Церковный календарь
Новости


2018-10-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Отрицаніе вмѣсто утвержденія (1992)
2018-10-14 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 103-й (14 марта 1918 г.)
2018-10-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 5-я (1922)
2018-10-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 4-я (1922)
2018-10-13 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Пятьдесятъ лѣтъ жизни Зарубежной Церкви (1992)
2018-10-13 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Измѣна Православію путемъ календаря (1992)
2018-10-12 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Тайна беззаконія въ дѣйствіи (1992)
2018-10-12 / russportal
Опредѣленіе Архіер. Собора РПЦЗ отъ 13/26 октября 1953 г. (1992)
2018-10-11 / russportal
Преп. Ѳеодоръ Студитъ. Письмо къ Григорію мірянину (1908)
2018-10-11 / russportal
Преп. Ѳеодоръ Студитъ. Письмо къ Василію патрицію (1908)
2018-10-11 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 3-я (1922)
2018-10-11 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 2-я (1922)
2018-10-11 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). О постановленіяхъ II Ватиканскаго собора (1992)
2018-10-11 / russportal
Епископъ Григорій (Граббе). Докладъ о положеніи экуменизма (1992)
2018-10-10 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Соврем. экуменическое обновленчество (1992)
2018-10-10 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 102-е (12 марта 1918 г.)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 16 октября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Творенія святыхъ отцовъ и учителей Церкви

Блаж. Августинъ, еп. Иппонійскій (†430 г.)

Блаж. Августинъ, еп. Иппонійскій, знаменитый отецъ Западной Церкви, богословъ, философъ, проповѣдникъ, духовный писатель. Родился 13 ноября 354 г. въ Нумидійскомъ г. Тагастѣ въ Сѣверной Африкѣ (на территоріи совр. Алжира), въ небогатой семьѣ. Отецъ его былъ язычникомъ и только въ концѣ жизни принялъ св. крещеніе. Мать его Моника была ревностной христіанкой. Она научила блаж. Августина любить и чтить Христа, но, по обычаю того времени, онъ не былъ крещенъ въ дѣтствѣ. Получивъ воспитаніе въ языческихъ школахъ и ведя бурную, веселую жизнь, Августинъ въ молодости сильно увлекался манихействомъ (восточнымъ еретическимъ ученіемъ). По окончаніи образованія сдѣлался преподавателемъ риторики. Преподаваніе въ Карѳагенѣ не удовлетворяло Августина, и онъ направился въ Италію, въ Римъ и потомъ Миланъ, гдѣ пріобрѣлъ большую извѣстность. Въ Миланѣ онъ познакомился со свт. Амвросіемъ, еп. Медіоланскимъ, бесѣды съ которымъ производили на блаж. Августина глубокое впечатлѣніе. Въ Миланѣ произошло «обращеніе» Августина: послѣ тяжелыхъ сомнѣній, разочарованія въ своихъ юношескихъ увлеченіяхъ и сознанія великаго грѣха своего прошлаго, Августинъ принялъ крещеніе и въ 388 г. вернулся на родину. Въ 391 г. епископъ Иппонійскій Валерій посвятилъ св. Августина въ санъ пресвитера, а въ 395 г. — въ санъ епископа и назначилъ викаріемъ Иппонійской каѳедры. Послѣ смерти еп. Валеріана свт. Августинъ занялъ его мѣсто. Какъ епископъ, онъ усердно заботился о своей паствѣ, наставлялъ и утѣшалъ приходившихъ къ нему, являлся смѣлымъ заступникомъ слабыхъ передъ сильными, боролся съ язычниками и всегда стоялъ за справедливость и милосердіе въ судахъ. Мирно скончался въ Иппонѣ 28 августа 430 г. Послѣ себя оставилъ много твореній (по удостовѣренію ученика и жизнеописателя его Поссидія, число ихъ доходило до 1030), изъ которыхъ наиболѣе извѣстны: «О градѣ Божіемъ», «Исповѣдь», 17 книгъ противъ пелагіанъ и «Христіанская наука». Память блаж. Августина — 15 (28) іюня.

Творенія блаж. Августина, еп. Иппонійскаго

ТВОРЕНІЯ СВЯТЫХЪ ОТЦЕВЪ И УЧИТЕЛЕЙ ЦЕРКВИ ЗАПАДНЫХЪ,
издаваемыя при Кіевской Духовной Академіи, Книга 7-я.

ТВОРЕНІЯ БЛАЖЕННАГО АВГУСТИНА, ЕПИСКОПА ИППОНІЙСКАГО.
(Часть 1-я. Изданіе 3-е. Кіевъ, 1914).

ИСПОВѢДЬ (CONFESSIONES): ВЪ 13-ТИ КНИГАХЪ.

КНИГА ШЕСТАЯ.

Тридцатый годъ жизни блаж. Августина. Здѣсь описываетъ онъ, какъ прибыла къ нему въ Медіоланъ мать его Моника; какъ самъ онъ, вразумленный поученіями св. Амвросія, болѣе и болѣе признавалъ истину православнаго ученія, которое манихеи представляли ему въ ложномъ видѣ; тутъ же онъ неодобрительно отзывается о поведеніи друга своего Алипія и вмѣстѣ восхваляетъ добрыя качества его; далѣе изображаетъ, какъ онъ, стремясь къ лучшей жизни, вступалъ на разные пути, самъ не зная, на чемъ остановиться; наконецъ, объятый страхомъ смерти и суда, съ каждымъ днемъ воспламенялся желаніемъ вступить на путь правый и стоялъ, такъ сказать, наканунѣ своего обращенія.

Глава 1.

Упованіе мое отъ юности моей, какъ Ты оставилъ меня и куда удалился? Не Ты ли сотворилъ меня и отличилъ отъ четвероногихъ и летающихъ по воздуху? Ты создалъ меня муд/с. 116/рѣе другихъ тварей, а я ходилъ во тьмѣ по путямъ скользкимъ и опаснымъ, ища Тебя внѣ себя и не обрѣтая Бога сердца моего; я переплывалъ бездны моря, и все оставался безъ надежды найти гдѣ-либо истину. И вотъ въ это время прибыла ко мнѣ мать моя, непоколебимая въ благочестіи своемъ, слѣдовавшая за мною повсюду, и по сушѣ и по водамъ, и во всѣхъ опасностяхъ возлагавшая все упованіе на Тебя. Она и на морѣ въ опасное время ободряла даже кормчихъ, которые, въ такую пору, обыкновенно сами успокоиваютъ неопытныхъ плавателей, она увѣряла о благополучномъ достиженіи пристани, потому что Ты увѣрилъ ее въ томъ посредствомъ видѣнія. И что же? По прибытіи своемъ въ Медіоланъ, она застала меня въ крайней безнадежности познать истину. И когда услышала отъ меня, что я уже не манихей, хотя еще и не православный христіанинъ; то не показала при этомъ особеннаго удивленія, какъ будто это для нея не было неожиданностію, а только, возрадовавшись, усугубила молитвы свои ко Господу о всецѣломъ обращеніи моемъ. Она лучше меня понимала, что для меня неизбѣженъ выходъ изъ этого критическаго положенія, и спокойно ожидала, что будетъ дальше; она оплакивала меня предъ Тобою, какъ умершаго для настоящей жизни, но требующаго возстанія для жизни будущей, и мысленно какъ-бы выносила меня на одрѣ погребальномъ, чтобы Ты сказалъ сыну вдовицы: юноше, тебѣ глаголю, возстани, чтобы онъ ожилъ, сталъ говорить, и чтобы Ты отдалъ его матери его (Лук. VІІ, 12-15). Итакъ, когда она узнала о томъ, что я хотя и не позналъ еще истины, но за то пересталъ уже слѣдовать и манихейскимъ заблужденіямъ, то сердце ея трепетало отъ радости; она не страшилась уже за будущую судьбу мою: она вполнѣ уже была увѣрена, что все остальное довершишь Ты надо мною, по Своему неложному обѣщанію; и потому съ глубочайшимъ смиреніемъ и совершенною преданностію волѣ Твоей (въ отвѣтъ на мои слова, что я уже не манихей, хотя еще и не православный христіанинъ), — одушевленная вѣрою во Христа, сказала мнѣ, что она дотолѣ /с. 117/ не умретъ, пока не увидитъ меня вѣрнымъ сыномъ православной церкви [1]. Такъ говорила она мнѣ. А предъ Тобою, источникъ всякаго милосердія, она проливала обильныя слезы и возносила усердныя молитвы, чтобы Ты поспѣшилъ съ Своею помощію, разогнавъ тьму мою и просвѣтивъ свѣтомъ Своимъ мое неразуміе. Она чаще и чаще прибѣгала къ церкви и къ представителю ея самому Амвросію, за источникомъ воды текущей въ жизнь вѣчную (Іоан. IV, 14). На этого мужа она смотрѣла, какъ на ангела Божія, и отъ него она узнала, что я нахожусь хотя и въ трудномъ положеніи, но спасительномъ для меня, какъ бы на переходѣ отъ болѣзни къ выздоровленію, въ такомъ состояніи, какое врачи называютъ кризисомъ, когда больные переживаютъ самыя тяжкія минуты при переломѣ болѣзни отъ упадка къ приращенію силъ. Мать моя была вполнѣ увѣрена, что я переживаю именно такой кризисъ.

Глава 2.

