Церковный календарь
Новости


2018-09-24 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Особое мнѣніе Ѳ. Д. Самарина (1906)
2018-09-24 / russportal
Предсобор. Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №4 (22 марта 1906 г.)
2018-09-24 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Приложеніе къ дѣянію 92-му (1999)
2018-09-24 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 92-й (24 февраля 1918 г.)
2018-09-23 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Римъ и Халкидонскій Соборъ (1970)
2018-09-23 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 65-е (9 декабря 1917 г.)
2018-09-22 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святые Отцы на Вселенскихъ Соборахъ (1970)
2018-09-22 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 64-е (8 декабря 1917 г.)
2018-09-21 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Русская Зарубежная Церковь въ кривомъ зеркалѣ (1970)
2018-09-21 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 63-е (8 декабря 1917 г.)
2018-09-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Фантастическая исторія (1970)
2018-09-20 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 62-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-19 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №3 (18 марта 1906 г.)
2018-09-19 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 61-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-18 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святая Русь въ исторіи Россіи (1970)
2018-09-18 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №2 (16 марта 1906 г.)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - понедѣльникъ, 24 сентября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 13.
Творенія святыхъ отцовъ и учителей Церкви

Блаж. Августинъ, еп. Иппонійскій (†430 г.)

Блаж. Августинъ, еп. Иппонійскій, знаменитый отецъ Западной Церкви, богословъ, философъ, проповѣдникъ, духовный писатель. Родился 13 ноября 354 г. въ Нумидійскомъ г. Тагастѣ въ Сѣверной Африкѣ (на территоріи совр. Алжира), въ небогатой семьѣ. Отецъ его былъ язычникомъ и только въ концѣ жизни принялъ св. крещеніе. Мать его Моника была ревностной христіанкой. Она научила блаж. Августина любить и чтить Христа, но, по обычаю того времени, онъ не былъ крещенъ въ дѣтствѣ. Получивъ воспитаніе въ языческихъ школахъ и ведя бурную, веселую жизнь, Августинъ въ молодости сильно увлекался манихействомъ (восточнымъ еретическимъ ученіемъ). По окончаніи образованія сдѣлался преподавателемъ риторики. Преподаваніе въ Карѳагенѣ не удовлетворяло Августина, и онъ направился въ Италію, въ Римъ и потомъ Миланъ, гдѣ пріобрѣлъ большую извѣстность. Въ Миланѣ онъ познакомился со свт. Амвросіемъ, еп. Медіоланскимъ, бесѣды съ которымъ производили на блаж. Августина глубокое впечатлѣніе. Въ Миланѣ произошло «обращеніе» Августина: послѣ тяжелыхъ сомнѣній, разочарованія въ своихъ юношескихъ увлеченіяхъ и сознанія великаго грѣха своего прошлаго, Августинъ принялъ крещеніе и въ 388 г. вернулся на родину. Въ 391 г. епископъ Иппонійскій Валерій посвятилъ св. Августина въ санъ пресвитера, а въ 395 г. — въ санъ епископа и назначилъ викаріемъ Иппонійской каѳедры. Послѣ смерти еп. Валеріана свт. Августинъ занялъ его мѣсто. Какъ епископъ, онъ усердно заботился о своей паствѣ, наставлялъ и утѣшалъ приходившихъ къ нему, являлся смѣлымъ заступникомъ слабыхъ передъ сильными, боролся съ язычниками и всегда стоялъ за справедливость и милосердіе въ судахъ. Мирно скончался въ Иппонѣ 28 августа 430 г. Послѣ себя оставилъ много твореній (по удостовѣренію ученика и жизнеописателя его Поссидія, число ихъ доходило до 1030), изъ которыхъ наиболѣе извѣстны: «О градѣ Божіемъ», «Исповѣдь», 17 книгъ противъ пелагіанъ и «Христіанская наука». Память блаж. Августина — 15 (28) іюня.

Творенія блаж. Августина, еп. Иппонійскаго

ТВОРЕНІЯ СВЯТЫХЪ ОТЦЕВЪ И УЧИТЕЛЕЙ ЦЕРКВИ ЗАПАДНЫХЪ,
издаваемыя при Кіевской Духовной Академіи, Книга 7-я.

ТВОРЕНІЯ БЛАЖЕННАГО АВГУСТИНА, ЕПИСКОПА ИППОНІЙСКАГО.
(Часть 1-я. Изданіе 3-е. Кіевъ, 1914).

ИСПОВѢДЬ (CONFESSIONES): ВЪ 13-ТИ КНИГАХЪ.

КНИГА СЕДЬМАЯ.

Блаж. Августинъ описываетъ въ этой книгѣ тридцать первый годъ своей жизни, начало своей возмужалости: по его словамъ, доселѣ его облегала страшная тьма невѣдѣнія; заблужденія о естествѣ божественномъ и о происхожденіи зла все еще продолжались, не смотря на напряженныя усилія ума его освободиться отъ нихъ; наконецъ онъ достигаетъ правильнаго понятія о Богѣ, но все еще не можетъ правильно мудрствовать о Господѣ Іисусѣ Христѣ.

Глава 1.

Уже окончилась моя юность злополучная и бѣдственная, и я вступалъ въ возмужалый возрастъ (ibam in juventutem) [1], /с. 147/ но съ возрастомъ лѣтъ я какъ будто возрасталъ и въ суетныхъ заблужденіяхъ. Хотя не могъ я никакого существа (substantia) представлять себѣ иначе, какъ подъ формою чувственнаго воззрѣнія; но Тебя, Боже мой, я не представлялъ въ образѣ тѣла человѣческаго. Съ тѣхъ поръ, какъ я вкусилъ начатокъ мудрости, я всегда уже избѣгалъ человѣкообразныхъ о Тебѣ предоставленій, и радовался, что находилъ то же самое въ вѣрованіи духовной нашей матери, каѳолической церкви. Но я не имѣлъ еще положительнаго понятія о Тебѣ; я все-таки не видѣлъ еще, что Ты такое Самъ въ Себѣ и чѣмъ Тебя я долженъ представлять себѣ. И я употребилъ всѣ усилія познать Тебя, какъ будто человѣкъ, и при томъ столь окаянный, какъ я, могъ постигнуть Высочайшаго, Единаго и Истиннаго Бога. Между тѣмъ я вѣрилъ, что Ты не подверженъ поврежденію или ущербу и всегда неизмѣняемъ. И въ самомъ дѣлѣ, не зная тому ни причины, ни доводовъ, я однако былъ вполнѣ убѣжденъ, что невредимое, нетлѣнное и неизмѣняемое, безспорно, совершеннѣе того, что можетъ потерпѣть поврежденіе, насиліе, или измѣненіе. Сердце мое сильно вопіяло противъ всѣхъ моихъ фантасмагорій, и этимъ голосомъ сердца я старался заглушить смущавшую мой умъ разноголосицу нечистыхъ представленій. Но лишь только я разгонялъ этотъ хаосъ, какъ онъ снова облегалъ душу мою, закрывая отъ нея истину своимъ мракомъ. Такимъ образомъ и /с. 148/ Твое естество нетлѣнное и неизмѣняемое, поставляемое мною выше всего подвергающагося поврежденію, насилію, или измѣненію, я принужденъ былъ представлять себѣ, если и не въ формѣ тѣла человѣческаго, то по крайней мѣрѣ чѣмъ-то тѣлеснымъ, проникающимъ всѣ части всего міра и простирающимся въ безконечныя пространства. Дѣло въ томъ, что я ничего не могъ представить себѣ внѣ пространства; всякій предметъ, не наполняющій собою опредѣленнаго мѣста, исчезалъ въ моемъ понятіи, представляясь ничѣмъ, даже не пустотою, а совершенно ничѣмъ; точно также не могъ я представить себѣ, что, по устраненіи тѣла изъ занимаемаго имъ мѣста, остается одно мѣсто, чуждое всякаго матеріальнаго содержанія — и земли, и воды, и воздуха, и тверди небесной; для моей мысли совершенно не существовало безпредметное или пустое пространство [2].

