истиннаго въ природѣ узналъ я отъ философовъ, и находилъ у нихъ удовлетворительныя объясненія относительно чиселъ и временъ года, и самаго положенія звѣздъ; все это сравнивалъ я съ словами сумасброднаго манихея, который премного объ этихъ предметахъ писалъ и болталъ. Но я не находилъ у него сколько-нибудь удовлетворяющихъ объясненій ни для, такъ называемыхъ, солнцестояній или солнцеповоротовъ, во время которыхъ бываютъ одинъ разъ самые большіе дни и самыя меньшія ночи, а въ другой разъ, наоборотъ, самые меньшіе дни и самыя большія ночи, ни для средняго между этимъ времени, когда бываютъ дни и ночи равны между собою, т. е., такъ называемое, равноденствіе, ни для затменій свѣтилъ, ни вообще относительно всѣхъ подобныхъ тому вопросовъ, которые такъ удовлетворительно разрѣшаются въ сочиненіяхъ философовъ. Здѣсь я, такъ сказать, противъ воли убѣждался силою философскихъ доводовъ; а тамъ въ этихъ несвязныхъ и невѣжественныхъ вымыслахъ манихейскихъ, провѣренныхъ имѣвшимся уже у меня запасомъ познаній, я не могъ прійти ни къ какому убѣжденію, кромѣ того положитольнаго заключенія, что ученіе манихейское, по своей неосторожности, далеко не похоже на ученіе мыслящихъ философовъ.

Глава 4.

Неужели же тотъ, кто обогатился подобными знаніями, тѣмъ самымъ пріятенъ и угоденъ Тебѣ, Господи Боже, источникъ всякой истины? О, несчастенъ тотъ человѣкъ, который все это знаетъ, но Тебя не знаетъ; напротивъ того, блаженъ тотъ, кто Тебя знаетъ, хотя бы ничего этого не зналъ! А кто и Тебя и все это позналъ, тотъ еще блаженнѣе, но не вслѣдствіе богатства своихъ знаній, а потому только, что Тебя знаетъ, если, познавая Тебя, прославляетъ Тебя, какъ Бога, /с. 95/ принося Тебѣ благодареніе, и не вдается въ суету своихъ помышленій. Такъ, кто сознательно владѣетъ плодовитымъ деревомъ и съ благодарностію къ Тебѣ, какъ къ Творцу, пользуется его плодами, тотъ хотя бы и не зналъ того, насколько локтей возвышается оно надъ поверхностію земли, насколько углубляется внутри земли, безспорно блаженнѣе того, кто знаетъ его мѣру и перечислилъ всѣ вѣтви его, но не владѣетъ имъ и не позналъ Творца его, чтобы возлюбить Его. То же должно сказать и о вѣрующихъ сынахъ Божіихъ, коимъ предоставленъ весь міръ съ его богатствами (Прит. XVII, 6), такъ что они, ничего не имѣя, всѣмъ обладаютъ (2 Кор. VI, 10), пребывая въ Тебѣ, коему все служитъ. Нужды нѣтъ, если они не знаютъ даже и того, что такое полярные круги. Безразсудно сомнѣваться въ томъ, что эти сыны Божіи несравненно блаженнѣе сыновъ человѣческихъ, которые хлопочутъ объ измѣреніи неба, исчисленіи звѣздъ, взвѣшиваніи стихій, а не заботятся о познаніи Тебя, Который расположилъ все мѣрою и числомъ и вѣсомъ (Прем. XI, 21).

Глава 5.

Но кому нуженъ какой-нибудь манихей, разсуждающій о томъ, безъ познанія чего можно познать благочестіе? Ты Самъ сказалъ человѣку: се благочестіе есть премудрость (Іов. XXVIII, 28), которой можно и не познать при всѣхъ научныхъ познаніяхъ; а кто и въ научныхъ познаніяхъ не твердъ, и, не смотря на это, безстыдно принимаетъ на себя званіе учителя, для того эта премудрость и вовсе недоступна. Ибо проповѣданіе научныхъ познаній, хотя бы они и заключали въ себѣ истину, есть суета мірская; а благочестіе состоитъ въ исповѣданіи Тебя и поклоненіи Тебѣ. Поэтому еретики эти, уклонившіеся отъ истиннаго пути, такъ много распространяясь о постороннихъ для нихъ предметахъ, въ которыхъ не имѣютъ твердыхъ познаній, бывъ уличены въ невѣжествѣ своемъ знато/с. 96/ками науки, тѣмъ самымъ несомнѣнно изобличаютъ себя въ подобномъ же невѣжествѣ и по отношенію къ таинственнымъ предметамъ религіознаго знанія и подрываютъ всякое къ себѣ довѣріе. А между тѣмъ они такъ высокомѣрны и самоувѣренны, что, по ихъ мнѣнію, Духъ Святый, Утѣшитель, Учитель и Руководитель всѣхъ вѣрующихъ въ Тебя, лично пребываетъ въ нихъ во всей полнотѣ. Поэтому, когда уличаютъ манихеевъ въ невѣрности и даже ложности высказываемаго ими ученія о небѣ и звѣздахъ, о движеніи солнца и луны, не говоря уже о томъ, что все это и не относится къ религіи; то святотатственная дерзость ихъ простирается до того, что они, проповѣдуя о томъ, чего сами не понимаютъ, и при томъ проповѣдуя ложь, тѣмъ не менѣе съ сумасбродною суетностію гордости всѣ дѣйствія свои рѣшаются приписывать личности божественной, въ нихъ будто бы пребывающей.