По обычаю африканскихъ церквей, мать моя и здѣсь во дни поминовенія святыхъ дѣлала приношенія во храмы для общей трапезы изъ разныхъ яствъ, хлѣба и вина. Однажды, когда она явилась съ такими приношеніями, ее остановилъ привратникъ храма, и сказалъ, что епископъ запретилъ такія приношенія; тогда она такъ благоговѣйно и послушно покорилась этому распоряженію, что нельзя было не подивиться [2] ея /с. 118/ уступчивости [3]. Въ ней не было любви къ вину, которое могло бы помрачить ея душу и поселить въ ней отвращеніе къ истинѣ, какъ это нерѣдко случается со многими мужчинами и женщинами, для которыхъ похвала воздержанію и трезвости также нестерпима, какъ пьяницамъ противно питье вина съ водою. Напротивъ того, когда мать моя приносила ко храму корзину съ праздничными яствами и напитками, то все почти оставляла для общей трапезы и раздачи неимущимъ, а если и оставляла что-нибудь себѣ, то развѣ самую малость, и то раздѣляла съ близкими своими трезвенно и благоговѣйно, поелику желала не сытости плоти, но только исполненія благочестиваго долга. Когда же узнала, что знаменитый пастырь и учитель благочестія запретилъ даже людямъ трезвеннымъ устроять во храмахъ общественныя трапезы, чтобы отнять всякій поводъ къ пиршествамъ, бывшимъ предметомъ злоупотребленія для людей невоздержныхъ и напоминавшимъ собою суевѣрные обычаи язычества, то она безпрекословно покорилась волѣ святителя и вмѣсто корзины полной земными плодами стала приносить, на память мучениковъ, сердце, полное чистѣйшими обѣтами, такъ что и неимущимъ, по мѣрѣ силъ, творила подаянія и вмѣстѣ достойно чтила общеніе Тѣла Господа, (communicatio Dominici Corporis) [4], подражая страданіямъ Котораго, и св. мученики /с. 119/ были закланы и увѣнчаны. Однако же мнѣ кажется, Господи Боже мой, и я убѣжденъ въ томъ, что мать моя не такъ легко отстала бы отъ этого неправильнаго обычая, если бы запретилъ его кто-либо другой, а не Амвросій, которому она была чрезвычайно предана за его содѣйствіе моему спасенію; а ее любилъ и уважалъ Амвросій за ея примѣрно благочестивую жизнь, которую она проводила въ добрыхъ дѣлахъ, и въ неусыпномъ посѣщеніи церкви Божіей, съ горящимъ духомъ. Вотъ почему Амвросій часто, при свиданіи со мною, не могъ удержаться, чтобы не привѣтствовать меня съ тѣмъ, что я имѣлъ такую мать; а того и не зналъ, что сынъ этой матери во всемъ сомнѣвался, и вовсе не думалъ, чтобы можно было найти путь жизни.

Глава 3.

Мой духъ былъ напряженъ къ изысканію истины и мучительно томился различными недоумѣніями, по я все еще не обращался къ Тебѣ за помощію съ теплою молитвою и сердцемъ сокрушеннымъ. На самого Амвросія смотрѣлъ я, по обычаю міра сего, какъ на любимца счастія, о которомъ слава гремѣла повсюду, котораго уважали сильные земли; только безбрачіе его казалось мнѣ тяжелымъ. Но его возвышенныхъ упованій и искушеній, его внутренней борьбы и его утѣшенія въ горестяхъ, и возвышенныхъ радостей, которыми Ты, Господи, питалъ душу его, я не только не извѣдалъ еще, но и представить себѣ ясно не могъ. Равнымъ образомъ и онъ не зналъ моихъ душевныхъ потрясеній, не видѣлъ пропасти моей гибели. /с. 120/ Между тѣмъ сблизиться съ нимъ надлежащимъ образомъ, при всемъ желаніи моемъ, не могъ я, потомучто онъ былъ постоянно обремененъ множествомъ разнородныхъ сношеній съ разными лицами, нуждающимися въ его помощи. А небольшой остатокъ свободнаго времени онъ употреблялъ для укрѣпленія тѣла отдыхомъ, или души чтеніемъ. Во время чтенія, глаза его пробѣгали по страницамъ, душа размышляла, а уста безмолвствовали. Входя къ нему свободно во всякое время (ибо двери дома его для всѣхъ были открыты и докладывать о приходѣ посѣтителей не было обычая), мы всегда заставали его за чтеніемъ, и, просидѣвъ довольно времени въ молчаніи, удалялись, не смѣя нарушать его самоуглубленныхъ занятій. Мы догадывались, что ему послѣ хлопотъ по разнымъ дѣламъ въ остальное время, необходимое для возстановленія душевныхъ силъ, не хотѣлось уже ничѣмъ развлекаться; быть можетъ, онъ опасался, что при чтеніи въ слухъ ему прійдется затруднить себя неизбѣжнымъ объясненіемъ для слушателей мѣстъ темныхъ или вопросовъ запутанныхъ, для чего потребовалось бы не мало времени; быть можетъ онъ предпочиталъ читать про себя по причинѣ слабости голоса, который у него скоро уставалъ. Впрочемъ, по какимъ бы побужденіямъ Амвросій ни дѣлалъ это, побужденія его не могли быть дурными.

Какъ бы то ни было, но я не имѣлъ возможности бесѣдовать съ этимъ божественнымъ святителемъ Твоимъ о моихъ задушевныхъ вопросахъ; мнѣ приходилось только случайно слышать отъ него кое-что. Страстные порывы мои требовали немалаго досуга у того, предъ кѣмъ хотѣлъ я раскрыть душу свою, а этого-то досуга и не находилъ я у него. Мнѣ оставалось только слушать его въ храмѣ, по воскреснымъ и праздничнымъ днямъ, право правящаго предъ народомъ слово Твоея истины; слушая его съ особеннымъ вниманіемъ, я болѣе и болѣе убѣждался, что всѣ узлы коварной клеветы, сплетаемые лжеучителями противъ божественныхъ книгъ, могутъ быть распутаны. А когда слово проповѣдника коснулось однажды сотворенія человѣка /с. 121/ по образу и подобію Божію; тогда я увидѣлъ, что духовныя чада Твои, возрожденныя въ каѳолической церкви благодатію Твоею, мыслятъ о Богѣ своемъ, не какъ о существѣ ограниченномъ, матеріальномъ, но какъ о духовномъ. И хотя я тогда даже приблизительнымъ образомъ не могъ еще себѣ представить, въ чемъ состоитъ существо духа (spiritualis substantia); но за то стыдясь радовался, что я доселѣ, враждуя столько лѣтъ противъ церкви, враждовалъ собственно не противъ каѳолической вѣры, а противъ грубыхъ вымысловъ, выдаваемыхъ клеветою за ученіе христіанское. И я до того былъ безразсуденъ и нечестивъ, что позволялъ себѣ съ порицаніемъ отзываться о томъ, о чемъ не давалъ себѣ труда разсудить и испытать. А Ты, великій Боже, въ вышнихъ живый и на смиренныя призираяй, никому недоступный и всему присущій, безконечностію Котораго устраняются стѣсняющія насъ формы пространства и времени, въ Комъ духовность не ограничивается тѣлесностію, — Ты, будучи Самъ безпредѣленъ и безтѣлесенъ, хотя сотворилъ человѣка ограниченнымъ, но сотворилъ его по образу Своему.

Глава 4.

Не зная еще, въ чемъ состоитъ образъ Твой, сталъ я настоятельно доискиваться, чему должно вѣрить, и каждый разъ смиренно вопрошалъ себя, такъ ли должно вѣрить? но я не зналъ, на чемъ остановиться, и эта душевная заботливость моя тѣмъ болѣе снѣдала меня, чѣмъ болѣе стыдился я своихъ прежнихъ заблужденій, когда меня долго дурачили обѣщаніемъ положительныхъ истинъ, а я съ ребяческою вѣтренностію много болталъ о разныхъ нелѣпостяхъ, принимая ихъ за истину. А что все это была сущая ложь, въ томъ я удостовѣрился въ послѣдствіи. Можно было, впрочемъ, видѣть и тогда, что всѣ нелѣпые вымыслы, принимаемые мною за истину, не имѣли характера истины, равно какъ и всѣ обвиненія мои противъ церкви были слѣпы и безсмысленны: ибо я, не зная положительнаго /с. 122/ церковнаго вѣроученія, обвинялъ ее въ томъ, чему она вовсе не учила. Я стоялъ на распутіи, готовясь вступить на путь правый: и я радовался, Боже мой, что церковь единая, какъ тѣло вѣрующихъ въ Единороднаго Твоего (corpus Unici Tui), въ которой я въ младенчествѣ запечатлѣнъ наименованіемъ христіанина, не вдавалась въ ребяческія бредни; что ея здравое ученіе не заключало Тебя — Творца всего видимаго и невидимаго, въ предѣлы, хотя огромные, но все же отвсюду ограниченные, — въ образѣ членовъ человѣческихъ.

Я радовался и тому, что, при чтеніи писаній Ветхаго Завѣта, законъ и пророки не представлялись уже мнѣ такъ несовершенными и даже нелѣпыми, какъ прежде, когда я хулилъ святыхъ Твоихъ, хотя образъ ихъ мыслей и жизни на самомъ дѣлѣ былъ совсѣмъ не таковъ, какъ я воображалъ. Св. Амвросій часто повторялъ въ бесѣдахъ къ народу: письмя (буква) убиваетъ, а духъ животворитъ (2 Кор. III, 6), и съ жадностію внимая объясненію этихъ словъ, я сталъ убѣждаться, что они составляютъ какъ-бы ключъ къ правильному уразумѣнію того, что служило для меня камнемъ претыканія. Это апостольское начало объясненія Ветхаго Завѣта снимало покровъ заблужденія съ очей моихъ, и только горькій опытъ прежнихъ обольщеній заставлялъ меня быть крайне осторожнымъ. Мнѣ хотѣлось быть также увѣреннымъ относительно предметовъ, не подлежащихъ моимъ чувствамъ, какъ я увѣренъ былъ въ томъ, что семь и три составляютъ десять. Я не такъ былъ безразсуденъ, чтобы сомнѣваться въ подобныхъ познаніяхъ; и мнѣ хотѣлось съ такою же точностію постигнуть и друтіе предметы, не только вещественные, удаленные отъ чувствъ моихъ, но и духовные, о которыхъ я мыслилъ не духовно, а чувственно. Отъ такого недуга я могъ найти врачевство только въ вѣрѣ, которая, очистивъ душу, могла направить и мысль къ истинѣ Твоей, всегда пребывающей и никогда неизмѣняющейся. Но какъ больной, потерпѣвши отъ худаго врача, боится ввѣрить себя и хорошему; такъ было тогда и со мною: болѣзненное состояніе /с. 123/ души моей могло быть исцѣлено только вѣрою; но я боялся вѣрить, чтобы не принять ложь за истину, и противился врачеванію. Да! я противился всемогуществу Твоему, противился Тебѣ Самому, тогда — какъ Ты даровалъ противъ всѣхъ болѣзней спасительное врачевство въ вѣрѣ, сообщивъ ей въ лицѣ вѣрующихъ чудную силу.