Огрубѣвши сердцемъ отъ погруженія въ чувственность, я не понималъ самь себя. Все, что не подчинялось условіямъ пространства, казалось мнѣ не имѣющимъ никакого бытія. Мое сердце останавливалось на образахъ того, формы чего представлялись моимъ глазамъ; и я не постигалъ даже того, что мой умъ, который творилъ образы предметовъ, по этому самому уже долженъ былъ чѣмъ-нибудь отличаться отъ нихъ и быть выше ихъ, если обладалъ такою способностію творчества. Итакъ я представлялъ Тебя, Боже мой, жизнь жизни моей, субстанціею безпредѣльною, проницающею всю массу міра и простирающеюся за предѣлы его повсюду, безъ границъ, до безконечности, такъ что Ты наполняешь собою и землю, и небо, и все это опредѣляется и заканчивается Тобою, Ты же — ничѣмъ. Какъ воздухъ, окружающій нашу землю, не препятствуетъ солнцу проникать его своими лучами, не уничтожая его, но наполняя его собою всецѣло, точно такъ же я представлялъ себѣ, что и Ты Своею /с. 149/ субстанціею насквозь проходишь не только небо и воздухъ и море, но и самую землю, проницая всѣ части ихъ какъ великія, такъ и малыя, и наполняешь ихъ Твоимъ присутствіемъ, управляя всѣмъ, Тобою сотвореннымъ, непостижимымъ для насъ вліяніемъ и на внѣшнее и на внутреннее состояніе управляемаго Тобою. Такъ я судилъ, потому что думать иначе мнѣ казалось нелѣпостію. При такомъ воззрѣніи, большее протяженіе массы должно заключать въ себѣ большую часть Твоей субстанціи, а меньшее — меньшую; и всѣ твари будутъ тогда наполнены Тобою такъ, что въ тѣлѣ, положимъ, слона больше будетъ Тебя, нежели въ тѣлѣ воробья, насколько первый больше послѣдняго: субстанція Твоя будетъ тогда представляться какъ бы раздробленною на различныя части всего міра, и Ты будешь присущъ всѣмъ имъ соразмѣрно ихъ величинѣ. А между тѣмъ Ты, Господи Боже нашъ, совсѣмъ не таковъ, какъ я представлялъ Тебя. Но Ты не озарилъ еще свѣтомъ Своимъ моей тьмы.

Глава 2.

Для меня, Господи, противъ обольщенныхъ обманщиковъ (манихеевъ), — этихъ болтуновъ, въ сущности нѣмыхъ, потому что изъ устъ ихъ никогда не исходитъ слово Твое, довольно было того, что возражалъ противъ нихъ еще Небридій, когда мы жили въ Карѳагенѣ, и чѣмъ мы, слушавшіе его, были поражены. Онъ спросилъ: «какое зло могли бы причинить Тебѣ какія-нибудь существа темныя и злыя, которыхъ манихеи обыкновенно противополагали Тебѣ, подъ именемъ злого начала, если бы Ты не соблаговолилъ вступить съ ними въ борьбу?» Если бы манихеи отвѣчали, что злыя существа могли бы причинить Тебѣ вредъ; то отсюда само собою будетъ вытекать заключеніе, что Ты подверженъ поврежденію, а слѣдовательно измѣненію. Если же манихеи скажутъ, что злое начало безсильно вредить Тебѣ; то не за чѣмъ и бороться съ нимъ, и при томъ такъ, чтобы часть Тебя Самого или отрасль Твоей же субстанціи, /с. 150/ смѣшавшись съ этими темными силами, не отъ Тебя происшедшими, чрезъ это потерпѣла такое поврежденіе, что изъ состоянія блаженства перешла въ состояніе паденія, и возымѣла потребность въ Твоей помощи для возвращенія въ первобытное состояніе. А эта частица или отрасль субстанціи Твоей есть душа наша, на помощь которой, послѣ ея порабощенія, поврежденія и оскверненія, надлежало явиться Твоему Вѣчному, свободному, чистому и непорочному Слову, и притомъ подвергшись такой же тлѣнности по причинѣ воспріятія того же естества. Итакъ, если, по признанію манихеевъ, субстанція Твоя, въ чемъ бы она ни состояла, неизмѣняема; то предлагаемая ими исторія борьбы Твоей со злымъ началомъ выйдетъ совершенно несообразною; если же Ты, по ихъ мнѣнію, измѣняемъ; то это само въ себѣ сущая ложь и нелѣпость. Этого достаточно было для меня, Господи, чтобы въ конецъ отвергнуть лжеученіе манихеевъ, подъ тяжелымъ гнетомъ коего такъ долго томилась душа моя, ибо изъ вышепредложенной дилеммы они не имѣли для себя никакого исхода, не посрамивъ себя во всякомъ случаѣ святотатственнымъ нечестіемъ за то, что дерзали мыслить и проповѣдывать о Тебѣ такія нелѣпости.

Глава 3.

Но хотя я былъ твердо убѣжденъ, что Ты, Господи Боже нашъ, Единый Истинный Боже, сотворившій не только ду́ши наши, но и тѣла́, и все сущее въ мірѣ, не подлежишь ни поврежденію, ни насилію, ни измѣняемости, несмотря на это, я не имѣлъ еще яснаго понятія о томъ, откуда происходитъ зло. Но откуда бы оно ни происходило, только я хорошо сознавалъ, что искать начала его надлежитъ такъ, чтобы чрезъ это не уклониться въ лукавство допущеніемъ въ Тебѣ — неизмѣняемомъ какого бы то ни было измѣненія, изъ-за того, чтобы самому не принять на себя вины зла. Итакъ я сталъ искать начала зла съ полной увѣренностію, что въ ученіи манихеевъ, съ коими я /с. 151/ не имѣлъ уже никакого общенія, не могъ я найти и на этотъ разъ истины; ибо мнѣ извѣстно было, что они въ этомъ вопросѣ, по своей злости и коварству, скорѣе готовы допустить въ Твоей субстанціи измѣняемость, и дать злому началу восторжествовать надъ Тобою, нежели признать за собою вину зла.