Когда я слышу кого-либо изъ собратовъ христіанъ, ошибающагося въ сужденіяхъ своихъ о научныхъ предметахъ, то я терпѣливо и снисходительно смотрю на него и не считаю даже для него вреднымъ, если онъ, положимъ, и не знаетъ чего-нибудь о свойствахъ какихъ-либо твореній, но въ то же время о Тебѣ, Господи, Творцѣ вселенной, не мыслитъ ничего недостойнаго и не вѣритъ тому. А вредно ему будетъ то, если онъ вообразитъ себѣ, что научныя познанія составляютъ неотъемлемую принадлежность ученія о благочестіи, и станетъ упорно утверждать то, въ чемъ самъ нетвердъ и чего даже вовсе не понимаетъ. Подобная слабость можетъ быть терпима въ младенчествующемъ возрастѣ вѣрующихъ, доколѣ они питаются еще молокомъ матернимъ, а не твердою пищею; когда же новый человѣкъ въ нихъ приходитъ въ мужа совершеннаго, тогда они уже вовсе не должны колебаться и увлекаться всякимъ вѣтромъ ученія (1 Петр. II, 2; 1 Кор. III, 2; XIV, 20; Ефес IV, 13. 14. 24). Но кто выдаетъ себя за учителя, вождя и руководителя для тѣхъ, которые ввѣряются его водительству, и съ дерзкою рѣшимостію требуетъ отъ своихъ послѣдователей, чтобы /с. 97/ они признавали его не за обыкновеннаго человѣка, но за Духа Твоего Святаго, и въ то же время по своему безумію и сумасбродству допускаетъ нелѣпые вымыслы съ очевидною ложью, въ которыхъ тутъ же и обличается, — такой учитель не призванный, но инудѣ прелазяй, согласитесь, не заслуживаетъ ли всякаго презрѣнія, а со стороны послѣдователей своихъ совершеннаго отреченія отъ него и его лживаго ученія? Я даже не могъ представить себѣ отчетливо, какъ можно было изъ словъ манихея (Фавста) изъяснить преемство большей и меньшей продолжительности дней и ночей, самую даже преемственность дня и ночи, ущербы и затменія свѣтилъ, и другіе тому подобные предметы, о которыхъ я читалъ въ различныхъ книгахъ; а если бы, положимъ, и можно было, то все-таки нельзя было мнѣ быть увѣреннымъ, такъ ли это въ самомъ дѣлѣ, или не такъ: между тѣмъ я долженъ былъ подчиняться его авторитету по религіозному чувству вѣры въ его святость.

Глава 6.

Въ продолженіе цѣлыхъ почти девяти лѣтъ, проведенныхъ мною среди томленій и колебаній душевныхъ подъ вліяніемъ этихъ людей (манихеевъ), я ждалъ и не могъ дождаться прибытія этого всѣми превозносимаго Фавста. Ибо другіе манихеи, съ которыми вступалъ я въ состязанія по предлагаемымъ мною вопросамъ о спорныхъ предметахъ, но отъ которыхъ не могъ получить надлежащаго рѣшенія, указывали мнѣ на Фавста, какъ на такого мудреца, съ прибытіемъ коего, при свиданіи и личномъ собесѣдованіи съ нимъ, всѣ вопросы весьма легко и самымъ удовлетворительнымъ образомъ разрѣшатся для меня, и не только предложенные мною вопросы, но и всякіе другіе; о чемъ бы ни спросилъ я, все разъяснитъ Фавстъ и на все дастъ положительные отвѣты. И вотъ онъ явился, наконецъ, и на первый разъ показался мнѣ человѣкомъ пріятнымъ и ласковымъ, съ даромъ слова увлекательнымъ, такъ что, разсуждая и о тѣхъ /с. 98/ предметахъ, о которыхъ другіе говорятъ рѣчью простою и обыкновенною, онъ старался быть сладкорѣчивымъ до того, что вдавался въ болтливую и суесловную напыщенность. Но удовлетворилъ ли моей жаждѣ любознательности этотъ, столь привѣтливый и благопристойный, мужъ, — удовлетворилъ ли этотъ знаменитый учитель потребности моей въ познаніи самыхъ предметовъ, и при томъ предметовъ существенныхъ? Много наслушался я отъ Фавста разсказовъ объ этихъ предметахъ; но сами предметы не представлялись мнѣ лучшими и болѣе истинными вслѣдствіе увлекательныхъ и краснорѣчивыхъ разсказовъ; даже сама размышлявшая объ нихъ душа не казалась мнѣ отъ того умнѣе, что представлявшее вывѣску ея лице было благовидно и выражалось витіевато. Тѣ же, которые мнѣ рекомендовали и восхваляли Фавста, были плохіе судьи и не могли давать надлежащей оцѣнки вещамъ: они считали его разумнымъ и мудрымъ потому только, что онъ увлекалъ ихъ своимъ краснорѣчіемъ. Между тѣмъ я зналъ и такихъ людей, которые не довѣряли даже истинѣ и съ подозрѣніемъ смотрѣли на нее, если она являлась въ нарядѣ слова богатомъ и роскошномъ. Но Ты, Боже мой, искусилъ уже меня дивными и непостижимыми путями; а тому, что Ты именно искусилъ и вразумилъ меня, я вѣрю потому, что истина существуетъ, и что нѣтъ иного учителя истины, кромѣ Тебя, гдѣ бы и какъ бы она ни проявлялась. Ты внушилъ мнѣ, что какъ краснорѣчіе не можетъ служить ручательствомъ за истину; такъ и простота слова не должна служить уликою во лжи: и наоборотъ, какъ истина не зависитъ отъ простоты рѣчи; такъ и ложь — отъ красоты рѣчи. Истина и ложь, или мудрость знанія и невѣжество заблужденія — это то же, говоря сравнительно, что пища полезная и пища вредная; а языкъ краснорѣчивый и не краснорѣчивый — то же, что сосуды изысканные — городскіе и простые — деревенскіе: и въ тѣхъ и въ другихъ сосудахъ равно можетъ быть предлагаема пища и того и другого рода.