Глава 5.

Впрочемъ, отдавая преимущество православному ученію, я сталъ уже постигать, что церковь православная, требуя вѣры тамъ, гдѣ неприложимы никакія доказательства, поступаетъ гораздо основательнѣе, нежели манихеи, которые безразсудно обѣщаютъ во всемъ положительныя знанія, но затѣмъ, не въ состояніи будучи выполнить своего обѣщанія, сами же заставляютъ вѣрить, только во имя своего авторитета, такимъ нелѣпымъ бреднямъ, что здравый разумъ не только отказывается доказывать, а положительно отвергаетъ ихъ. Когда Ты, всеблагій и премилосердый Господи, настроялъ такъ душу мою, когда я сталъ размышлять, какъ много принималъ я на вѣру такого, чего вовсе не видалъ, опираясь только на свидѣтельство другихъ, напримѣръ: сколь многому вѣрилъ въ исторіи народовъ, мѣстъ и городовъ, сколько довѣрялъ друзьямъ, врачамъ, какъ вообще считалъ обязанностію вѣрить людямъ, ибо безъ этой вѣры не могло бы существовать и самое человѣческое общество, какъ непоколебимо вѣрилъ въ свое происхожденіе отъ извѣстныхъ родителей, чего не могъ бы конечно знать, не повѣривъ по слуху, — когда такимъ образомъ размышлялъ я, то чрезъ такое размышленіе Ты убѣдилъ меня въ томъ, что подлежатъ осужденію не тѣ, которые вѣрятъ божественнымъ книгамъ, но тѣ, которые не вѣрятъ имъ, тогда какъ книги эти, по Твоему же премудрому устроенію, имѣютъ всеобщій авторитетъ. Ты внушилъ мнѣ, что не должно слушаться тѣхъ, которые стали бы говорить: откуда извѣстно, что эти книги преподаны роду че/с. 124/ловѣческому по внушенію единаго истиннаго Бога и самой истины? Тѣмъ болѣе я долженъ былъ вѣрить Твоимъ божественнымъ книгамъ, что никакія разногласія философовъ не могли заставить меня отречься отъ вѣрованія въ бытіе Твое, а равно и въ Твой божественный промыслъ надъ судьбами человѣческими.

Я вѣрилъ этому иногда тверже, иногда слабѣе, но всегда вѣрилъ и тому, что Ты существуешь, и тому, что Ты промышляешь объ насъ; хотя въ тоже время оставался въ невѣдѣніи какъ о сущности Твоего естества (de substantia tua), такъ и о ведущемъ къ Тебѣ пути. Поэтому, сознавая слабость въ достиженіи истины собственнымъ умомъ, даже свѣтлымъ и чуждымъ предразсудковъ, и чувствуя потребность въ высшемъ авторитетѣ священнаго Писанія, я сталъ положительно вѣрить, что Ты не предоставилъ бы этому Писанію столь высокаго и всеобщаго авторитета, если бы не желалъ, чтобы мы посредствомъ его вѣровали въ Тебя и познавали Тебя. Самыя несообразности, соблазнявшія меня въ Писаніи, послѣ того какъ я услышалъ правдоподобныя объясненія многихъ изъ нихъ, стали казаться мнѣ возвышенными таинствами: и по этому самому божественное Писаніе Твое являлось мнѣ тѣмъ болѣе авторитетнымъ, что оно, съ одной стороны, было доступно для всѣхъ, а съ другой, по глубинѣ сокровеннаго смысла, сохраняло печать таинственности. Однихъ привлекало къ себѣ своею общедоступностію, а другихъ приближало къ себѣ, занимая ихъ умъ возвышенностію своего смысла: и во всякомъ случаѣ пріобрѣтало себѣ болѣе послѣдователей, чѣмъ сколько могло бы быть, безъ совмѣщенія этихъ двухъ качествъ — общедоступности и таинственности. Такъ размышлялъ я, и Ты внушалъ мнѣ подобныя мысли; возсылалъ къ Тебѣ тяжелые вздохи, и Ты выслушивалъ меня; обуреваемъ былъ волнами, и Ты былъ моимъ кормчимъ, шелъ по широкому пути вѣка сего, но Ты не оставлялъ меня.

/с. 125/

Глава 6.

Я гонялся за почестями, увлекался корыстолюбіемъ, жаждалъ [удовольствій] чувственной любви; но Ты посмѣевался надъ всѣмъ этимъ. Обуреваемый страстями, я былъ въ самомъ горестномъ положеніи, но Ты являлъ ко мнѣ Свою любовь и милость, не дозволяя мнѣ предаваться наслажденіямъ, которыя болѣе и болѣе удаляли меня отъ Тебя. Виждь сердце мое, Господи, благоволившій, чтобы я воспомянулъ объ этомъ и исповѣдался предъ Тобою. Да прилѣпится къ Тебѣ душа моя, которую Ты исторгъ изъ сѣтей смерти, опутавшихъ меня съ ногъ до головы. О, въ какомъ бѣдственномъ состояніи находилась она! А Ты еще болѣе растравлялъ раны ея, съ тою благою цѣлію, чтобы она, бросивъ наконецъ все земное, обратилась къ Тебѣ, Который выше всего и безъ Котораго все — ничто, и обрѣла въ Тебѣ спасительное для себя исцѣленіе. О, какъ я бѣденъ былъ, и какимъ неожиданнымъ случаемъ далъ Ты мнѣ почувствовать бѣдность мою! Случай этотъ былъ слѣдующій. Въ тотъ самый день, когда я готовился къ произнесенію похвальнаго слова императору [5], гдѣ, по совѣту знатоковъ краснорѣчія, много употреблено было мною лести и лжи, и когда душа моя, задыхаясь отъ заботы среди убійственныхъ думъ, металась во всѣ стороны, какъ въ лихорадкѣ, — въ это время, /с. 126/ проходя по одной улицѣ медіоланской, увидѣлъ я бѣдняка-нищаго, который удивилъ меня своимъ довольнымъ видомъ, шутливостію и веселостію. Я вздохнулъ, и, обратившись къ друзьямъ своимъ, сказалъ: какъ мы несчастны! сколько мы переносимъ печалей, ничѣмъ не оставаясь довольными, собственно отъ своего неблагоразумія! Всѣ наши усилія, — говорилъ я, живо чувствуя гнетъ собственнаго своего положенія, — всѣ сокрушающія насъ заботы направлены къ тому, чтобы достигнуть невозможнаго довольства; и, увы! этотъ нищій предвосхитилъ у насъ то блаженство, котораго мы, быть можетъ, никогда не достигнемъ. И этого-то блаженства, которое нищій купилъ на свои копѣечныя подаянія, я тщетно домогался и правыми, и неправыми, но всегда для меня бѣдственными, путями, — тщетно домогался, чтобы порадовало, наконецъ, меня хотя временное счастіе. Правда, что радость и довольство нищаго не были истинны и безупречны; но и мои искательства и домогательства были тѣмъ болѣе лживы и нечисты. По крайней мѣрѣ онъ радовался своему довольству, а я страдалъ отъ недовольства; онъ наслаждался спокойствіемъ, а я не выходилъ изъ тревоги. И если бы кто захотѣлъ узнать отъ меня, въ какомъ состояніи согласился бы я лучше быть, въ радости, или въ трепетѣ, то я, конечно, предпочелъ бы радость; и опять, если бы спросили меня, чѣмъ лучше пожелалъ бы я быть, этимъ ли нищимъ, или тѣмъ самимъ, чѣмъ былъ я въ то время, то я предпочелъ бы остаться самъ собою, не смотря на всю тревожность своего состоянія. Но справедливъ ли и основателенъ ли былъ бы такой выборъ мой? Я не имѣлъ права предпочитать себя нищему только за то, что я былъ умнѣе и ученѣе его: мой умъ и моя ученость не давали мнѣ радости; они служили мнѣ только для того, чтобы нравиться людямъ, — не для того, чтобы учить ихъ, а для того только, чтобы угождать имъ. И вотъ почему Ты жезломъ вразумленія Твоего сокрушалъ кости мои (Псал. LII, 6).

Итакъ пусть не смущаютъ души моей тѣ, которые говорятъ: «все дѣло въ томъ, въ чемъ кто поставляетъ свою радость и /с. 127/ довольство. Этотъ нищій находилъ свое веселіе и довольство въ винѣ; а ты искалъ и желалъ найти его въ славѣ». Какой славѣ, Господи? — той, которая не отъ Тебя и не въ Тебѣ! И такъ веселіе нищаго не составляло истинной радости, такъ и эта слава не могла быть истинною славою; а потому и душа моя не находила въ ней для себя удовлетворенія. Только нищій для своего пьянства ограничивался ближайшею ночью, не помышляя о томъ, что будетъ дальше; а я непрестанно утопалъ въ чувственныхъ удовольствіяхъ съ своею возлюбленною (concubina), и ночью и днемъ, и во снѣ и на яву, и мыслію и дѣломъ, желая, чтобы эти удовольствія никогда не прекращались; и долго, долго онѣ продолжались! Разница между истиннымъ довольствомъ и довольствомъ мнимымъ, полагаю, также безмѣрно велика, какъ безмѣрно велика разность между радостію и упованіемъ отъ вѣры и радостію надежды суетной: но при всемъ томъ между нами, то есть, между упомянутымъ нищимъ и мною самимъ, въ суетныхъ стремленіяхъ нашихъ, все-таки была и въ то время разница. Онъ былъ счастливѣе меня, не только потому, что его жизнь была весела и беззаботна, тогда какъ меня, среди постоянныхъ безпокойствъ, ничто не радовало, но и потому еще, что онъ на выпрошенныя деньги пріобрѣталъ для себя вино, которое было для него источникомъ веселія, а я лестью и ложью домогался суетной славы, питая въ себѣ гордость и честолюбіе, которыя не давали мнѣ покоя. Много говорилъ я тогда съ своими друзьями на эту тему, дѣлая большею частію примѣненія къ себѣ, и находилъ себя въ худомъ положеніи; сѣтуя и скорбя, я усугублялъ только свое горе. И если счастіе улыбалось иногда мнѣ, то я неохотно ловилъ его, потому что оно улетало отъ меня прежде, нежели приходилось воспользоваться имъ.