Я всемѣрно старался выразумѣть, когда мнѣ говорили, что свободная воля наша служитъ виною того зла, которое мы творимъ, а правосудіе Твое — виною тому злу, что мы терпимъ бѣдствія за совершенное нами зло; но при всемъ моемъ стараніи не могъ я выяснить себѣ этого предмета. Чѣмъ болѣе углублялся въ него я своимъ умомъ, тѣмъ болѣе впадалъ въ бездну недоумѣній; и чѣмъ усиленнѣе старался высвободиться изъ этой бездны, тѣмъ глубже и глубже погружался въ нее. Одно только уяснилось для меня, что я столько же сознавалъ въ себѣ свою волю, сколько сознавалъ свое существованіе. Итакъ, когда я чего-нибудь желалъ или не желалъ, то я совершенно былъ увѣренъ, что это желаніе или нежеланіе происходило отъ меня, а не отъ кого-либо другого; а изъ того заключалъ, что въ этомъ и надлежало искать вины моей грѣховности. Что же касается до того, что я дѣлалъ не самъ собою, а по неволѣ, то въ этомъ я представлялъ себя не столько дѣйствующимъ, сколько страждущимъ, такъ что считалъ это для себя не виною, а наказаніемъ, и сколько при мысли о Твоемъ правосудіи мирился съ этимъ наказаніемъ и не считалъ его несправедливымъ. Но вслѣдъ за тѣмъ я снова говорилъ: а кто же сотворилъ меня? Не Господь ли, Богъ мой, Который не только благъ, но и самая благость? Откуда же во мнѣ наклонность воли ко злу и уклоненіе той же воли отъ добра, коими оправдываются налагаемыя на меня правосудіемъ Твоимъ наказанія? Кто вложилъ въ меня, кто привилъ къ моему сердцу эту отрасль горькаго растенія, когда я весь — созданіе сладчайшаго Бога моего? Если виновникъ тому діаволъ, то откуда самъ діаволъ? Если, наконецъ, и самъ онъ, по своей превратной волѣ, изъ добраго ангела содѣлался духомъ злобы; то откуда и въ немъ /с. 152/ произошла эта злая воля, по которой онъ сталъ діаволомъ, когда ангелы вообще сотворены добрыми Всеблагимъ Творцемъ? Эти и подобныя имъ размышленія снова, подавляли и сокрушали меня, но я не доходилъ до той бездны заблужденія, гдѣ нѣтъ памятованія о Тебѣ и гдѣ никто уже не славитъ Тебя (Псал. VI, 6; Иса. XXXIII, 18), гдѣ за лучшее признаютъ видѣть вину зла въ Тебѣ, только бы не въ себѣ.

Глава 4.

Я старался разъяснить для себя всѣ недоумѣнія съ тою же отчетливостію, съ какою сознавалъ, что неподлежащее поврежденію, тлѣнію, измѣненію, лучше того, что подлежитъ этимъ несовершенствамъ, и потому-то я призналъ въ Тебѣ, Господи, каковъ бы Ты ни былъ въ существѣ Своемъ, эти совершенства: неповреждаемость, нетлѣніе, неизмѣняемость. Ибо умъ человѣческій никогда не можетъ представить себѣ что-либо лучше Тебя, высочайшаго и всесовершеннѣйшаго блага. Поелику же для меня было въ высшей степени несомнѣнно и неоспоримо, что неизмѣняемое и неповреждаемое выше измѣняемаго и причастнаго поврежденію, то представленіе о чемъ-нибудь лучшемъ Тебя, Боже мой, могло бы родиться у меня только при томъ условіи, если бы Ты не былъ неизмѣняемъ и чуждъ поврежденія. Но, утвердившись въ признаніи Твоей неизмѣняемости, я долженъ былъ изъ этого исходнаго начала перейти къ изслѣдованію и того, откуда происходитъ самое поврежденіе, которое никоимъ образомъ не можетъ коснуться и измѣнить Твоей субстанціи. Да и какъ, въ самомъ дѣлѣ, поврежденіе могло бы нарушить неприкосновенность Господа нашего? Нельзя допустить этого ни со стороны хотѣнія Твоего, Боже, ни со стороны какой-нибудь необходимости, ни со стороны какой-либо случайности. Со стороны Твоего хотѣнія божественнаго не можетъ быть этого потому, что Ты же Самъ Богъ, и все то, чего Ты желаешь, есть благо, и Самъ Ты — благо; а потерпѣть поврежде/с. 153/ніе, это уже не благо, а зло. И никакая необходимость не можетъ принудить Тебя противъ воли Твоей къ чему бы то ни было, потому что божественная воля и божественное всемогущество равны въ существѣ Божества, и если бы въ Богѣ одно что-либо превышало другое, тогда бы Онъ былъ и больше и меньше Самого Себя. Не можетъ, наконецъ, имѣть мѣста здѣсь и случайность, потому что Тебѣ все извѣстно, и ничего не можетъ случиться для Тебя неожиданнаго, и то только можетъ быть, что Тебѣ извѣстно. Но къ чему и распространяться въ доказательствахъ того, что субстанція божества должна быть неизмѣняема и недоступна никакому поврежденію или оскудѣнію, когда безъ того Богъ не былъ бы Богомъ?

Глава 5.