/с. 99/ Страстное желаніе мое, доходившее до жадности, съ какимъ я въ продолженіе столькихъ лѣтъ ожидалъ этого человѣка, конечно, услаждалось и увлекалось патетическими и восторженными разглагольствіями; я плѣнился рѣчью этого человѣка, такъ удачно умѣвшаго облекать отвлеченныя мысли въ наружныя формы слова. Я восхищался имъ вмѣстѣ съ другими, и болѣе другихъ хвалилъ и превозносилъ его. Но для меня прискорбно было то, что въ кругу слутателей я не могъ вступить съ нимъ въ разговоръ и предложить ему свои вопросы, которые томили и безпокоили меня, не могъ побесѣдовать объ нихъ откровенно и взаимно помѣняться съ нимъ сужденіями. Когда же представилась для меня къ тому возможность, и я улучилъ время войти съ нимъ въ дружескую бесѣду, такъ что мы могли уже взаимно сообщать другъ другу свои мысли, и когда затѣмъ предложены были мною разные вопросы, которые давно уже занимали меня; то я прежде всего замѣтилъ, что этотъ человѣкъ не имѣетъ познаній въ свободныхъ наукахъ и почти незнакомъ съ ними, за исключеніемъ грамматики, и то по заведенному уже и обычному порядку. Но такъ какъ онъ читалъ нѣкоторыя рѣчи Туллія-Цицерона и очень немногія изъ сочиненій Сенеки, да при томъ кой-какія изъ художественныхъ твореній поэтовъ и произведеній своей секты, впрочемъ, такія только, которыя написаны по-латыни языкомъ краснорѣчивымъ, и такъ какъ къ тому же присоединялось ежедневное упражненіе въ разглагольствованіи, то ничего тутъ не могло быть удивительнаго, если въ немъ развилась въ высшей степени способность къ краснобайству, которое становилось у него тѣмъ заманчивѣе и увлекательнѣе, что приправлялось нѣкоторымъ остроуміемъ, растворялось привѣтливостію и вѣжливостію, а сверхъ того поддерживалось величавою и благовидною отъ природы осанкою. Такъ ли все это, какъ я припоминаю теперь, Господи Боже мой, Ты, предъ Которымъ открыта совѣсть моя? Отъ Тебя не утаится сердце мое и воспоминаніе мое не укроется отъ Тебя; ибо Ты Самъ руководилъ меня тогда неисповѣдимыми путями промысла /с. 100/ Твоего и обратилъ, наконецъ, взоръ мой на нелѣпыя заблужденія мои, выставивъ ихъ мнѣ на лицо съ тѣмъ, чтобы я ощутилъ и возненавидѣлъ ихъ.

Глава 7.

Да! Послѣ того, какъ этотъ представитель манихейства достаточно заявилъ предо мною свое невѣжество въ тѣхъ наукахъ, въ которыхъ воображали его по преимуществу свѣдущимъ, я сталъ уже отчаяваться въ томъ, чтобы онъ могъ мнѣ разрѣшить тѣ вопросы, которые занимали меня; между тѣмъ онъ могъ бы достигнуть истины благочестія и познать ее, несмотря на свое невѣжество въ наукахъ, если бы только не былъ манихеемъ. Ибо книги манихейскаго ученія наполнены нескончаемыми баснями о небѣ и звѣздахъ, о солнцѣ и лунѣ; я не могъ даже и подумать, чтобы Фавстъ въ состояніи былъ основательно разъяснить все это; мнѣ желательно было знать, есть ли какое соотношеніе между манихейскимъ ученіемъ и тѣмъ, что я вычиталъ о томъ же предметѣ изъ другихъ книгъ, и гдѣ болѣе вѣроятности, если не положительной достовѣрности. И когда я предложилъ этотъ вопросъ на обсужденіе и рѣшеніе Фавста; то онъ съ благоразумною и непритворною скромностію отозвался, что такой вопросъ не по силамъ для него, и что поэтому онъ не рѣшается входить въ разсужденіе объ этомъ предметѣ. Очевидно, что онъ чувствовалъ въ этомъ случаѣ совершенное безсиліе свое, но и не постыдился сознаться въ томъ; онъ не былъ изъ числа тѣхъ говоруновъ, съ какими мнѣ доводилось встрѣчаться, которые готовы были учительнымъ тономъ наговорить кучу словъ о подобныхъ предметахъ, и ничего не сказать о дѣлѣ. Его нельзя было упрекнуть въ безсовѣстности: совѣсть его была, если не безукоризненна въ отношеніи къ Тебѣ, то и не заслуживала положительныхъ упрековъ въ отношеніи къ нему самому. Нельзя сказать и того, чтобы онъ былъ совершенный невѣжда; ему дѣлаетъ честь то, что онъ не хотѣлъ безразсудно вдаваться въ споры о такихъ предметахъ, которые превышали /с. 101/ его силы, и я за это особенно уважалъ и цѣнилъ его. По моему, сдержанная скромность и сознаніе въ своемъ незнаніи лучше кичливой заносчивости и притязаній на знаніе: такимъ и являлся мнѣ Фавстъ при всѣхъ вопросахъ, болѣе трудныхъ и утонченныхъ.

Итакъ, когда вся надежда моя на познанія отъ ученія манихейскаго рушилась, и мнѣ ничего не оставалось ожидать отъ прочихъ учителей этой секты, послѣ того какъ и самъ именитый представитель оной оказался несостоятельнымъ въ разрѣшеніи многихъ изъ вопросовъ, занимавшихъ меня; тогда я сталъ заниматься съ Фавстомъ, по его усиленному желанію, тѣми науками, какія преподавалъ тогда юношеству въ Карѳагенѣ въ качествѣ ритора: мы занимались съ нимъ или тѣмъ, что онъ желалъ услышать отъ меня, или тѣмъ, что самъ я находилъ болѣе пригоднымъ для него по его воспріимчивости. А всѣ предположенія мои, осуществленія которыхъ думалъ я достигнуть въ средѣ этой секты, въ конецъ разстроились послѣ того, какъ я покороче познакомился съ этимъ человѣкомъ и узналъ его поближе. Впрочемъ, я не оставлялъ еще тогда совершенно этой секты: я рѣшился довольствоваться пока тѣмъ положеніемъ, въ какое поставленъ былъ уже самими обстоятельствами, доколѣ не представится что-нибудь лучшее. Такимъ образомъ тотъ самый Фавстъ, который многихъ безвыходно увлекалъ въ сѣти своихъ заблужденій, облегчилъ мнѣ выходъ изъ этихъ сѣтей, въ которыя попался было и я, положивъ тому начало безсознательно и, конечно, вопреки своему желанію. Такъ десница Твоя, Боже мой, въ сокровенныхъ путяхъ промысла Твоего, не оставляла меня; а материнская любовь родительницы моей, денно и нощно проливавшей горячія слезы въ теплыхъ молитвахъ своихъ обо мнѣ, тѣмъ самымъ приносила Тебѣ за меня умилостивительную жертву; и Ты творилъ надо мною чудныя дѣла. Ты сотворилъ все это, Боже мой; потому что отъ Господа стопы человѣку исправляются, и пути его восхощетъ зѣло (Псал. /с. 102/ XXXVI, 23). Да и кто иной можетъ подать спасеніе, кромѣ Твоей десницы, возсозидающей то, что Ты сотворилъ?

Глава 8.