Глава 7-я.

При разговорахъ объ этомъ предметѣ съ близкими друзьями мы сочувствовали другъ другу; съ наибольшею же откровен/с. 128/ностію разсуждалъ я объ этомъ съ Алипіемъ и Небридіемъ. Алипій происходилъ изъ того же вольнаго города, откуда и я, отъ первостепенныхъ гражданъ того города [6]; лѣтами былъ онъ моложе меня. Онъ учился у меня, сперва въ нашемъ же городѣ, гдѣ я въ первый разъ сталъ учить, а потомъ въ Карѳагенѣ; весьма любилъ меня за то, что я показался ему добрымъ и свѣдущимъ, и я также любилъ его за его прекрасныя качества, коими щедро надѣленъ онъ былъ отъ природы, и которыя раскрывались въ немъ не по лѣтамъ. Но въ пучинѣ нравовъ и обычаевъ карѳагенскихъ, гдѣ господствовали суетныя зрѣлища, онъ увлекся народными играми, пристрастившись болѣе всего къ тѣмъ изъ нихъ, которыя совершались въ циркѣ [7]. И когда онъ обуреваемъ былъ этою не человѣческою, а звѣрскою страстію, а я занимался преподаваніемъ краснорѣчія въ публичной школѣ; въ то время ему не приходилось еще слушать меня, какъ учителя, и пользоваться моими наставленіями, по нѣкоторой враждѣ, бывшей между мною и его отцомъ. Узнавши о томъ, что онъ сильно /с. 129/ пристрастился къ зрѣлищамъ, съ опасностію для себя, я очень скорбѣлъ и безпокоился, что столько добрыхъ надеждъ можетъ въ немъ погибнуть, если только онѣ не погибли уже безвозвратно. При всемъ томъ у меня не было возможности сдержать его ни ласками дружбы, ни властію учителя. Я думалъ, что онъ за одно съ отцомъ враждуетъ противъ меня; между тѣмъ онъ вовсе не раздѣлялъ этой домашней вражды. Не обращая вниманія на мои непріятности съ его отцомъ, онъ сталъ изрѣдка посѣщать меня и мою аудиторію.

Но мнѣ какъ-то не приходилось (а болѣе я не рѣшался) завести съ нимъ рѣчь о томъ, чтобы онъ безразсуднымъ пристрастіемъ своимъ къ суетнымъ зрѣлищамъ не погубилъ въ себѣ прекрасныхъ дарованій. Ты же, Господи, Который держишь кормило правленія надъ всѣмъ созданнымъ Тобою и печешься обо всемъ, не забылъ будущаго между чадами церкви Своей первосвященника и совершителя таинствъ Твоихъ, а чтобы наглядно показать, что обращеніе его зависѣло именно отъ Тебя, Ты совершилъ его хотя и чрезъ меня, но безъ моего въ томъ сознанія. Однажды, когда я сидѣлъ, по обычаю, на своемъ мѣстѣ въ аудиторіи, окруженный учениками, вдругъ является Алипій, кланяется, садится и со вниманіемъ слушаетъ то, о чемъ шла рѣчь, а на этотъ разъ чтеніе шло у насъ по рукописи, и по содержанію предмета мнѣ пришлось заговорить объ играхъ цирка, при чемъ я строго и безпощадно осмѣивалъ тѣхъ, которые до безумія пристращаются къ играмъ; мое поучительное наставленіе до того поразило Алипія, что онъ видимо тронутъ былъ чтеніемъ и оно воздѣйствовало надъ нимъ. Ты свидѣтель, Боже нашъ, тому, что я не имѣлъ при этомъ въ виду Алипія; Тебѣ извѣстно, что я и не думалъ даже въ то время объ исцѣленіи его отъ этой страсти. Но онъ, пришедши въ себя, былъ увѣренъ, что слова мои въ этомъ чтеніи были направлены именно противъ него. И что въ другомъ поселило бы затаенное негодованіе противъ меня, то въ честномъ юношѣ возбудило явное негодованіе на самаго себя, и утвердило въ немъ еще большую /с. 130/ любовь ко мнѣ. Давнымъ давно уже Ты изрекъ и заключилъ въ письмена Свои слова: обличай премудра, и возлюбитъ тя (Прит. IX, 8). Но я не обличалъ его, а Ты Самъ, употребляя во благо все, и знаніе и незнаніе, путями, Тебѣ одному извѣстными (а пути Твои праведны), изъ мыслей и словъ моихъ собралъ ему на голову горящія уголья, чтобы ими возжечь потухавшій въ немъ духъ благой надежды (Рим. XII, 20; Прит. XXV, 22. 23), исцѣлить и воскресить его. И кто не восхвалитъ и не прославитъ Тебя, Господи, развѣ тотъ только, кто отвратитъ взоръ свой отъ безконечныхъ щедротъ милосердія Твоего, которое я исповѣдую предъ Тобою отъ всей глубины души моей. Алипій нашъ вышелъ изъ той бездны, въ которую добровольно ввергался, ослѣпляемый бѣдственнымъ и жалкимъ [8] удовольствіемъ: обуздавъ себя мужественнымъ воздержаніемъ, онъ совершенно отказался отъ грубыхъ и дикихъ удовольствій грязнаго цирка, и съ того времени болѣе не посѣщалъ его. Затѣмъ у враждовавшаго противъ меня отца своего выпросилъ дозволеніе ходить на публичныя лекціи мои: отецъ согласился и дозволилъ ему посѣщать мою аудиторію. Такимъ образомъ, начавъ слушать меня, онъ впалъ вмѣстѣ со мною въ ересь манихейства, прельстившись строгостію воздержанія, которымъ манихеи тщеславились только, на самомъ же дѣлѣ вовсе не были таковы, а между тѣмъ онъ и не подозрѣвалъ этого. Воздержаніе было у нихъ не что иное, какъ хитрая ловушка, которою они уловляли прекрасныя, но простыя и неопытныя души, не способныя еще вознестись до высоты истинной добродѣтели, а между тѣмъ способныя увлечься наружною благовидностію обманчиваго притворства.

Глава 8.

Между тѣмъ Алипій, не оставляя путешествія по чужимъ краямъ, восхваляемаго ему родителями, еще прежде меня отпра/с. 131/вился въ Римъ для изученія юриспруденціи, но тамъ же, при неимовѣрной страсти жителей къ гладіаторскимъ играмъ, и самъ увлекся ими въ неимовѣрной степени. Сперва онъ питалъ отвращеніе отъ этихъ зрѣлищъ; но слѣдующее происшествіе произвело въ немъ странный переворотъ. Однажды случилось ему встрѣтиться съ друзьями и товарищами, возвращавшимися съ обѣда, которые, не смотря на его сопротивленіе, употребивъ дружеское насиліе, потащили его въ амфитеатръ, гдѣ совершались, среди бѣлаго дня, самыя жестокія, убійственныя, кровавыя представленія. «Тѣло мое, говорилъ Алипій, вы можете дотащить до амфитеатра и усадить тамъ; но неужели думаете вы, что то же можете сдѣлать и съ душею моею и съ глазами моими, направивъ вниманіе мое и взоръ мой на это зрѣлище? Я буду тамъ тѣломъ, но душею и чувствами не буду, и такимъ образомъ одержу побѣду и надъ вами и надъ вашими зрѣлищами». Выслушавъ эти слова, товарищи все-таки притащили его съ собою, какъ-бы желая испытать, дѣйствительно ли онъ будетъ вѣренъ своимъ словамъ. Когда они вошли въ амфитеатръ, и заняли мѣста, какія пришлось; то все уже кипѣло самыми страшными и звѣрскими увеселеніями. Алипій, закрывши глаза, рѣшился въ душѣ не принимать никакого участія въ этихъ безчеловѣчныхъ забавахъ; о если бы онъ заградилъ и самый слухъ! Вдругъ раздался ударъ и поднявшійся со всѣхъ сторонъ между зрителями крикъ достигъ и до его слуха. Увлеченный любопытствомъ, не смотря на свою рѣшимость — не принимать участія ни въ чемъ, что бы тамъ ни происходило, Алипій открылъ глаза. Въ эту минуту, увлекшись страшнымъ зрѣлищемъ, онъ былъ пораженъ въ душѣ тяжелѣе, нежели получившій рану борецъ, на котораго ему захотѣлось взглянуть, и въ паденіи своемъ онъ достойнѣе былъ сожалѣнія, нежели тотъ несчастный, который лежалъ предъ зрителями и возбудилъ собою неистовый крикъ, достигшій и до души Алипія чрезъ слухъ и заставившій его открыть глаза. Такъ пораженъ и низверженъ былъ Алипій, явившій въ себѣ при этомъ не столько благоразумнаго мужества, сколько безраз/с. 132/судной отваги, и тѣмъ болѣе выказавшій свою слабость, чѣмъ болѣе полагался на себя, тогда какъ ему надлежало всю надежду возложить на Тебя. Какъ только онъ увидалъ кровь человѣческую, то и самъ сдѣлался кровожаднымъ: онъ не отвратилъ уже взора своего отъ ужаснаго зрѣлища, но вперилъ его неподвижно; онъ безсознательно упивался этимъ бѣшенствомъ, услаждался яростію борцовъ, приходилъ въ опьянѣніе отъ кровавыхъ удовольствій. Онъ сталъ непохожъ на себя, непохожъ на того, какимъ пришелъ сюда; онъ смѣшался съ толпою, въ которую попалъ, сдѣлавшись однимъ изъ множества зрителей и достойнымъ сообщникомъ тѣхъ, которые завлекли его туда. Да что говорить много? Смотрѣлъ наравнѣ съ другими зрителями, рукоплескалъ, кричалъ, выходилъ изъ себя, и вынесъ оттуда съ собою затаенное колючее жало, которое непрестанно мучило и гнало его туда же, не только вмѣстѣ съ тѣми, которые въ первый разъ завлекли его, но даже во главѣ ихъ, увлекая съ собою и другихъ. Не смотря на то, Ты исторгъ его и оттуда Своею всесильною и всеблагою десницею, вразумивъ его, что непрочна надежда наша на самихъ себя, и что все упованіе свое мы должны возлагать на Тебя. Это послѣдовало не скоро, между тѣмъ воспоминаніе объ этомъ событіи слагалось въ его душѣ, какъ залогъ предстоявшаго уврачеванія.