Я искалъ, откуда происходитъ зло, но изслѣдованія мои были неудачны. Я представлялъ себѣ все твореніе, — съ одной стороны, то, что въ немъ можемъ видѣть, какъ то: землю, воду, воздухъ, звѣзды, растенія, животныя смертныя и проч.; съ другой, то, что въ немъ ускользаетъ отъ нашего взора, напримѣръ: твердь неба, ангеловъ и вообще горнія существа духовныя, хотя и эти существа воображеніе мое размѣщало по мѣстамъ, въ опредѣленномъ пространствѣ, какъ бы вещественныя. Я представлялъ себѣ одну огромную массу всего творенія Твоего, различавшуюся только разрядами тѣлъ, — включая сюда и тѣла дѣйствительныя, и субстанціи духовныя, на которыя смотрѣлъ я, какъ на вещественныя. Всю эту огромную массу, конечно, не въ тѣхъ размѣрахъ, каковы они на самомъ дѣлѣ, чего я и знать не могъ, а въ тѣхъ, въ какихъ рисовало мнѣ ее воображеніе мое, представлялъ я не иначе, какъ со всѣхъ сторонъ ограниченною. Тебя же, Господи, я представлялъ отвсюду объемлющимъ и проникающимъ эту массу, а вмѣстѣ съ тѣмъ и безграничнымъ. Такъ, если бы существовало безпредѣльное море, вездѣ и повсюду одно море, а въ этомъ морѣ находилась огром/с. 154/ная, но опредѣленной величины, губка, то эта губка, во всѣхъ частяхъ своихъ, вся непремѣнно обнималась бы и проникалась водами этого моря: вотъ такъ я представлялъ себѣ и Твое конечное твореніе, которое, подобно этой губкѣ, обнимается и наполняется Тобою — безконечнымъ. Въ такомъ именно отношеніи представлялось мнѣ твореніе къ Творцу своему; и я послѣ того самъ съ собою размышлялъ такъ: вотъ Богъ, и вотъ Его творенія; и Онъ, конечно, благъ и безпредѣльно превосходнѣе и совершеннѣе Своихъ твореній. Но такъ какъ Онъ благъ, то твореніе Его, какъ произведеніе Благого, должно быть все добро; и Онъ объемлетъ и наполняетъ Собою всѣ творенія Свои. Гдѣ же зло? откуда и какимъ образомъ вошло оно въ міръ? гдѣ корень и сѣмя его? Или его совсѣмъ нѣтъ? отчего же мы боимся и убѣгаемъ того, чего нѣтъ? А если боимся напрасно; то самая эта боязнь, конечно, есть уже зло, которое попусту мучитъ и терзаетъ сердце наше, и тѣмъ болѣе въ этомъ страхѣ зла, чѣмъ менѣе въ немъ дѣйствительности, которой однако же боимся, какъ химеры какой-нибудь. Поэтому, или зло дѣйствительно существуетъ, котораго мы и боимся; или его вовсе нѣтъ, а только представляется оно въ одномъ химерическомъ страхѣ нашемъ. Впрочемъ, какъ бы то ни было, только я все-таки спрашиваю, откуда это зло, когда Богъ, все сотворившій, благъ, и потому все, что ни сотворилъ Онъ, все — добро? Правда, что всякое произведеніе ниже своего художника: но это не мѣшаетъ и художнику и произведенію его быть прекрасными; художникъ стои́тъ только выше своего произведенія: Творецъ, Богъ, есть высочайшее благо, и твореніе Его, тоже добро въ меньшей степени; но во всякомъ случаѣ и Творецъ и вся дѣла Его добра зѣло (Быт. I, 31; Сир. XXXIX, 21). Гдѣ же источникъ или начало зла? Не могло ли статься такъ, что еще до творенія существовала какая-нибудь злая матерія, изъ которой Творецъ творилъ міръ; но при образованіи изъ нея міра все-таки осталась въ ней закваска зла, не превращенная /с. 155/ въ добро? Но для чего допущено и это? Неужели у Всемогущаго Творца недостало могущества преобразовать эту матерію всецѣло, такъ чтобы въ ней ничего не оставалось злого? Да и что побуждало Его, такъ сказать, пользоваться этою матеріею при своемъ твореніи? Почему бы всемогуществу Его лучше вовсе не уничтожить ее? Неужели эта матерія могла существовать противъ Его воли? Если существованіе ея вѣчно, то отчего въ продолженіе неисчетныхъ вѣковъ Онъ предоставлялъ ей оставаться въ прежнемъ состояніи, и только по истеченіи столь долгаго времени приступилъ къ творенію изъ нея? А если у Него также отъ вѣчности предопредѣлено было явить Свое всемогущество въ твореніи, то почему бы силою того же всемогущества не разрушить было окончательно тогда же этой злой матеріи, и такимъ образомъ оставаться Самому независимымъ, истиннымъ, высочайшимъ и безконечнымъ Благомъ? Если же Онъ находилъ нужнымъ употребить въ дѣло и матерію при твореніи; то не лучше ли было на мѣстѣ злой матеріи, по уничтоженіи ея, образовать матерію добрую, и творить изъ ней? Въ противномъ случаѣ, если бы Онъ не могъ обойтись при твореніи безъ той матеріи, которая существовала сама но себѣ и не была Его произведеніемъ: то нельзя было бы приписать Ему всемогущества». Такія тревожныя мысли волновали бѣдную душу мою, когда она изнемогала отъ мучительной тоски, наводимой страхомъ смерти безъ познанія истины. Только вѣра каѳолической церкви въ Іисуса Христа, Сына Твоего и нашего Спасителя, твердо и непоколебимо пребывала въ моемъ сердцѣ. Конечно, вѣра моя во многомъ еще была несовершенна, влаясь и колеблясь внѣ православнаго ученія; но за то она никогда не оставляла меня и со дня на день все больше и больше укрѣплялась.

Глава 6.