Итакъ, въ путяхъ промысла Твоего обо мнѣ положено было, чтобы я задумалъ отправиться въ Римъ и заняться тамъ преподаваніемъ тѣхъ же предметовъ, какіе преподавалъ въ Карѳагенѣ. Откуда родилась у меня эта мысль? не умолчу и объ этомъ повѣдать Тебѣ; ибо и тутъ я долженъ усматривать и прославлять всю глубину Твоихъ сокровенныхъ путей и всегдашнее Твое отеческое промышленіе. Отправился я въ Римъ не потому, чтобы имѣлъ тамъ въ виду большія выгоды и большія почести, какъ увѣряли меня подававшіе къ тому совѣтъ друзья мои, чѣмъ и самъ я, конечно, не пренебрегалъ въ то время; но главнымъ образомъ и почти исключительно побудило меня къ перемѣнѣ мѣста то обстоятельство, что тамъ, т. е. въ Римѣ, какъ слышалъ я, воспитаніе юношества шло спокойнѣе и правильнѣе, и въ школьной дисциплинѣ больше было порядка и строгости, такъ-что никто не могъ входить въ школу безъ вѣдома учителя, а допускались только тѣ, которые имѣли отъ него дозволеніе. Напротивъ того, въ Карѳагенѣ школьники отличались чрезмѣрнымъ своевольствомъ, доходившимъ до безобразія. Самовольно и безъ разбору вторгались они въ школы, съ безстыдствомъ и наглостію, подобно горячечнымъ и неистовствующимъ, нарушали порядокъ, вводимый учителемъ между учениками для лучшихъ успѣховъ въ наукахъ. Много дѣлали школьники оскорбленій самыхъ грубыхъ, за которыя надлежало бы преслѣдовать ихъ судебнымъ порядкомъ, если бы обычай не покровительствовалъ имъ; и тѣмъ гибельнѣе для нихъ было то, что они смотрѣли на свои поступки, какъ на нѣчто позволительное, тогда какъ по Твоему вѣчному закону эти поступки никогда не могутъ быть позволительными, и считали ихъ неподлежащими наказанію, тогда какъ наказывались за нихъ самымъ ослѣпленіемъ своимъ и гораздо болѣе стра/с. 103/дали, нежели дѣйствовали. Такимъ образомъ, сдѣлавшись учителемъ, я долженъ былъ смотрѣть сквозь пальцы на такое поведеніе школьниковъ, которое мнѣ не нравилось, и котораго я избѣгалъ, будучи ученикомъ [2]: это-то и заставило меня перемѣнить мѣсто своего пребыванія и перейти туда, гдѣ, по свидѣтельству очевидцевъ, подобныхъ безпорядковъ не совершалось. Ты же, Господи, прибѣжище мое и доля моя на землѣ живыхъ (Псал. XC, 2; CXLI, 6), при такой перемѣнѣ мѣстопребыванія моего, имѣлъ въ виду душевное спасеніе мое: съ этою цѣлію Ты оттолкнулъ меня отъ Карѳагена и привлекалъ къ Риму, — и все это дѣлалъ Ты чрезъ людей, любившихъ только временную жизнь, но не помышлявшихъ о жизни безсмертной, вѣчной, и отъ того вращавшихся въ суетѣ суетствій; для исправленія путей моихъ Ты воспользовался и этими людьми и моею перемѣнчивостію въ мысляхъ и дѣйствіяхъ съ непостижимою для насъ сокровенностію. Ибо и тѣ, которые возмущали покой мой, были помрачены страшнымъ сумасбродствомъ; и тѣ, которые манили меня къ чему-то иному, помышляли о земной только суетѣ. Что же касается до меня, то самъ я, когда тяготило меня дѣйствительное горе на одномъ мѣстѣ, проникался ненавистію къ этому мѣсту я стремился въ другое, гоняясь за призракомъ счастія.

Но существенная причина, по которой я долженъ былъ оставить одно мѣсто и идти въ другое, была извѣстна только Тебѣ, Господи; Ты не открывалъ этого ни мнѣ, ни даже матери моей, которая неутѣшно плакала при отъѣздѣ моемъ и провожала меня до самаго моря. И когда она упорно удерживала меня здѣсь, такъ что рѣшилась или возвратить меня назадъ или слѣдовать за мною; то я обманулъ ее. Я притворился, что не могу оставить друга моего, доколѣ онъ, съ наступленіемъ попутнаго вѣтра, не отплыветъ. Рѣшившись солгать /с. 104/ предъ матерью (и какою матерью!), я ушелъ. И это Ты допустилъ изъ милосердія Твоего ко мнѣ и матери моей, охраняя меня, преисполненнаго всякихъ нечистотъ, со дня плаванія моего по водамъ морскимъ до дня омовенія моего отъ этихъ нечистотъ водою благодати Твоей въ купели св. крещенія; тѣмъ самымъ, по совершеніи сего таинства, Ты прекратилъ и потоки матернихъ слезъ, коими она ежедневно орошала землю, при молитвахъ за меня предъ Тобою. Такъ какъ мать моя не хотѣла безъ меня возвратиться домой и ни на минуту не рѣшилась оставлять меня, то я едва убѣдилъ ее провесть наступавшую ночь въ ближайшемъ къ кораблю нашему домѣ блаженной памяти Кипріана. Между тѣмъ въ ту же ночь самъ тайно уѣхалъ: а она осталась въ слезахъ и молитвѣ [3]. О чемъ же она молилась, чего просила у Тебя, Боже мой, съ такою скорбію оплакивая меня? не о томъ ли, чтобы Ты воспрепятствовалъ моему плаванію и не разлучалъ ее со мною? Но Ты судилъ иначе. Ты не внялъ тому, чего она просила въ то время, творя со мною то, къ чему стремились всегдашнія ея желанія. Подулъ вѣтеръ понатужилъ паруса корабля, и — берегъ скрылся отъ взоровъ нашихъ. На слѣдующее утро, узнавъ объ отъѣздѣ моемъ, мать отъ печали пришла въ такое разстройство, что съ жалобными стонами и воплями непрестанно обращалась къ Тебѣ въ негодованіи на меня; но Ты не внималъ ей: ибо Ты и меня исторгалъ изъ омута страстей моихъ съ тѣмъ, чтобы навсегда положить имъ конецъ, и ее вразумлялъ праведнымъ наказаніемъ скорбей за ея плотское пожеланіе. Она любила, какъ мать, видѣть меня всегда предъ собою; но любовь ея на этотъ разъ превышала мѣру: она не знала, какія радости готовишь Ты ей изъ моего отсутствія. Не знала; поэтому плакала и рыдала, и этимъ об/с. 105/личала и въ себѣ наслѣдственное достояніе Евы — въ печаляхъ и воздыханіяхъ имѣть то, что рождала въ болѣзняхъ (Быт. III, 16; IV, 1). Впрочемъ, принесши жалобу предъ Тобою на мой обманъ и жестокій поступокъ съ нею, она снова обратилась къ Тебѣ съ тѣми же мольбами за меня, какъ и прежде, и возвратилась въ домъ одна, а я былъ уже на пути въ Римъ.