Глава 9.

Такое же значеніе имѣло для него еще слѣдующее событіе. Въ то время, какъ онъ еще слушалъ меня въ Карѳагенѣ, и однажды среди дня на большой площади обдумывалъ то, что предлежало ему произносить, какъ это обыкновенно дѣлаютъ школьники: то, по допущенію Твоему, его схватили, какъ вора, уличные сторожа. Думаю, что Ты, Господи Боже нашъ, допустилъ случиться этому потому, что Тебѣ угодно было заранѣе дать урокъ сему мужу, имѣвшему въ послѣдствіи занять въ цер/с. 133/ковной іерархіи немаловажное мѣсто [9], въ томъ, какъ трудно человѣку судить человѣка, и какъ легко, при разслѣдованіи причинъ, поддаться безразсудному легковѣрію. Дѣло было такъ. Алипій нашъ прохаживался одинъ предъ трибуналомъ (судебнымъ мѣстомъ) съ своими дощечками и стилемъ [10], какъ въ то самое время другой молодой человѣкъ, изъ числа школьниковъ, дѣйствительный воръ, подошелъ къ свинцовой рѣшеткѣ, выдававшейся на улицу предъ банкирскимъ домомъ, и сталъ тесать свинецъ топоромъ, который принесъ онъ съ собою подъ полой. Алипій ничего этого не замѣтилъ. Когда же бывшіе за рѣшеткою банкирскіе прикащики услышали стукъ топора, то засуетились и выслали нарочитыхъ на улицу, чтобы схватить вора, если имъ попадется. Но воръ, замѣтивъ это, убѣжалъ, бросивъ топоръ на мѣстѣ, изъ опасенія, чтобы съ нимъ не задержали его. Алипій же, не видя, какъ воръ зашелъ сюда, примѣтилъ только, что онъ уходитъ отсюда и притомъ съ поспѣшностію. Любопытство подстрекнуло его узнать тому причину, и онъ взошелъ на террасу передъ самую рѣшетку; но увидѣвши здѣсь топоръ, поднялъ его и сталъ размышлять, самъ недоумѣвая, что бы это значило. Въ то время подоспѣли на мѣсто и посланные. Заставъ Алипія одного съ топоромъ въ рукахъ, на стукъ котораго были вызваны, они тотчасъ схватили его и потащили. Сторожа, весь дворъ, всѣ бывшіе на площади сбѣжались и окружили его; всѣ радовались и гордились тѣмъ, /с. 134/ что поймали вора на мѣстѣ преступленія, и уже вели его, чтобы предать въ руки правосудія.

Но тѣмъ и кончилось его искушеніе. Ибо въ это время Ты, Господи, Одинъ бывшій свидѣтелемъ его невинности, поспѣшилъ къ нему на помощь. Когда вели его, чтобы отдать подъ стражу, а можетъ быть и на казнь; то встрѣтился городской архитекторъ, непосредственно наблюдавшій за публичными зданіями. Ведшіе Алипія обрадовались этой встрѣчѣ, потому, что архитекторъ естественно могъ заподозрить его въ покражѣ и тѣхъ вещей, которыя прежде пропадали съ площади, и такимъ образомъ попасть на слѣдъ воровства. Но архитекторъ часто видалъ Алипія въ домѣ одного сенатора, куда былъ вхожъ. Узнавши тотчасъ Алипія, онъ подошелъ къ нему, взялъ его за руку, и, высвободивъ изъ толпы, распросилъ о причинѣ такого страннаго случая. Выслушавъ, въ чемъ дѣло, онъ обратился къ поднявшей тревогу толпѣ и велѣлъ слѣдовать за собою. Между тѣмъ они проходили около дома того молодаго человѣка, который былъ дѣйствительнымъ воромъ. На то время стоялъ у воротъ мальчикъ, который былъ вмѣстѣ съ своимъ господиномъ на площади и былъ еще такъ малъ, что легко могъ открыть все дѣло, нисколько не опасаясь дурныхъ отъ того послѣдствій для своего господина. Алипій тотчасъ узналъ его и сообщилъ потихоньку архитектору, который, подойдя къ мальчику и показавъ ему топоръ, спросилъ его: «не знаешь ли ты, чей это топоръ»? Мальчикъ, увидавъ топоръ, нисколько не медля, отвѣтилъ: «это нашъ топоръ»! Затѣмъ при дальнѣйшихъ распросахъ открылъ все остальное. Такимъ образомъ вина преступленія пала на этотъ домъ; вся толпа, торжествовавшая уже надъ несчастнымъ приключеніемъ Алипія, была смущена, пристыжена, посрамлена; а этотъ человѣкъ, будущій истолкователь благодатнаго слова Твоего и судія по многимъ дѣламъ церкви Твоей, вышелъ послѣ этого приключенія съ большимъ запасомъ мудрости и опытности.

/с. 135/

Глава 10.

Алипія я засталъ уже въ Римѣ, гдѣ онъ привязался ко мнѣ еще съ большею любовію и отправился даже вмѣстѣ со мною въ Медіоланъ, частію не желая разставаться со мною, а частію надѣясь тамъ воспользоваться плодами отъ пріобрѣтенныхъ имъ познаній въ законовѣдѣніи, которое онъ изучалъ въ Римѣ, слѣдуя болѣе волѣ родителей, нежели собственной наклонности. Онъ три раза уже занималъ общественныя должности, удивляя своимъ безкорыстіемъ сослуживцевъ своихъ, предпочитавшихъ золото и серебро честности, а еще болѣе самъ удивляясь возможности такого предпочтенія. Его честность подвергалась испытанію не только приманками, но и страхомъ. Въ Римѣ занималъ онъ должность товарища при главномъ казначеѣ, имѣвшемъ наблюденіе надъ сборомъ доходовъ со всей Италіи. Въ то время былъ одинъ могущественный сенаторъ, имѣвшій страшное вліяніе на многихъ, — на однихъ благодѣяніями, а на другихъ страхомъ. По привычкѣ, чтобы все предъ нимъ преклонялось, онъ захотѣлъ дозволить себѣ одно дѣло, какое именно, не помню, только такое, которое не дозволялось по законамъ. Алипій воспротивился тому. Ему предложены были сперва подарки, но онъ отвергнулъ ихъ съ презрѣніемъ; потомъ стали дѣлать угрозы, но онъ и надъ ними посмѣялся. Всѣ дивились необыкновенному явленію столь твердой и великой души, которая не желала дружбы и не устрашилась вражды такого человѣка, который имѣлъ въ рукахъ безчисленныя средства благодѣтельствовать друзьямъ и вредить врагамъ. Самъ главный казначей, у коего Алипій былъ помощникомъ, хотя и не сочувствовалъ притязаніямъ сенатора, но и не осмѣливался открыто противиться имъ, и всю вину слагалъ на Алипія, говоря, что онъ одинъ рѣшительно говоритъ противъ воли сенатора, хотя бы со стороны казначейства и послѣдовало согласіе. Обстоятельство это побуждало Алипія перемѣнить родъ службы и заняться составленіемъ уложенія законовъ, съ жалованьемъ за труды отъ /с. 136/ казны. Но посовѣтовавшись съ опытными юристами, онъ разсудилъ остаться при томъ же родѣ занятій, будучи убѣжденъ, что правосудіе, которое обуздываетъ неправды, благопотребнѣе могущественной власти, которая допускаетъ ихъ. Конечно, это маловажно, но кто вѣренъ въ маломъ, тотъ и во многомъ вѣренъ, а не вѣрный въ маломъ и во многомъ невѣренъ. И слова, вышедшія изъ устъ истины Твоей, никогда не останутся тщетны: если вы въ неправедномъ богатствѣ не были вѣрны; то кто повѣритъ вамъ истинное? и если въ чужомъ не были вѣрны; кто дастъ вамъ ваше? (Лук. XVI, 10-12). Таковъ былъ въ то время мой Алипій, который такъ горячо любилъ меня, и также, какъ и я, былъ въ нерѣшимости, какой намъ лучше избрать образъ жизни.

Что касается до Небридія, то и онъ, оставивши свое отечество, смежное съ Карѳагеномъ, и самый Карѳагенъ, въ которомъ очень часто проживалъ, оставивъ значительное имѣніе отцовское, состоявшее въ поляхъ и деревенскомъ хозяйствѣ, оставивши родной домъ и мать свою, которая не послѣдовала за нимъ [11], прибылъ въ Медіоланъ, по тому единственно побужденію, чтобы вмѣстѣ со мною жить и стремиться съ пламеннымъ рвеніемъ къ достиженію истины и мудрости. И онъ, ища блаженной жизни, но не находя ея, подобно мнѣ воздыхалъ въ душѣ своей; и онъ же, ломая голову надъ трудными вопросами, но неудовлетворяясь рѣшеніемъ ихъ, колебался въ мысляхъ своихъ и недоумѣвалъ такъ же, какъ и я. Мы были три страдальца, равно злополучные, вмѣстѣ оплакивавшіе свое горе, въ ожиданіи, что Ты, Боже нашъ, ниспошлешь алчущимъ и жаждущимъ пищу и питіе во время благопріятное [12]. И когда мы въ этихъ горестяхъ, /с. 137/ коими милосердіе Твое отрезвляло и вразумляло насъ среди суетныхъ крушеній мірскихъ, углублялись въ конечныя причины своихъ страданій, то насъ ничто не утѣшало, и все будущее закрывалось отъ насъ мракомъ неизвѣстности. Мы отвращались отъ этого и при вздохахъ и стенаніяхъ возвышали голосъ: доколѣ это будетъ продолжаться? И, увы! мы часто повторяли эти слова; но, повторяя ихъ, не измѣняли своего образа жизни: намъ ничего не представлялось вѣрнаго, за что бы мы могли ухватиться, оставивъ тó, чѣмъ уже руководились.