Въ это время я бросилъ уже заниматься лживыми предсказаніями и нелѣпыми сумасбродствами математиковъ (т. е. /с. 156/ астрологовъ) [3]. Здѣсь вижу я новое доказательство промысла Твоего обо мнѣ и новый поводъ исповѣдать предъ Тобою, Господи, Боже мой, отъ всей глубины души моей Твое милосердіе ко мнѣ. И здѣсь я признаю Твою вседѣйствующую руку, которая сокрушила мое упорство и разсѣяла мое помраченіе. Ибо кто можетъ избавить насъ отъ смертоносныхъ заблужденій, кромѣ Тебя одного, Господи, въ Комъ жизнь никогда не умираетъ, чья мудрость просвѣщаетъ другихъ, сама не нуждаясь въ просвѣщеніи отъ кого-либо, Кто всѣмъ управляетъ въ мірѣ до дрожащаго на деревьяхъ листвія? Да, я долго упорствовалъ въ ослѣпленіи своемъ. Помню, какъ я противился еще прежде всѣмъ убѣжденіямъ мудраго старца Виндиціана и юнаго Небридія, который, несмотря на свою молодость, обладалъ удивительнымъ умомъ. Первый изъ нихъ со старческою опытностію увѣрялъ меня, а послѣдній, хотя и не съ такою увѣренностію, но за то часто повторялъ мнѣ, — оба твердили они, что нѣтъ никакого искусства и науки для предсказанія будущаго, а если гаданія людскія иногда сбываются, то это дѣлается силою судьбы, на все въ природѣ имѣющей вліяніе, и почему тутъ удивляться, если изъ многихъ что-либо и сбывается, потому что подобныя вещи совершаются безъ всякаго сознанія самихъ прорицателей, которые только случайно наталкиваются на нихъ въ своихъ прорицаніяхъ [4]. И вотъ Ты свелъ меня съ однимъ человѣкомъ, впослѣдствіи другомъ моимъ, имѣвшимъ притязаніе на званіе математика (астролога), который хотя и не имѣлъ ни особенныхъ дарованій, ни незнаній въ этомъ отношеніи, но былъ, какъ я замѣтилъ, страстнымъ любителемъ астрологическихъ бре/с. 157/дней. Онъ и зналъ кое-что по этой части, какъ самъ говорилъ, по преемству отъ отца, но не обращалъ вниманія на то, что могло бы послужить ему къ опроверженію подобныхъ суетныхъ и сумасбродныхъ знаній. Этотъ человѣкъ, по имени Фирминъ, получилъ благородное воспитаніе и имѣлъ отличный даръ слова. Однажды, когда онъ совѣтовался со мною, какъ съ ближайшимъ другомъ, о нѣкоторыхъ дѣлахъ своихъ, на которыя онъ возлагалъ большія надежды въ мірѣ семъ, и съ гордостію спросилъ меня, какого я мнѣнія о предсказаніяхъ астрологовъ вообще и въ частности о его гороскопѣ [5]; то я сказалъ ему, что не отвергаю тѣхъ догадокъ и предложеній, которыя ему представлялись. Но въ то же время, начиная уже соглашаться съ мнѣніемъ Небридія [6] объ астрологическихъ предсказаніяхъ, присовокупилъ, что я почти убѣжденъ въ томъ, что эти предсказанія суетны и смѣшны. Тогда Фирминъ сталъ разсказывать мнѣ, какой отецъ его былъ великій знатокъ въ астрологіи и необыкновенный любитель астрологическихъ книгъ, что онъ имѣлъ одного друга, который не менѣе его былъ преданъ астрологіи, и что оба они до того простерли свои изслѣдованія, что дѣлали наблюденія даже надъ безсловесными животными, въ домѣ у нихъ рождавшимися, замѣчая самыя минуты ихъ рожденія и соотвѣтствующее тому времени положеніе неба, и такимъ образомъ собирали опыты для своей науки, чтобы чрезъ повтореніе оныхъ обогатить эту науку большими и большими познаніями. И при этомъ разсказалъ слѣдующій случай, слышанный имъ отъ самаго отца. Въ то время, когда мать Фирмина была имъ бере/с. 158/менна, одна изъ невольницъ друга его отца тоже была беременна, что не могло укрыться отъ взоровъ ея господина, который въ то же время со всею пытливостію дѣлалъ наблюденія и надъ своими собаками, когда суки щенились. Съ приближеніемъ времени рожденія оба они наблюдали, одинъ надъ своею женою, а другой надъ своею невольницею, стараясь со всею точностію опредѣлить и замѣтить не только дни и часы, но и самыя минуты разрѣшенія ихъ отъ бремени; случилось такъ, что обѣ родильницы родили въ одно и то же время. Такимъ образомъ оба наблюдателя должны были намѣтить однѣ и тѣ же созвѣздія, какъ соотвѣтствовавшія одному и тому же времени, обоимъ новорожденнымъ, одинъ сыну своему, а другой рабу своему. При томъ, когда наступило время родовъ, наблюдатели согласились между собою имѣть взаимное сношеніе, увѣдомляя другъ друга о томъ, что въ домѣ каждаго будетъ происходить; для сего держали нарочныхъ рабовъ, чрезъ которыхъ могли бы тотчасъ же извѣстить одинъ другого о новорожденъ, коль скоро родильницы разрѣшатся отъ бремени; все это не составляло для нихъ большого затрудненія, потому что они жили совершенно согласно между собою и ни въ чемъ не терпѣли недостатка. И такъ какъ, по замѣчанію Фирмина, посланные съ обоихъ сторонъ гонцы, по разрѣшеніи родильницъ, встрѣтились между собою на равныхъ отъ домовъ разстояніяхъ, т. е. на половинѣ своего пути, и явились такимъ же образомъ на мѣстахъ посылки со всею точностью въ одно и то же время; то наблюдавшимъ за положеніемъ въ то время неба и соотвѣтствующими тому времени созвѣздіями не было возможности погрѣшить въ этомъ случаѣ, то есть, допустить какую-либо разность ни во времени этихъ двухъ рожденій, ни въ соотвѣтствующихъ тому времени созвѣздіяхъ. Между тѣмъ Фирминъ, родившись между своими согражданами въ знаменитомъ фамильномъ домѣ, былъ счастливцемъ міра сего, утопая въ богатствѣ и пользуясь почестями; а этотъ рабъ, напротивъ того, по свидѣтельству самого Фирмина, знавшаго его ко/с. 159/ротко, безвыходно находился въ рабствѣ у своихъ господъ, не видя своей участи никакого облегченія.

Когда я выслушалъ со вниманіемъ эти разсказы, которымъ не могъ не вѣрить, такъ какъ это разсказывалъ человѣкъ, которому отказывать въ довѣріи своемъ не имѣлъ я никакихъ причинъ, то продолжавшаяся еще во мнѣ борьба съ предубѣжденіями къ астрологіи, отъ которыхъ не легко мнѣ было освободиться, окончательно порѣшилась, и я съ этого времени положительно сталъ отвергать всякое ученіе астрологовъ. И первѣе всего старался я отвлечь отъ суетнаго пристрастія къ астрологіи самого Фирмина. Отвѣчая на вышепредложенный имъ вопросъ, я представлялъ ему, что для того, чтобы предсказанія о его судьбѣ, по его гороскопу, были вѣрны, прорицателю непремѣнно надобно знать, что онъ родился отъ знатныхъ родителей и отъ богатой фамиліи, надобно предвидѣть и то, что онъ получитъ хорошее воспитаніе. Равнымъ образомъ, если бы и этотъ рабъ, рожденный подъ однимъ и тѣмъ же созвѣздіемъ, попросилъ отъ меня отзыва о своемъ гороскопѣ, то я и ему отвѣтилъ бы тоже, что для вѣрности предсказанія и въ семъ случаѣ непремѣнно нужно знать при этомъ его низкое происхожденіе, рабское состояніе, прозрѣвать и всѣ другія обстоятельства судьбы его, совершенно не сходной съ обстоятельствами судьбы самого Фирмина. Такимъ образомъ, наблюдая одни и тѣ же знаки небесные и въ томъ и въ другомъ случаѣ, чтобы сказать по нимъ истину, какъ для одного гороскопа, такъ и другого, я долженъ говорить о нихъ вещи совершенно различныя, вопреки наблюденіямъ; а если скажу одно и то же (какъ и слѣдовало бы по тождеству знаковъ), то въ словахъ моихъ будетъ заключаться и ложь. Поэтому со всею несомнѣнностію надлежитъ заключить, продолжалъ я, что если предсказанія астрологовъ, положимъ, и сбываются, то они сбываются не потому, что ихъ предсказала наука, а по судьбѣ самыхъ событій: а если эти предсказанія не оправдываются; то не оправдываются они опять не вслѣдствіе заблужденія науки, а по распоряженію той же судьбы.