Глава 9.

Между тѣмъ вскорѣ постигаетъ меня тяжелая болѣзнь. Я находился уже на пути къ праотцамъ, неся съ собою все зло, какое совершилъ и противъ Тебя, и противъ себя, и противъ другихъ, множество тяжкихъ грѣховъ моихъ, кромѣ первороднаго грѣха, отъ котораго всѣ мы умираемъ во Адамѣ. Ибо ничего Ты мнѣ не простилъ, ни отъ чего не оправдалъ во Христѣ; не убилъ Онъ во мнѣ на крестѣ Своемъ той вражды, въ которую поставили меня грѣхи мои въ отношеніи къ Тебѣ. Да и какъ могъ Онъ убить ее на крестѣ воображаемомъ только, а не дѣйствительномъ, посредствомъ вымысловъ и мечтаній, какъ я тогда думалъ и вѣрилъ? Насколько ложною и невѣроятною представлялась мнѣ смерть плоти Его, настолько истинною и несомнѣнною была смерть души моей; и какъ дѣйствительна была смерть плоти Его, такъ фантастична и призрачна была жизнь души моей, которая не вѣрила тому. И когда лихорадочные припадки мои стали усиливаться такъ, что со мною дѣлалось хуже и хуже, то я стоялъ уже на пути погибели. Куда мнѣ слѣдовало бы идти, если бы я въ то время отошелъ изъ сего міра, какъ не въ геенну на адскія мученія за свои дѣла, по непреложной истинѣ Твоихъ уставовъ? Между тѣмъ мать моя ничего этого не знала, а только молилась за меня вдали отъ меня. Ты же, Вездѣсущій, и ее выслушалъ и меня помиловалъ на тѣхъ различныхъ мѣстахъ, гдѣ мы находились; тѣлесныя силы мои возстановились, но окаянная душа моя все еще оста/с. 106/валась больна и нуждалась въ исцѣленіи. Ибо и во время столь опасной болѣзни своей я не желалъ спасительнаго крещенія Твоего; видно, лучше былъ я въ дѣтствѣ, когда при подобныхъ обстоятельствахъ, настоятельно требовалъ себѣ отъ благочестивой матери св. крещенія, какъ о томъ упомянуто уже мною въ этой исповѣди [4]. Но я выросъ на позоръ себѣ, въ безуміи своемъ издѣваясь надъ средствами Твоего врачеванія; дважды могъ я умереть въ такомъ душевномъ состояніи, но Ты не допустилъ меня до этого. Если бы сердце матери моей поражено было такимъ ударомъ, то она не перенесла бы его. Какъ горячо она любила меня, насколько предпочитала духовное мое возрожденіе рожденію плотскому, какъ усердно заботилась о моемъ вѣроученіи, — я не могу вполнѣ высказать всего этого.

Не могу и представить себѣ, какъ перенесла бы она такой ударъ, если бы моя преждевременная смерть поразила любящую душу ея. Куда дѣвалось бы столько слезъ и молитвъ, частыхъ и почти безпрерывныхъ? Имъ негдѣ было быть какъ только у Тебя; ибо всѣ онѣ къ Тебѣ возсылались. И неужели Ты, Боже всякаго милосердія, отринулъ бы сердце сокрушенное и смиренное вдовицы чистой и трезвенной, часто подававшей милостыни, покорно служившей святымъ Твоимъ, ни одного дня не оставлявшей жертвенника Твоего безъ приношенія, двукратно въ день, утромъ и вечеромъ, посѣщавшей церковь Твою, не для старушечьихъ разсказовъ и суетной болтовни, по для того, чтобы слушать слово Твое и молиться Тебѣ? Неужели Ты, украсивши ее своими благодатными дарами, пренебрегъ бы слезы ея, коими она просила у Тебя не золота и серебра, или какого-нибудь тлѣннаго блага, а спасенія души сыну своему? О, нѣтъ, нѣтъ, Господи! Ты никогда не оставлялъ ее, всегда внималъ ей и сотворилъ то, чему надлежало быть по предуставленному порядку Твоего предопредѣленія. Быть не могло, чтобы она обманулась въ тѣхъ видѣніяхъ и отвѣтахъ Твоихъ, о кото/с. 107/рыхъ я разсказалъ выше [5], и другихъ запечатлѣнныхъ молчаніемъ и хранимыхъ въ преданной Тебѣ душѣ ея: въ непрестанныхъ молитвахъ ея вышеупомянутыя видѣнія служили для нея какъ бы залогомъ и рукоприкладствомъ (chirographum) со стороны Твоей въ неложности ея надеждъ. По безконечному милосердію Своему, Ты благоволишь даже въ обѣщаніяхъ Своихъ быть должникомъ тѣхъ, коимъ Самъ прощаешь всѣ долги.

Глава 10.

Итакъ, Ты воздвигъ меня отъ этой болѣзни и сохранилъ жизнь сыну рабы Твоей, въ то время пока только тѣлесную, чтобы впослѣдствіи даровать мнѣ жизнь лучшую, духовную, вѣчную. Между тѣмъ и въ Римѣ я завязалъ знакомство съ этими пустосвятами, обманщиками: я не только принадлежалъ къ слушателямъ, въ числѣ коихъ былъ и тотъ манихей, въ домѣ котораго я остановился, проболѣлъ и наконецъ выздоровѣлъ; но имѣлъ доступъ даже и къ такъ называемымъ избраннымъ (electi). Мнѣ все грезилось ученіе этихъ лгуновъ, что «когда мы грѣшимъ, то это не мы грѣшимъ, а грѣшитъ въ насъ, не знаю, какая-то другая природа»; моей гордости нравилось слагать вину съ себя на что-то другое; и когда я дѣлалъ какое-нибудь зло, то не признавалъ себя виновнымъ, чтобы Ты исцѣлилъ душу мою, согрѣшившую предъ Тобою, но любилъ извинять ее и обвинять, не знаю, что-то другое, что во мнѣ было и не составляло меня. На самомъ же дѣлѣ я представлялъ собою цѣлое, а нечестіе мое раздѣляло меня противъ меня: и тѣмъ хуже было для меня, что я не считалъ себя грѣшникомъ, и Ты, Всемогущій Боже, вопреки Твоему всемогуществу, являлся какъ-бы побѣжденнымъ во мнѣ къ моей погибели, а не я Тобою ко спасенію моему [6]. Итакъ, /с. 108/ Ты еще не полагалъ, Господи, храненія устомъ моимъ, и двери огражденія о устнахъ моихъ, да не уклонится сердце мое въ словеса лукавствія, непщевати вины о грѣсѣхъ съ человѣки дѣлающими беззаконіе, и посему-то я до сихъ поръ еще входилъ въ общеніе со избранными ихъ (Псал. CXL, 3-4).