Глава 11.

Я находился въ болѣзненномъ недоумѣніи, проходя мыслію, прошедшее, съ девятнадцатаго года жизни моей, — съ той поры, когда я почувствовалъ въ себѣ горячую любовь къ мудрости, предположивъ, по достиженіи ея, отказаться отъ всѣхъ тщетныхъ надеждъ и обманчивыхъ сумазбродствъ. И вотъ тридцатый уже годъ жилъ я на свѣтѣ, а все-таки оставался въ томъ же безвыходномъ положеніи, стремясь къ наслажденіямъ гибнущими предметами, которые каждый разъ убѣгали отъ меня, унося съ собою и какъ-бы разрывая по частямъ и меня самаго, разрушали, а не созидали счастіе мое, между тѣмъ какъ я все твердилъ себѣ: «завтра найду то благо, котораго ищу. Вотъ истина, достигаемая мудростію, откроется для меня во всей очевидности, и будетъ достояніемъ моимъ навсегда. Вотъ-вотъ явится Фавстъ, и всѣ мои сомнѣнія, всѣ недоумѣнія — прочь; все станетъ для меня ясно». И затѣмъ: «о великіе мужи академики! неужели нельзя найти вѣрнаго руководства въ образѣ жизни? Не думаю. Поищемъ только поприлежнѣе, удаливъ отъ себя всякое уныніе и отчаяніе. Вотъ и то, что прежде казалось мнѣ нелѣпостію въ священныхъ книгахъ, теперь не представляетъ уже для меня никакой несообразности; подобныя мѣста въ св. книгахъ можно понимать, не оскорбляя общаго смысла и притомъ благочестно. Итакъ остановлюсь и /с. 138/ твердо буду стоять на томъ пути, на которомъ родители мои утвердили мои стопы еще въ дѣтствѣ моемъ, доколѣ не отыщу и не осяжу очевидной истины. Но гдѣ мнѣ искать ее? и когда искать? У Амвросія нѣтъ досужнаго времени, чтобы выслушивать меня; а у меня недостаетъ времени на то, чтобы заняться чтеніемъ. Да и гдѣ найти самыя книги? откуда и какъ пріобрѣсть ихъ? кто пособитъ намъ въ этомъ? Распорядимся же, какъ должно, временемъ, соблюдемъ нѣкоторые часы для спасенія души. И лучъ надежды озарилъ уже насъ. Вѣра каѳолическая не учитъ тому, что мы приписывали ей и въ чемъ обвиняли ее по своему сумазбродному невѣжеству; учители ея считаютъ нечестіемъ допускать замкнутость Божества во образѣ тѣла человѣческаго: и мы колеблемся еще, медлимъ, не рѣшаемся постучаться, чтобы намъ отворили дверь, а съ тѣмъ вмѣстѣ открылось и уяснилось все прочее! Толцыте, сказано, и омверзется вамъ (Матѳ. VII, 7). Конечно, до полудня мы должны заниматься съ учениками: но что же дѣлаемъ мы въ остальные часы? почему не посвящаемъ ихъ на это столь важное дѣло? Достаетъ же у насъ времени для свиданія съ друзьями и пріятелями, для посѣщенія лицъ высшихъ, въ покровительствѣ коихъ имѣемъ надобность; находимъ возможность приготовлять за плату разныя записки для учениковъ, не отказываемся давать себѣ отдыхъ и для возстановленія силъ и тѣлесныхъ и душевныхъ отъ усиленнаго напряженія!

О, умѣримъ же все это, ограничимъ себя въ этихъ суетныхъ требованіяхъ, если уже безъ нихъ нельзя обойтись; употребимъ сколько возможно болѣе старанія и силъ къ изысканію истины, предадимся ей всецѣло для достиженія ея. Жизнь эта бѣдственна; время смерти неизвѣстно. Что если она постигнетъ насъ внезапно: въ какомъ состояніи отойдемъ мы отсюда? и гдѣ вознаградимъ то, что опустимъ здѣсь по нерадѣнію? не скорѣе ли подвергнемся праведному наказанію за свое нерадѣніе? Или быть можетъ смерть вмѣстѣ съ сознаніемъ пресѣчетъ и всѣ заботы? Вотъ о чемъ нужно призадуматься, но да не будетъ съ /с. 139/ нами этого (т. е. или уничтоженія по смерти или печальнаго посмертнаго раскаянія)! Быть не можетъ, чтобы вѣра христіанская съ такимъ авторитетомъ распространилась по всему міру, если бы она не была истинна. Быть не можетъ, чтобы столько дивныхъ дѣлъ совершалось свыше, независимо отъ насъ, но ради насъ, если бы съ смертію тѣла прекращалась и жизнь души. Итакъ что же медлимъ оставить суетныя надежды на этотъ міръ и предаться совершенно тому, чтобы искать Бога и жизни блаженной? Но не спѣши. И блага міра сего также имѣютъ свою пріятность; онѣ тоже доставляютъ не мало наслажденій: разстаться съ ними не такъ легко; а возвращаться къ нимъ опять и стыдно и безчестно. И вотъ, много ли стóитъ обождать, чтобы получить почетное и значительное мѣсто? и чего больше тогда желать? У насъ есть много вліятельныхъ и сильныхъ друзей для того, чтобы доставить намъ (и я постараюсь объ этомъ) даже и начальническое мѣсто по службѣ; а затѣмъ изберу себѣ и жену съ богатымъ приданымъ, чтобы не было затрудненія въ содержаніи нашемъ; и тѣмъ ограничатся желанія мои. Многіе великіе мужи, вполнѣ заслуживающіе подражанія, не находили же препятствія въ супружествѣ для ученыхъ занятій и любви къ мудрости».

Между тѣмъ какъ я размышлялъ самъ съ собою такимъ образомъ и разныя думы толпились въ душѣ моей, волнуя и бросая ее бѣдную поперемѣнно въ разныя стороны, время незамѣтно проходило, а я все медлилъ съ своимъ обращеніемъ къ Тебѣ, Господи, и со дня на день отлагалъ жить въ Тебѣ, не переставая каждодневно умирать въ самомъ себѣ. Стремясь къ блаженной жизни, я съ робостію и нерѣшительностію подступалъ къ ея мѣстопребыванію: ища ее, я въ тоже время и убѣгалъ отъ нея. Для меня представлялось слишкомъ большимъ несчастіемъ остаться безъ ласкъ и нѣжностей женскихъ. Я и не помышлялъ о томъ, что благость Твоего милосердія можетъ подать врачевство къ исцѣленію этой слабости. У меня не было еще подобныхъ опытовъ, и я думалъ, что воздержаніе зависитъ /с. 140/ отъ нашихъ собственныхъ силъ, о коихъ не имѣлъ тогда надлежащаго понятія. Моя безразсудность до того простиралась, что я не позналъ словъ писанія: яко не инако одержу, аще не Богъ дастъ (Прем. VIII, 21). И Ты непремѣнно даровалъ бы мнѣ это воздержаніе, Господи, если бы стоны и воздыханія моего сердца не переставали восходить и доходить до Твоего слуха, и если бы я во всѣхъ своихъ заботахъ съ твердою вѣрою положился на Тебя.

Глава 12.

Въ это время Алипій мой употреблялъ съ своей стороны всѣ усилія, чтобы отклонить меня отъ вступленія въ супружескія связи, ссылаясь болѣе всего на то, что если я рѣшусь на это, то намъ никоимъ образомъ нельзя будетъ жить вмѣстѣ такъ спокойно и беззаботно, какъ мы давно уже желаемъ того, чтобы согласно съ своими мечтами всецѣло предаться любомудрію. Алипій велъ жизнь тогда самую цѣломудренную, такъ что мы удивлялись ему, зная, что въ первые годы юности онъ началъ было предаваться чувственнымъ удовольствіямъ; но вскорѣ съ раскаяніемъ отказался отъ нихъ. Съ своей стороны я представлялъ ему примѣры великихъ мужей, которые и въ супружескомъ состояніи были ревнителями мудрости, чтителями Бога и въ дружествѣ хранили вѣрность и взаимную любовь. Но я далекъ былъ отъ нихъ: будучи обложенъ немощами плоти и порабощенъ грѣховнымъ удовольствіямъ, я влачилъ наложенныя на меня оковы и свыкся съ ними до того, что боялся уже освобожденія отъ нихъ, боялся даже послабленія ихъ; я отвергалъ благіе совѣты друга, коими онъ какъ-бы растравлялъ раны мои; я уподоблялся тому узнику, который, привыкши къ своему заключенію, отвергаетъ руку, изводящую его изъ темницы. Мало того; я даже служилъ оружіемъ древняго змія-искусителя для обольщенія самаго Алипія: этотъ исконный врагъ чрезъ меня и мои внушенія соплеталъ и разставлялъ ему по пути хитрыя сѣти, чтобы завлечь и его.