/с. 160/ Затѣмъ, разсуждая самъ съ собою объ этомъ предметѣ, и желая окончательно опровергнуть всякія возраженія со стороны тѣхъ безумцевъ, которые, занимаясь астрологіею, какъ промысломъ, могутъ на разсказъ Фирмина замѣтить мнѣ, что онъ могъ обмануть меня, или самъ быть обманутъ отцомъ своимъ, я перешелъ вниманіемъ своимъ къ наблюденіямъ надъ близнецами, коихъ рожденіе большею частію непосредственно слѣдуетъ одно за другимъ, такъ что малый промежутокъ времени между ихъ рожденіями, какую бы силу ему ни приписывали, почти неуловимъ для наблюденій и не можетъ быть отмѣченъ особыми знаками небесными, которые наблюдающій небо астрологъ долженъ бы замѣтить для большей точности своихъ предсказаній. И въ этомъ случаѣ предсказанія астролога не будутъ вѣрны. Видя одни и тѣ же знаки, отмѣченные имъ при наблюденіи, онъ долженъ въ предсказаніяхъ своихъ говорить одно и то же и о судьбѣ Исава, и о судьбѣ Іакова, между тѣмъ какъ судьбы не одинаковы. Итакъ, скажетъ ли онъ одно и то же, скажетъ тутъ и ложь; а чтобы сказать правду, онъ долженъ говорить разныя вещи, несмотря на то, что при наблюденіи видитъ одни и тѣ же знаки. Слѣдовательно истина предсказаній зависитъ не отъ суетной астрологической науки, а отъ непреложной судьбы. И Ты, Господи, высочайшій и правосуднѣйшій Правитель вселенныя, дѣйствуешь непостижимыми для насъ путями, безъ вѣдома и вопрошающихъ, и отвѣтствующихъ, такъ что если кто вопрошаетъ о своей судьбѣ, то сообразно съ своими внутренними заслугами получаетъ такой, а не иной отвѣтъ, изъ глубины праведнаго суда Твоего, которому человѣкъ не можетъ возразить: что это? или: къ чему это? Да, не можетъ, не можетъ; потому что онъ человѣкъ.

Глава 7.

Итакъ Ты, Господи, при Своемъ всесильномъ содѣйствіи, разрѣшилъ меня отъ этихъ узъ; но я снова сталъ доискиваться причины, откуда зло, и не находилъ выхода изъ этого лабиринта. /с. 161/ Однако же, несмотря на всю бурю мыслей, волновавшихъ мою душу, Ты не допустилъ ее поколебаться въ той вѣрѣ, которая никогда не оставляла меня и относительно бытія Твоего, и относительно неизмѣняемости субстанціи Твоей, и относительно Твоего промысла о мірѣ и суда надъ нимъ, и относительно того, что во Христѣ Іисусѣ, Сынѣ Твоемъ и Господѣ нашемъ, и во святомъ Писаніи (за которое ручается намъ авторитетъ Твоей каѳолической Церкви), ведущемъ насъ къ Нему, Ты открылъ намъ путь ко спасенію и дверь въ жизнь вѣчную, которая послѣдуетъ за смертію нашею. Утвердившись въ этихъ спасительныхъ истинахъ, въ которыхъ ничто уже не могло поколебать меня, я еще съ большимъ безпокойствомъ погружался въ размышленіе о происхожденіи зла. О, какія мученія терзали душу мою, при рождавшихся въ ней различныхъ о томъ мысляхъ! сколько воздыханій исторгалось изъ ней при этомъ, Боже мой! И все это восходило до слуха Твоего, всему Ты внималъ; по я не постигалъ этого. Наконецъ, когда въ глубочайшемъ уединеніи я сосредоточилъ всѣ усилія къ разрѣшенію неразрѣшимаго для меня вопроса; то таившіяся въ душѣ моей терзанія какъ бы проторглись изъ нея въ столь громкихъ рыданіяхъ, что они вознеслись къ престолу милосердія Твоего; тогда только понялъ я, что Тебѣ Одному извѣстны были всѣ страданія мои, коихъ не могъ знать вполнѣ никто изъ окружавшихъ меня. Да и много ли могли знать даже самые приближенные друзья мои, изъ однихъ разговоровъ со мною? Какъ могли они постигнуть ту бурю, которая потрясла мою душу, когда для уясненія этого состоянія недостало бы времени, и самыя слова мои оказались бы безсильными? А до Тебя, Господи, доходили всѣ рыканія отъ терзанія сердца моего, и всѣ желанія мои были предъ Тобою; но свѣта очей моихъ не было со мною (Псал. XXXVII, 9-11). Этотъ свѣтъ скрывался внутри меня, а я метался внѣ себя; онъ не заключался въ пространствѣ, а я устремлялся только къ тому, что заключалось въ пространствѣ; и потому-то я не находилъ мѣста для успокоенія, и ничто не могло удовлетворить меня до того, /с. 162/ чтобы я могъ наконецъ сказать: «вотъ я вполнѣ доволенъ»! Вся же причина моего душевнаго томленія заключается въ томъ, что я былъ выше того, около чего вращался, и ниже Тебя, отъ Котораго отвращался, тогда какъ все благо мое зависѣло отъ подчиненія моего Тебѣ, подобно тому, какъ Ты подчинилъ мнѣ все созданное Тобою и низшее меня. И въ этомъ состояла золотая средина, опредѣлявшая прямой путь ко спасенію моему; я долженъ былъ сохранить дарованный Тобою мнѣ при твореніи образъ Твой, такъ чтобы, служа Тебѣ, какъ Творцу своему, господствовать надъ прочею тварью, подчиненною мнѣ. Но когда я съ гордостію вознесъ руки свои на Тебя, предъ Господомъ Вседержителемъ своимъ ожесточилъ выю, пошелъ противъ Него укоризною въ толщи хребта щита своего (Іов. XV, 25, 26); то всѣ твари, бывшія ниже меня, стали выше меня и, вмѣсто подчиненія моему господству, сами поработили меня, не давая мнѣ никакого послабленія. Отвсюду однѣ за другими онѣ толпились въ моихъ глазахъ, и когда я хотѣлъ отвлечься отъ нихъ и углубиться въ самого себя, то неотвязно представлялись мыслямъ моимъ въ образахъ своихъ, которые, казалось, такъ и твердили мнѣ: «куда ты это уходишь отъ насъ, жалкій и негодный». Вотъ до чего дошли послѣдствія язвы моей, послѣ того какъ Ты смирилъ яко язвена гордаго (Псал. LXXXVIII, 11); и гордость моя держала меня, какъ узника, вдали отъ Тебя, Боже мой, подобно тому, какъ сильная опухоль лица держала иногда какъ бы въ осадѣ глаза мои, не давая мнѣ возможности взглянуть на свѣтъ Божій.

Глава 8.