Но потерявъ, наконецъ, всякую надежду на какой-либо успѣхъ въ ложномъ ученіи манихеевъ, я сталъ уже относиться холодно и даже съ пренебреженіемъ къ тому, чѣмъ прежде думалъ удовлетвориться за отсутствіемъ чего-нибудь лучшаго. Я сталъ думать, что едва ли не умнѣе всѣхъ были тѣ философы, которые во всемъ сомнѣвались, утверждая, что человѣкъ не можетъ постигнуть истины. Этихъ философовъ называютъ академиками. И я соглашался съ ними, хотя цѣли ученія ихъ и не постигалъ; такъ по крайней мѣрѣ чувствовалъ я себя тогда [7]. Тутъ открыто сталъ я сдерживать довѣрчивость хозяина своего къ тѣмъ вымысламъ, какими наполнялись книги манихейскія, и которымъ онъ вполнѣ вѣрилъ. При всемъ томъ, я болѣе сближался съ манихеями, чѣмъ съ другими обитателями Рима не манихеями. И хотя я уже не защищалъ манихейской ереси съ прежнимъ жаромъ и воодушевленіемъ; однако близкое знакомство мое съ манихеями, наполнявшими Римъ, охладило во мнѣ ревность къ изысканію истины, особенно послѣ того, какъ я, предубѣжденный манихеями, уже не надѣялся найти ее въ церкви Твоей православной, Господи неба и земли, Творецъ всего видимаго и невидимаго. Тѣмъ не менѣе все-таки казалось мнѣ достойнымъ и постыднымъ вѣрить, чтобы Ты такъ же, какъ и мы, былъ человѣкообразенъ и ограничивался тѣлесными очертаніями членовъ. Между тѣмъ главная и едва ли не единственная причина за/с. 109/блужденія моего въ томъ именно и состояла, что я, разсуждая о Богѣ моемъ, мыслилъ о Немъ не иначе, какъ подъ условіями тѣлесности, и никакъ не могъ освободиться отъ чувственныхъ понятій и представленій, потому что ничего не могъ представить себѣ въ другомъ видѣ.

И воображаемую мною субстанцію зла представлялъ я также облеченною въ нѣкоторое вещество мрачное и безобразное, или болѣе грубую матерію, какъ земля, или болѣе тонкую, какъ воздухъ; злое существо или этотъ злой духъ (mens maligna) представлялось имѣющимъ вліяніе на все въ мірѣ. Но по благоговѣйному чувству я не могъ допустить, чтобы Ты, благій Боже, сотворилъ злое существо; поэтому лучшимъ казалось мнѣ допустить двѣ субстанціи, взаимно отъ вѣчности противоположныя, т. е., два вѣчныя начала добра и зла, съ тѣмъ различіемъ (кромѣ существенной противоположности), что субстанцію добрую представлялъ себѣ неограниченною и безконечною, а субстанцію злую — конечною и ограниченною. И изъ этого-то пагубнаго заблужденія проистекли всѣ другія. Такъ, когда я старался перейти въ православную вѣру, то не могъ, потому что не такова была православная вѣра по моему идеалу. На мой взглядъ казалось болѣе благочестивымъ думать о Тебѣ, Боже мой, внемлющій гласу вопля моего, — что Ты хотя и имѣешь противъ Себя массу зла, но неограниченъ во всѣхъ другихъ отношеніяхъ, нежели представлять Тебя всецѣло ограниченнымъ въ воплощеніи. Мнѣ казалось лучше вѣрить, что Ты не сотворилъ никакого зла, — зла, которое я представлялъ себѣ не только какою-то субстанціею, но при томъ вещественною, такъ какъ и самую мысленную силу я считалъ, не чѣмъ инымъ, какъ тончайшею матеріею, могущею проникнуть всюду; я хотѣлъ лучше ограничивать область Твоей творческой дѣятельности, нежели думать, что природа зла, какъ я понималъ ее тогда, отъ Тебя происходитъ. Самаго же Спасителя нашего, Единороднаго Твоего, Котораго Ты ниспослалъ намъ для спасенія нашего, представлялъ я себѣ не иначе, какъ протяженіемъ или изліяніемъ отъ массы свѣтозарнѣйшаго веще/с. 110/ства Твоего; и не могъ я подумать о Немъ иначе, руководясь только своимъ суетнымъ воображеніемъ. И такому естеству Его родиться отъ Маріи Дѣвы не иначе возможно было, полагалъ я, какъ только во плоти. Пріобщиться же плоти и не оскверниться, — я не могъ себѣ этого и представить, и считалъ дѣломъ немыслимымъ. Поэтому я опасался вѣрить рожденію Его по плоти, чтобы не быть принужденнымъ вѣрить оскверненію Его плотію. Теперь безплотныя Силы Твои кротко и съ любовію усмѣхнутся надо мною, когда прочтутъ эту исповѣдь; но я таковъ былъ на самомъ дѣлѣ.

Глава 11.