/с. 141/ Такъ, когда другъ мой Алипій, питая ко мнѣ не малое уваженіе за мой умъ и мои познанія, выразилъ однажды въ дружеской бесѣдѣ со мною крайнее недоумѣніе, отъ чего я такъ пристрастился къ плотскимъ удовольствіямъ, что, не смотря на всѣ наши споры, положительно не соглашался вести жизнь безбрачную: то, видя его недоумѣніе и въ то же время оправдывая предъ нимъ себя, я сталъ высказывать ему, какъ велико различіе между удовольствіями мимолетными и скрытными, которыя онъ испыталъ, которыя имъ давнымъ-давно забыты и прошли для него безслѣдно, и наслажденіями моими, съ которыми я, такъ сказать, сдружился. Я прибавилъ, что если бы эти интимныя связи мои скрѣпились честнымъ и законнымъ именемъ брака, тогда бы онъ не имѣлъ бы даже права удивляться, отчего я не могъ отказаться отъ этой очаровательной жизни. Тогда и самъ Алипій началъ выражать свою расположенность къ супружеству, впрочемъ не по влеченію къ чувственнымъ удовольствіямъ, а по желанію испытать то, чего еще не испытывалъ. Онъ при этомъ говорилъ мнѣ, что хочетъ узнать, въ чемъ это состоятъ тѣ наслажденія, безъ которыхъ жизнь его (а онъ доволенъ былъ своею безбрачною жизнію и высоко цѣнилъ ее) представлялась другимъ не жизнію, а наказаніемъ. Такимъ образомъ, будучи самъ свободенъ отъ порабощенія, онъ удивлялся моему рабству, а удивляясь ему, захотѣлъ провѣрить его собственнымъ опытомъ, не подозрѣвая того, что чрезъ испытаніе можетъ и самъ подвергнуться тому же, чему изумлялся во мнѣ. Это значило тоже, что творить завѣтъ (вступать въ договоръ) съ адомъ, и съ смертію сложеніе (Иса. XXVIII, 15); а любяй бѣдство (опасность), впадетъ въ не (Сир. III, 25). Между тѣмъ ни Алипій, ни я, — никто изъ насъ не преслѣдовалъ надлежащимъ образомъ той прекрасной цѣли въ супружеской жизни, которая существенно состоитъ въ чадородіи, воспитаніи дѣтей и домостроительствѣ, а смотрѣли на это слегка и какъ бы поверхностно: я, какъ порабощенный уже, большею частію предавался прельщеніямъ плотскихъ удо/с. 142/вольствій, которыя только терзали мою душу, но не насыщали ее; а его увлекало въ тоже рабство непонятное удивленіе моему порабощенію: оба мы далеки были отъ истинной цѣли супружества. Въ такомъ состояніи находились мы до тѣхъ поръ, пока Ты, Великій Боже, никогда не оставляющій Своего созданія, сжалился наконецъ надъ нашею бѣдностію и подалъ намъ руку помощи чудными и непостижимыми путями.

Глава 13.

Въ это время стали настоятельно хлопотать о томъ, чтобы я женился. И я сдѣлалъ уже было предложеніе невѣстѣ, и она дала мнѣ на то свое согласіе. Объ этомъ болѣе всего хлопотала мать моя, надѣясь, что супружеское состояніе скорѣе расположитъ меня къ принятію спасительнаго крещенія, приближеніе котораго со дня на день она съ радостію предусматривала, будучи увѣрена, что желанія ея и Твои обѣщанія вполнѣ оправдаются на мнѣ. Когда же она и сама по себѣ и по моему предложенію ежедневно стала обращаться къ Тебѣ съ пламенною молитвою, прося, отъ всей души, чтобы Ты открылъ ей въ видѣніи что нибудь о предполагаемомъ супружествѣ моемъ; то Ты не соблаговолилъ ни разу выразить ей ясной на то воли Своей. Ей представлялись только суетные образы мечтаній, къ чему располагало ее напряженное состояніе духа и мыслей объ этомъ предметѣ, и она разсказывала мнѣ о снахъ своихъ не съ такимъ довѣріемъ къ нимъ, какъ о тѣхъ видѣніяхъ, въ которыхъ Ты ясно высказывалъ ей Свою волю, но какъ о смутныхъ и безпорядочныхъ представленіяхъ, которыя не могли обратить на себя ея вниманія и на которыя она не полагалась. Она говорила, что сознаетъ по какому-то внутреннему чутью, котораго не въ состояніи объяснить, различіе между Твоими откровеніями и обыкновенными сновидѣніями своего воображенія. Не смотря однакожъ на то, мы не переставали хлопотать о моей женитьбѣ. Но такъ какъ невѣста моя была до того молода, что ей не/с. 143/доставало около двухъ лѣтъ до законнаго времени для вступленія въ супружество, а между тѣмъ она нравилась намъ; то мы рѣшились обождать и отложили женитьбу до того времени, пока не выйдутъ ей законныя на то лѣта.

Глава 14.

Послѣ этого обстоятельства, разсуждая съ друзьями своими (коихъ у меня было довольно) о трудностяхъ и тягостяхъ человѣческой жизни, помышляя о лучшемъ образѣ ея и желая осуществить его, мы почти уже рѣшились было удалиться отъ шумныхъ и тревожныхъ условій жизни общественной и жить на досугѣ беззаботно. Для этого мы предположили составить между собою общежитіе, такъ чтобы ни у кого не было отдѣльной собственности, а все было общее, словно въ одномъ домѣ и въ одной семьѣ. И намъ казалось, что для составленія такого общества достаточно десяти человѣкъ, только бы въ этомъ числѣ находились люди зажиточные, въ особенности же соотечественникъ нашъ Романіанъ [13], который съ самаго дѣтства моего питалъ ко мнѣ необыкновенную любовь и благорасположенность и въ то же время по своимъ важнымъ дѣламъ имѣлъ доступъ ко двору царскому наравнѣ съ придворными. Этотъ мужъ принималъ живое участіе въ нашемъ дѣлѣ и много содѣйствовалъ ему своимъ авторитетомъ и богатствомъ. Мы согласились ежегодно избирать изъ среды насъ же по два домоправителя, въ родѣ экономовъ, которые бы управляли всѣми дѣлами хозяйства, такъ /с. 144/ чтобы всѣ прочіе оставались свободны отъ этихъ заботъ, распоряжаясь спокойно своимъ временемъ по своимъ дѣламъ. Но когда дѣло дошло у насъ до того, согласны ли будутъ на это наши жены, коихъ многіе изъ насъ уже имѣли, а я готовился имѣть; то всѣ эти предположенія наши, какъ ни казались намъ прекрасными и благодѣтельными, рушились и въ конецъ отвергнуты. Тогда мы снова обратились ко вздохамъ и опять стали ходить по путямъ вѣка широкимъ и избитымъ; такъ какъ многи мысли въ сердцѣ мужа: совѣтъ же Господень въ вѣкъ пребываетъ (Прит. XIX, 21; Псал. XXXII, 10, 11). И въ этомъ-то совѣтѣ Твоемъ разрушались наши предначертанія, и Ты готовилъ намъ Свои, давая пищу во благовременіи, отверзая руку Твою, и насыщая все живущее, по желанію (Псал. CXLIV, 15, 16).

Глава 15.

Между тѣмъ грѣхи мои умножались. По удаленіи наложницы моей, какъ главнаго препятствія къ предстоявшему супружеству, сердцу моему, свыкшемуся уже съ нею и пристрастившемуся къ преступной любви, нанесена была самая тяжелая и чувствительная рана. Моя наложница возвратилась въ Африку, оставивъ мнѣ сына, незаконно прижитаго съ нею, и тутъ же дала мнѣ обѣтъ предъ Тобою, Господи, что она другаго мужа не познаетъ. А я, несчастный, не имѣлъ воли и мужества послѣдовать примѣру даже слабой женщины. Не имѣя терпѣнія дожидаться въ продолженіи двухъ лѣтъ имѣвшейся уже въ виду и можно сказать помолвленной невѣсты, будущей законной жены своей, и будучи не столько чтителемъ супружества, сколько рабомъ плотскаго сладострастія, я вскорѣ промыслилъ себѣ другую, конечно, не въ качествѣ жены, а въ качествѣ наложницы, по прежнему, съ тѣмъ чтобы продолжить прежній недугъ души моей. Пагубная рана моя, причиненная мнѣ разрывомъ съ прежнею подругою, не исцѣлялась, но растравлялась; послѣ сильной и жгучей боли /с. 145/ рана эта истлѣвала и загнивалась, по видимому казалась слабѣе, а въ существѣ своемъ была для меня опаснѣе и безнадежнѣе.

Глава 16.