Но Ты, Господи, пребывая во вѣки, не вѣчно гнѣваешься на насъ; Ты умилосердился надъ прахомъ и пепломъ ничтожества моего, соблаговоливъ обновить меня отступившаго отъ образа Твоего. Ты сокровенными побужденіями дѣйствовалъ на меня, при всемъ нетерпѣніи, до тѣхъ поръ, пока наконецъ внутренній /с. 163/ свѣтъ Твой не озарилъ меня вѣрнымъ познаніемъ Тебя. И при этомъ непостижимомъ врачевствѣ Твоемъ, путями спасительныхъ для меня скорбей, гордыня духа моего все болѣе смирялась, а взглядъ ума моего, дотолѣ помраченный, со дня на день становился свѣтлѣе и разумнѣе.

Глава 9.

И прежде всего, желая показать мнѣ, какъ Ты противиться гордымъ и смиреннымъ даешь благодать (1 Петр. V, 5), и сколь велико милосердіе Твое въ указаніи человѣку пути смиренія, когда Слово Твое содѣлалось плотію и обитало среди человѣковъ (Іоан. I, 14), Ты позаботился, Господи, чрезъ одного человѣка, необычайно гордаго платоника, познакомить меня съ нѣкоторыми книгами неоплатонической школы, переведенными съ греческаго языка на латинскій. Въ этихъ книгахъ я вычиталъ многія истины (св. Писанія), хотя выраженныя не тѣми словами, но заключающія въ себѣ въ разнообразныхъ видоизмѣненіяхъ тотъ самый смыслъ, напримѣръ, что «въ началѣ было Слово, и Слово было у Бога, и это Слово было Богъ»; что «Оно было въ началѣ у Бога»; что «все произшло чрезъ Него, и безъ Него ничто не произошло»; что «все, что ни произошло, имѣетъ жизнь въ Немъ, и жизнь эта есть свѣтъ человѣковъ»; что «свѣтъ во тьмѣ свѣтитъ, но тьма не объяла его» [7]. И хотя душа человѣческая «свидѣтельствуетъ о свѣтѣ», но сама она не есть свѣтъ, а что «Слово Божіе, Самъ Богъ, есть истинный свѣтъ, который просвѣщаетъ всякаго человѣка, приходящаго въ міръ сей»; что это «самое Слово-Богъ и было въ мірѣ, что міръ чрезъ Него произошелъ, и что этотъ міръ не позналъ Его» [8]. Но слѣдующихъ словъ, что «это Слово-Богъ пришелъ /с. 164/ къ Своимъ, и Свои Его не приняли, а тѣмъ, которые приняли Его, вѣрующимъ во имя Его, далъ власть быть чадами Божіими» [9], — этихъ словъ не находилъ я тамъ.

Равнымъ образомъ читалъ я въ этихъ книгахъ, что Слово-Богъ «не отъ крови, ни отъ хотѣнія плоти, ни отъ хотѣнія мужа, но отъ Бога родился» [10]. Но что «Слово это стало плотію и обитало съ нами» [11], этого не читалъ я тамъ. Находилъ я также во многихъ мѣстахъ этихъ книгъ въ разныхъ видоизмѣненіяхъ, что «Сынъ, будучи образомъ Отца, не почиталъ хищеніемъ быть равнымъ Богу» [12]; потому что это естественно. Но тщетно искалъ я слѣдующихъ затѣмъ словъ, что Онъ «уничижилъ Себя Самого, принявъ образъ раба, сдѣлавшись подобнымъ человѣкамъ, и по виду ставъ какъ человѣкъ»; что Онъ «смирилъ Себя, бывъ послушнымъ даже до смерти, и смерти крестной»; что за то «и Богъ превознесъ Его (воскресивъ изъ мертвыхъ) и далъ Ему имя выше всякаго имени, дабы предъ именемъ Іисуса преклонилось всякое колѣно небесныхъ, земныхъ и преисподнихъ, и всякъ языкъ исповѣдалъ, что Господь Іисусъ Христосъ въ славу Бога Отца» [13]. И то находилъ я тамъ, что «Единородный Сынъ Твой, Боже нашъ, прежде всѣхъ временъ и превыше всѣхъ временъ неизмѣнно пребываетъ Тебѣ совѣченъ, и что отъ полноты Его всѣ мы приняли и благодать на благодать [14], чтобы достигнуть намъ блаженства, и что чрезъ сообщеніе намъ пребывающей въ Немъ вѣчной мудрости и мы обновляемся и становимся мудрыми». А что «Онъ въ опредѣленное время умеръ за нечестивыхъ» [15], и что «Сына Своего /с. 165/ (Единороднаго) не пощадилъ, но предалъ Его за всѣхъ насъ» [16], того не находилъ. Все это утаилъ Ты отъ мудрыхъ и разумныхъ и открылъ то младенцамъ (Мат. XI, 25; Псал. VIII, 3; 1 Кор. I, 21), чтобы обратились къ Нему всѣ труждающіеся и обремененные и обрѣли къ Немъ покой; ибо Онъ кротокъ и смиренъ сердцемъ (Матѳ. XI, 28, 29), наставляетъ смиренныхъ на истину и научаетъ кроткихъ путямъ Своимъ, видя смиреніе наше и трудъ нашъ, и прощаетъ всѣ грѣхи наши (Псал. XXIV, 9, 18). А тѣ, которые, гордясь высокою мудростію ума своего, не внимаютъ Его словамъ: научитеся отъ Мене, яко кротокъ есмь и смиренъ сердцемъ; и обрящете покой душамъ вашимъ (Матѳ. XI, 29), тѣ, и разумѣющее Бога, не яко Бога славятъ или благодарятъ, но ходятъ въ суетѣ ума своего, помрачвни смысломъ, въ окамененіи сердецъ своихъ, глаголющеся быти мудры, объюродѣваютъ (Рим. I, 21, 22; Ефес. IV, 17. 18).