Послѣ того я былъ убѣжденъ, что трудно боротъся противъ манихеевъ, когда они что-либо порицаютъ въ Твоихъ Писаніяхъ: но иногда у меня раздражалось желаніе провѣрить безпристрастно всѣ спорныя мѣста съ кѣмъ-либо изъ знатоковъ въ Писаніяхъ, и узнать мысли объ этомъ людей болѣе меня свѣдущихъ. Такъ, еще въ Карѳагенѣ меня занимали публичныя бесѣды и пренія нѣкоего Гелпидія противъ манихеевъ; онъ высказывалъ такія сужденія о Писаніяхъ, что трудно было манихеямъ устоять противъ него, и отвѣты ихъ казались мнѣ слабыми. Правда, отвѣты манихеевъ были уклончивы, и вообще они избѣгали публичныхъ споровъ, и давали ствѣты большею частію наединѣ; при чемъ обыкновенно говорили, что Писанія Новаго Завѣта повреждены тѣми, которые хотѣли привить законъ іудейскій къ вѣрѣ христіанской, а между тѣмъ сами никогда не ссылались на неповрежденные экземпляры. Но матеріальный міръ сей и его чувственныя формы, отъ которыхъ я и въ мысляхъ своихъ никакъ не могъ отрѣшиться, до того подавили духъ мой, что, задыхаясь подъ ними, я не могъ уже дышать чистымъ воздухомъ животворной истины Твоей.

Глава 12.

Итакъ, я рѣшился приступить къ тому дѣлу, для котораго прибылъ въ Римъ, и сталъ заниматься преподаваніемъ реторики, /с. 111/ начавъ съ того, что на первый разъ стали собираться у меня въ домѣ нѣкоторые знакомые мнѣ слушатели; въ это самое время узнаю я, что въ Римѣ водятся другіе безпорядки, какихъ я не испытывалъ въ Африкѣ. Конечно, тѣхъ извращеній (eversiones) [8] въ училищныхъ порядкахъ, какія допускались въ Карѳагенѣ распутными юношами, въ Римѣ не было [9]. Но за то здѣсь нерѣдко случается, — стали говорить мнѣ, — что многіе молодые слушатели, чтобы не платить учителю за право слушанія, вдругъ сговариваются между собою и переходятъ къ другому учителю; это уже своего рода измѣнники, которые для денегъ готовы жертвовать справедливостію, для которыхъ деньги дороже честности. Возненавидѣла такихъ учениковъ душа моя, хотя не совершенною ненавистію; быть можетъ, еще болѣе возненавидѣлъ бы я ихъ, если бы и мнѣ пришлось потерпѣть отъ нихъ то же, что и другимъ учителямъ. Во всякомъ случаѣ безчестны такіе люди, заблуждающіеся вдали отъ Тебя, и постыдны дѣла ихъ, когда они позволяютъ себѣ такъ легкомысленно издѣваться надъ другими изъ гнуснаго корыстолюбія, которое, доставляя имъ временную выгоду, пятнаетъ ихъ навсегда; когда гоняются за скоропреходящей суетою мірскою, а оставляютъ Тебя во вѣки пребывающаго, призывающаго къ Себѣ отпадшихъ и прощающаго грѣхи возвращающейся къ Тебѣ и блудодѣйствующей души человѣческой. И теперь я ненавижу такихъ испорченныхъ и негодныхъ людей; но въ то же время готовъ и возлюбить ихъ, если только они исправятся и поставятъ себя такъ, чтобы изучаемая ими наука цѣнилась выше вознагражденія, вручаемаго учителямъ, а превыше всякой науки воздавалась честь и слава Тебѣ, Боже, какъ вѣчному началу истины, неисчерпаемому источнику добра и подателю мира безмятежнаго: тогда же я болѣе не терпѣлъ ихъ злобы изъ любви къ себѣ, нежели изъ любви къ Тебѣ желалъ имъ исправленія.

/с. 112/

Глава 13.

Между тѣмъ въ это время явились въ Римъ изъ Медіолана къ префекту римскому нарочитые послы съ просьбою указать имъ хорошаго наставника въ краснорѣчіи, снабдивъ его и открытымъ патентомъ (impertita evectione publica) [10]. Тогда я самъ началъ стараться воспользоваться этимъ случаемъ, чтобы избавиться отъ учениниковъ римскихъ, неблагодарныхъ къ своимъ учителямъ; для полученія желаемаго мѣста хлопоталъ я даже чрезъ тѣхъ самыхъ манихеевъ, въ суемудріи и лжемудріи погрязавшихъ, отъ которыхъ мнѣ рѣшительно уже хотѣлось отстать; а того и не знали мы, ни я, ни они, что тогдашній префектъ города Симмахъ уже далъ отвѣтъ, въ которомъ именно меня рекомендовалъ къ отправленію въ Медіоланъ. Такимъ образомъ я и отправился туда. Прибывъ въ этотъ городъ, я представился прежде всего Амвросію, епископу медіоланскому, извѣстному въ числѣ знаменитыхъ мужей цѣлому міру, тому просвѣщенному и благочестивому святителю Твоему, краснорѣчивыя уста коего подавали въ то время вдоволь алчущимъ пищу Твою духовную, жаждущимъ питіе Твое духовное, и страждущимъ елей радости. Ты велъ меня къ нему, Боже мой, безъ моего сознанія, для того, чтобъ онъ привелъ меня къ Тебѣ съ моимъ сознаніемъ. Отечески принялъ меня этотъ человѣкъ Божій, и съ пастырскою любовію отозвался о моемъ странствованіи, чѣмъ и внушилъ мнѣ къ себѣ любовь и довѣренность. На первый разъ я смотрѣлъ на него, какъ на человѣка только привѣтливаго и благорасположеннаго ко мнѣ, ничего не ожидая отъ него, какъ благовѣстителя истины, такъ какъ я не надѣялся уже найти ее въ церкви Твоей. Вскорѣ однако-же сталъ я слушать поученія его къ народу; но все вни/с. 113/маніе мое здѣсь ограничилось тѣмъ, что я какъ бы испытывалъ только силу ораторскаго его таланта, — дѣйствительно ли витійство его соотвѣтствовало той славѣ, какая о немъ гремѣла, и таковъ ли онъ былъ на самомъ дѣлѣ, не ниже ли и не выше ли того, какъ о немъ говорили: мнѣ казалось какъ бы рѣшеннымъ уже дѣломъ, что истины никто сказать не можетъ, тѣмъ болѣе — епископъ православный; и потому я, слушая его, обращалъ вниманіе не столько на сущность дѣла, сколько на оболочку его, не на содержаніе и смыслъ слушаемыхъ проповѣдей, а на слова. И я восхищался пріятностію и сладостію рѣчи въ устахъ Амвросія: въ ней конечно высказывалось болѣе образованности и учености; но не видно было той живости и увлекательности, какою отличалась рѣчь Фавста по своей внѣшности. За то не было никакого сравненія между ними въ отношеніи къ содержанію самыхъ предметовъ: Фавстъ, какъ зараженный лжеученіемъ манихейскимъ, и самъ заблуждался и другихъ вводилъ въ заблужденія; Амвросій же, какъ истинный христіанинъ, и самъ исповѣдывалъ здравое и спасительное ученіе, и другихъ училъ истинному пути спасенія. И хотя грѣшники, какимъ и я былъ тогда, далеко отстоятъ отъ спасенія; однако же я, слушая этого великаго святителя, сталъ мало-по-малу приближаться къ своему спасенію, самъ не замѣчая того: вмѣстѣ съ словами невольно проникала въ душу и самая истина, такъ что я становился къ ней все ближе и ближе.