Тебѣ хвала, Тебѣ слава, Господи, источникъ всякаго милосердія. Чѣмъ бѣдственнѣе становилось состояніе мое, тѣмъ ближе и ближе давалъ Ты мнѣ чувствовать присутствіе Свое. Ты простиралъ каждый разъ ко мнѣ десницу Свою, чтобы извести меня изъ бездны грѣховной и омыть отъ нечистотъ ея; но я все еще не постигалъ того. Ничто не останавливало меня на широкомъ пути плотскихъ удовольствій, ведущемъ прямо во глубину золъ, ничто не отклоняло меня отъ нихъ и не избавляло отъ ихъ гибельныхъ послѣдствій: только страхъ смерти и будущаго суда Твоего, только одинъ этотъ страхъ служилъ для меня нѣкоторымъ обузданіемъ; ибо страхъ этотъ, несмотря на различныя о томъ мнѣнія, никогда не оставлялъ меня. И когда я разсуждалъ съ друзьями своими Алипіемъ и Небридіемъ о конечныхъ причинахъ добра и зла; то высказывался предъ ними, что Эпикуръ, по моему мнѣнію, былъ бы правъ на этотъ разъ въ своихъ сужденіяхъ, и я не могъ бы не согласиться съ нимъ, если бы не былъ увѣренъ, что душа не умираетъ вмѣстѣ съ тѣломъ, что она и по смерти сохраняетъ жизнь, и при томъ такъ, что въ будущемъ вѣкѣ продолжаетъ жить сообразно съ своими заслугами въ настоящемъ, чего Эпикуръ не допускалъ. И въ самомъ дѣлѣ, говорилъ я друзьямъ, что если бы мы были здѣсь безсмертны и въ жизни своей ничего не испытывали, кромѣ чувственныхъ удовольствій, безъ всякаго опасенія лишиться ихъ когда нибудь, неужели не были бы мы блаженны? и чего бы намъ недоставало тогда для нашего блаженства? Но я не постигалъ, что въ этомъ-то и заключалось все мое несчастіе, что я, слишкомъ предавшись чувственнымъ удовольствіямъ, не способенъ уже былъ къ чистымъ и непорочнымъ наслажденіямъ и къ воспріятію той истины, правды и красоты пренебесной, которыя доступны /с. 146/ только для созерцанія и чувства духовнаго, но не плотскаго. И я, въ своемъ безуміи и къ своему горю, не разбиралъ, откуда проистекаетъ та сладость, которую доставляли мнѣ бесѣды съ друзьями о предметахъ самыхъ постыдныхъ; я никакъ не могъ вообразить себѣ, какъ можно быть счастливымъ безъ этихъ друзей, безъ пылкости чувственныхъ пожеланій, безъ пресыщенія плотскими удовольствіями. И я любилъ друзей своихъ безкорыстно и взаимно былъ любимъ ими, и всему этому преданъ былъ всею душею. О пагубные и гибельные пути наши! Горе той душѣ, которая дерзаетъ помышлять и ласкаетъ себя надеждою, что удалившись отъ Тебя, Боже мой, она найдетъ что-нибудь лучшее Тебя! Тщетно бросается она во всѣ стороны, тщетно блуждаетъ по всѣмъ распутіямъ; нигдѣ не находитъ она желаемаго, повсюду встрѣчая одни томленія и огорченія. Въ Тебѣ одномъ, Боже нашъ, все успокоеніе наше. И вотъ Ты являешься къ намъ на помощь, выводишь насъ изъ этихъ распутій, по которымъ мы блуждаемъ, наводишь насъ на Свой путь правый, утѣшаешь и ободряешь насъ, взывая къ намъ: не унывайте! впередъ! [Я вамъ буду путеводною звѣздою,] Я васъ вынесу на плечахъ!

Примѣчанія:
[1] Эти пророчественныя слова Моники, матери Августиновой, точь-въ-точь исполнились: она скончалась черезъ три года послѣ сего, на обратномъ пути съ сыномъ своимъ изъ Медіолана въ Африку, въ Остіи — портовомъ римскомъ городкѣ при устьѣ Тибра — въ 387 году, въ самый годъ крещенія Августина, и при томъ вскорѣ послѣ крещенія его, на 56 году жизни своей и 33 году жизни Августина, какъ это увидимъ мы на своемъ мѣстѣ въ IX книгѣ этой исповѣди.
[2] Ut ipse mirarer, а по другимъ изданіямъ miraretur: въ первомъ случаѣ это удивленіе относится къ лицу самаго Августина, а въ послѣднемъ надобно относить его къ привратнику, или, пожалуй, и къ самому епископу Амвросію, отъ котораго исходило это запрещеніе.
[3] Замѣчательно, что этотъ обычай поминовенія усопшихъ устроеніемъ такъ называемыхъ агапъ или общественныхъ трапезъ въ храмахъ, который усилился было во всей Африкѣ и проникъ въ другія христіанскія церкви, не только подвергался запрещенію со стороны св. Амвросія въ церквахъ медіоланскихъ, но въ послѣдствіи и самъ бл. Августинъ, по примѣру Амвросія, вооружался противъ сего обычая. Благодаря стараніямъ бл. Августина уничтожены были и въ африканскихъ церквахъ эти агапы, по происхожденію древнія и благочестивыя, но съ теченіемъ времени обратившіяся въ неприличныя и неумѣстныя пиршества, на подобіе суевѣрныхъ празднествъ языческихъ. (Смотр. объ этомъ письма Августина 22 къ Аврелію карѳагенскому и 29 къ Алипію).
[4] Communicatio Corporis Dominici, communio sacra, sacra synaxis, mensa divina, coeleste convivium, epulum divinum, coena Domini, hostia divina, corporis ac sanguinis Christi divina misteria, eucharistia /с. 119/ и другія подобныя выраженія, имѣющія въ латинскомъ языкѣ употребленіе, даютъ вообще понятіе о таинствѣ святѣйшей евхаристіи; это мѣсто имѣетъ здѣсь у бл. Августина значеніе нѣкотораго соотношенія къ вышеупомянутымъ трапезамъ церковнымъ или такъ называемымъ агапамъ (agapae), которыя онъ, по примѣру св. Амвросія, старался вывести изъ обычая, желая вмѣсто того привлечь вѣрующихъ къ большему общенію въ божественной трапезѣ святѣйшей евхаристіи, въ чемъ и успѣлъ.
[5] Надобно полагать — Валентиніану Младшему. Эта догадка подтверждается какъ самою современностію, такъ и тѣмъ, что Августинъ, будучи вызванъ изъ Рима въ Медіоланъ для преподаванія реторики, по свидѣтельству Поссидія, ближайшаго ученика его, оставившаго намъ краткое, но отчетливое, описаніе его жизни, преподавая тамъ краснорѣчіе, принадлежалъ къ свитѣ этого императора (ubi, apud Mediolanum, tunc imperatoris Valentiniani Minoris comitatus fuerat constitutus, cum ibi rhetoricam profitebatur). Vid. Vitam S. Augustini a Possidio descriptam cap. I, et XXXI; et aliam vitam ejus, quam PP. Benedictini vulgavere prolixiorem in editionibus suis. Lib. II, cap. 4, n. 2. Самъ Августинъ lib. 3, contra Petillian litter. cap. 25, пишетъ, что онъ, въ томъ городѣ, по обязанности преподавателя краснорѣчія, говорилъ похвальное слово въ календы январскія консулу Баутону (Bautoni consuli calendis januariis laudem pro sua tunc rhetorica professione recitasse).
[6] Т. е. Тагаста. Слич. книг. II, глав. 3; IV, 4, 7.
[7] Общественныя игры (ludi publici) для забавы и увеселенія, въ древности, особенно въ Римѣ, по отношенію къ содержанію своему и мѣсту, гдѣ онѣ отправлялись, раздѣлялись на три главныя категоріи: ludi circenses, которыя состояли преимущественно въ ристаніи или скачкѣ на лошадяхъ и колесницахъ въ циркѣ (circus — ристалище, устроявшееся въ видѣ круга); ludi gladiatorii (отъ gladius — мечь, шпага, орудіе), состоявшія въ фехтованіи и борьбѣ, съ оружіемъ въ рукахъ, и доходившія до кровопролитныхъ битвъ съ людьми и животными, въ особо устроявшихся для того амфитеатрахъ въ видѣ продолговато-овальномъ; ludi scenici, которыя ограничивались театральными представленіями, особенно комедіями и трагедіями, въ особыхъ театрахъ, устройствомъ своимъ походившихъ на амфитеатры, съ тою разницею, что въ нихъ передняя часть строенія (внутренняя) возвышалась предъ зрителями на подмосткахъ и называлась scena, то есть, мѣсто, на которомъ дѣйствуютъ актеры, отъ чего и самыя игры получили названіе scenici. Изъ настоящей и послѣдующей главы видно, что другъ Августина, о которомъ идетъ рѣчь, пристрастился было къ зрѣлищамъ первыхъ двухъ категорій. Замѣчательно, что и самъ Августинъ, тамже въ Карѳагенѣ, какъ выше видѣли мы, тоже страстно любилъ зрѣлища, но зрѣлища послѣдней категоріи, т. е. театральныя игры. Смот. гл. III, глав. 2.
[8] Qua (fovea) libenter demergebatur et cum miserabili voluptate caecabatur; въ нѣкоторыхъ манускриптахъ: cum mira voluptate caecabatur, непонятнымъ удовольствіемъ ослѣплялся.
[9] Алипій былъ въ послѣдствіи епископомъ на родинѣ Августина, т. е. въ г. Тагасѣ, и даже ранѣе Августина рукоположенъ въ этотъ санъ, самъ же Августинъ долго уклонялся отъ рукоположенія въ епископы. См. Жизнь и творенія блаженнаго Августина. Кіевъ. 1855 г. стр. 21.
[10] Cum tabulis ac stylo: извѣстно, что въ тогдашнія времена употреблялись для письма tabula — навощенныя дощечки, на которыхъ писали, и stylus — родъ грифеля, которымъ писали: у послѣдняго нижній конецъ былъ остръ, имъ-то и писали, а верхній широковатый и плоскій, употреблялся въ томъ случаѣ, когда, при поправкѣ, нужно было затирать написанное и на томъ же мѣстѣ вновь писать.
[11] Здѣсь можно видѣть намекъ Августина на безпримѣрную любовь Моники, матери его, которая повсюду слѣдовала за нимъ, не оставляя его безъ своего материнскаго руководства.
[12] Блаж. Августинъ разумѣетъ здѣсь самаго себя, Алипія и Небридія.
[13] Этотъ именитый гражданинъ города Тагаста, соотечественникъ Августина, обладавшій огромнымъ богатствомъ и прекрасными качествами души, былъ постояннымъ благодѣтелемъ его, особенно послѣ смерти отца Августинова. Романіанъ поддерживалъ Августина, какъ молодого человѣка съ великими дарованіями, но оставшагося безъ матеріальныхъ средствъ, въ коихъ и при жизни отца, малосостоятельнаго, а тѣмъ болѣе въ сиротствѣ своемъ, онъ нуждался и требовалъ посторонней помощи. См. твореніе Августина contra Academicos v. de Academicis. Lib. II, cap. 2.

Источникъ: Творенія блаженнаго Августина, Епископа Иппонійскаго. Часть 1: Исповѣдь (Confessiones): въ тринадцати книгахъ. (Съ біографическимъ очеркомъ.) — Изданіе 3-е. — Кіевъ: Типографія Акц. О-ва «Петръ Барскій въ Кіевѣ», 1914. — С. 115-146. [2-я паг.] (Библіотека твореній св. отцевъ и учителей Церкви западныхъ, издаваемая при Кіевской Духовной Академіи, Кн. 7.)

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.