Глава 14.

Когда я такимъ образомъ старался внимать не тому, чему училъ онъ (Амвросій), но — какъ училъ (ибо я уже рѣшительно отчаялся было найти путь къ Тебѣ, Боже мой, и потому безполезнымъ считалъ заботиться о томъ); тогда вмѣстѣ съ словами, которыя мнѣ нравились, проникали въ душу мою и самые предметы рѣчи, о которыхъ я не заботился. Да иначе и быть не могло. Такимъ образомъ, открывая сердце для краснорѣчія /с. 114/ его, я въ то же время сталъ ощущать въ душѣ своей болѣе и болѣе и силу истины. И прежде всего мнѣ представилось, что дѣло само за себя можетъ постоять, то есть, что вѣра каѳолическая, которую прежде я считалъ беззащитною противъ возраженій манихейскихъ, можетъ бороться противъ нихъ съ честію: особенно сталъ я сознавать это въ то время, когда многія трудныя мѣста (aenigmata) Ветхаго Завѣта, особенно представленныя въ образахъ, одно за другимъ разрѣшались для меня проповѣдникомъ; эти-то образцы и убивали меня духовно, когда я понималъ ихъ буквально. Прослушавши объясненіе многихъ такихъ мѣстъ изъ книгъ Ветхаго Завѣта, я сталъ уже упрекать себя за свое прежнее отчаяніе, и началъ выходить изъ того безнадежнаго положенія, въ которомъ находился доселѣ, касательно достоинства закона и пророковъ, то есть, я пересталъ уже вѣрить, что порицателямъ Писанія ничего нельзя противопоставить равносильнаго. Впрочемъ, это еще не значило, чтобы я рѣшился уже принять каѳолическую вѣру; она могла имѣть ученыхъ толкователей и защитниковъ своихъ, которые въ состояніи говорить много и разумно противъ возраженій на нее, но отсюда еще не слѣдовало, чтобы нужно было осуждать то, чего я держался: ибо доказательства и съ той и съ другой стороны могли быть равносильны. Такимъ образомъ я не считалъ уже православной вѣры побѣжденною, но и не признавалъ еще ее побѣдительницею.

Съ этого-то времени я сталъ напрягать всѣ силы ума, чтобы найти непреложныя доказательства противъ лживости манихейской и утвердиться въ православномъ ученіи рѣшительною побѣдою надъ манихеями. И если бы я могъ тогда правильно понимать субстанцію духа; то всѣ ухищренія манихейскія тотчасъ разрѣшились бы въ прахъ, и я не медля выбросилъ бы изъ головы своей всѣ эти вымыслы и нелѣпости, но я не могъ еще достигнуть этого. Впрочемъ, что касается до міра чувственнаго и вообще чувственной природы, то объ этомъ много находилъ я болѣе вѣроятнаго у философовъ, когда прилежно /с. 115/ размышлялъ самъ съ собою, читая и сличая ихъ ученія. Итакъ, дѣло кончилось пока тѣмъ, что, сомнѣваясь во всемъ подобно академикамъ, я рѣшился только оставить манихеевъ: предпочитая имъ въ періодъ своего скептицизма многихъ философовъ, я нисколько не колебался уже совершенно отстать отъ секты манихейской. Но въ то же время и философамъ, не находя у нихъ спасительнаго имени Христа, не хотѣлъ и не могъ я всецѣло ввѣрить врачеваніе болѣзненной души своей. Такимъ образомъ я рѣшился пребывать оглашеннымъ въ православной церкви, которой ввѣрили меня родители мои и которой принадлежалъ я съ самаго дѣтства [11], до тѣхъ поръ, пока что-нибудь не откроетъ мнѣ пути вѣрнаго и несомнѣннаго.

Примѣчанія:
[1] Съ началомъ этого года совпадаетъ конецъ тѣхъ девяти лѣтъ пребыванія Августина въ манихействѣ, о которыхъ говорено было въ предыдущей книгѣ, какъ это видно по ходу разсказа.
[2] См. книг. III, глав. 3.
[3] Illa autem remansit orando et flendo; въ манускриптахъ же и въ другихъ изданіяхъ большею частію значится non mansit, что даетъ смыслъ тексту такой: но она все-таки не оставляла меня слезными молитвами своими.
[4] См. книга I, глава 11.
[5] См. книга III, гл. 11 и 12.
[6] По лжеученію манихейскому допускалось, что въ человѣкѣ боролась часть божества съ природою зла, такъ-какъ манихеи допускали два вѣчныя начала — добра и зла.
[7] Это была пора чистаго скептицизма для Августина. Умъ его сталъ теряться въ недоумѣніяхъ, безъ надежды найти что-нибудь положительно-истинное и неизмѣнно-твердое. Въ такомъ состояніи духа находился онъ въ Римѣ до перемѣщенія своего въ Медіоланъ и знакомства съ святителемъ Амвросіемъ.
[8] См. книг. III, глава 10.
[9] См. глава 8, книга V.
[10] Evectio, а по другимъ diploma — патентъ или дипломъ, который давалъ доступъ для публичнаго занятія подобныхъ должностей, безъ чего частному человѣку не дозволялось или по крайней мѣрѣ трудно было занимать ихъ; и на это имѣлись даже постановленія.
[11] См. книга I, глава 2.

Источникъ: Творенія блаженнаго Августина, Епископа Иппонійскаго. Часть 1: Исповѣдь (Confessiones): въ тринадцати книгахъ. (Съ біографическимъ очеркомъ.) — Изданіе 3-е. — Кіевъ: Типографія Акц. О-ва «Петръ Барскій въ Кіевѣ», 1914. — С. 89-115. [2-я паг.] (Библіотека твореній св. отцевъ и учителей Церкви западныхъ, издаваемая при Кіевской Духовной Академіи, Кн. 7.)

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.