Читалъ я еще тамъ, какъ у этихъ мудрецовъ величіе Твое, Боже нашъ, посрамлено и обезчещено различными кумирами, какъ они славу нетлѣннаго Бога измѣнили въ образъ подобный тлѣнному человѣку, и птицамъ, и четвероногимъ, и пресмыкающимся (Рим. I, 23). Я видѣлъ тамъ снѣдь египетскую [17], за которую Исавъ отдалъ Іакову первенство свое (Быт. XXV, 33), то есть, какъ народъ Твой — первенецъ Твой, воспоминая о мясахъ египетскихъ и возвращаясь мыслями своими /с. 166/ въ Египетъ, сталъ покланяться, вмѣсто Тебя, Творца и Благодѣтеля своего, твари четвероногаго животнаго, уничтоживъ и себя и образъ Твой въ лицѣ своемъ предъ изображеніемъ тельца, идущаго траву (Исх. XXXII, 1-6; Псал. CV, 19-20). Вотъ что вычиталъ я въ этихъ книгахъ; но не прельстился гибельными яствами. Тебѣ угодно было, Господи, снять поношеніе уничиженія съ Іакова, да послужитъ большій меньшему (Рим. IX, 14); и Ты призвалъ язычниковъ къ наслѣдію Своему. И я обратился къ Тебѣ изъ язычниковъ, и при этомъ обращеніи я позаботился взять то злато и серебро, которое Ты заповѣдалъ народу Своему обобрать у Египтянъ и преукрасить имъ себя (Исх. III, 22; XII, 35, 36), такъ какъ это злато и серебро — символъ вѣчной мудрости — принадлежитъ Тебѣ, гдѣ бы оно ни находилось. По этому-то Ты и сказалъ аѳинянамъ, чрезъ апостола Своего, что Тобою живемъ и движемся, и существуемъ, какъ бы повторяя слова ихъ же мудрецовъ (Дѣян. XVII, 28). И вотъ откуда — все, что есть лучшаго въ ихъ книгахъ! Такимъ образомъ, дѣлая изъ нихъ выборъ, я воспользовался тѣмъ, что находилъ драгоцѣннымъ для себя, оставивъ идоловъ египтянамъ, которые имъ служили, принося въ жертву и злато мудрости Твоей, такъ что замѣнили истину Божію ложью, стали поклоняться твари вмѣсто Творца и боготворить ее (Рим. I, 25).

Глава 10.

Прочитавъ эти книги, я убѣдился, что надобно отрѣшиться отъ чувственности окружающихъ меня предметовъ и войти во внутреннюю храмину души своей; и я вошелъ въ нее при Твоемъ содѣйствіи. Я вошелъ и узрѣлъ тамъ внутреннимъ окомъ души своей, хотя близорукимъ, тотъ вѣчный и неизмѣняемый Свѣтъ, Который превыше ея взора, превыше ея самой; не тотъ обыкновенный свѣтъ, который поражаетъ наши тѣлесныя очи, ни всякій другой ему подобный, какъ бы онъ ни былъ чуденъ, блистателенъ, необъятенъ, но свѣтъ совершенно иной природы. Онъ пред/с. 167/ставлялся мнѣ выше моей души не въ томъ смыслѣ, въ какомъ говорится, что масло выше воды или небо выше земли, — нѣтъ, Онъ былъ для меня превыше души моей потому, что Онъ-то и сотворилъ меня, а я ниже Его потому, что я сотворенъ Имъ. И кто позналъ истину, тотъ позналъ и Свѣтъ этотъ; а кто позналъ этотъ Свѣтъ, тотъ позналъ и вѣчность. Любовь же одна только можетъ постигнуть все это. О истина вѣчная! о любовь истинная! о драгоцѣнная и достолюбезная вѣчность! Это — Ты, Боже мой, къ Которому я воздыхаю денно и нощно. И какъ только сталъ я познавать Тебя, Ты просвѣтилъ меня настолько, что я могъ уже видѣть, что созерцаемый мною духовный Свѣтъ существовалъ и прежде меня, сотвореннаго Имъ для того, чтобы созерцать Его. Но Ты поразилъ слабый взоръ мой величіемъ Свѣта Своего и лучезарнымъ сіяніемъ его, такъ что я затрепеталъ разомъ и отъ любви, и отъ страха; я увидѣлъ, какъ далеко отстою отъ Тебя, и мнѣ казалось, будто слышу голосъ Твой, съ высоты вѣщающій ко мнѣ: «Я есмь хлѣбъ для созрѣвшихъ возрастомъ; возрастай, и снѣси меня; но не ты Меня обратишь въ себя, какъ пищу въ плоть свою, а ты въ Меня обратишься». Тутъ уразумѣлъ я, что Ты во обличеніяхъ о беззаконіи наказалъ еси человѣка, и истаялъ еси яко паучину душу мою (Псал. XXXVIII, 12), и подумалъ самъ въ себѣ: неужели же истина есть то же, что ничто, или что то же, нѣтъ истины, когда я не вижу ея осязательно ни въ какомъ пространствѣ, ни въ опредѣленномъ, ни въ неопредѣленномъ? Но Ты воззвалъ издали; напротивъ, Азъ есмь Сый (Исх. III, 14), и: Азъ есмь путь и истина и животъ (Іоан. XIV, 6), И я слышалъ Твой голосовъ глубинѣ души, такъ что не было уже мѣста во мнѣ ни малѣйшему сомнѣнію; и я скорѣе могъ усумниться въ своемъ бытіи, нежели въ бытіи этой истины, которая отъ созданія міра творенми помышляема видима есть, и присносущная сила Твоя и божество (Рим. I, 20; Псал. XVIII, 1).

/с. 168/

Глава 11.

Я мысленно обратилъ взоръ свой и на другіе предметы, которые ниже Тебя, и увидѣлъ, что объ нихъ нельзя сказать ни того, что они существуютъ, ни того, что они не существуютъ: существуютъ потому, что получили свое бытіе отъ Тебя; не существуютъ потому, что они — не то, что Ты. Ибо то только дѣйствительно существуетъ, что пребываетъ неизмѣнно. И мнѣ прилѣплятися Богови благо есть (Псал. LXXII, 28); потому что если я не пребуду въ Немъ, то не буду имѣть возможности существовать и въ самомъ себѣ. Онъ же пребывающи въ Себѣ вся обновляетъ (Прем. VII, 27). Такъ, Господи! Ты мой Богъ, яко благихъ моихъ не требуеши (Псал. XV, 2), и нѣтъ мнѣ блага, кромѣ Тебя.

Глава 12.

Уяснилось для меня и то, что всѣ существа, подверженныя порчѣ, не могутъ быть ни совершенно благими, ни совершенно злыми. Если бы они были совершенно благими, то не подлежали бы порчѣ; если бы были совершенно злыми, то нечему въ нихъ было бы портиться. Порча вредна, а вредъ состоитъ въ уменьшеніи добра. Итакъ, одно изъ двухъ: или порча не вредна, что немыслимо; или, что несомнѣнно и очевидно, существа, подвергающіяся поврежденію, лишаются чрезъ это нѣкотораго добра. Если же они лишаются всего добра, то вовсе перестанутъ существовать; ибо дальнѣйшее ихъ существованіе, соединенное съ невозможностію большаго поврежденія, будетъ уже нѣкоторымъ улучшеніемъ, потому что они не подлежатъ уже порчѣ. И можно ли представить себѣ что-либо уродливѣе того предположенія, что съ потерею всего добраго можно сдѣлаться чрезъ это совершеннѣе? Итакъ, какъ скоро существа лишились бы всего добраго, то вмѣстѣ съ тѣмъ перестали бы и существовать; если же они существуютъ, и доколѣ существу/с. 169/ютъ, то они добры; итакъ все, что ни существуетъ, есть — добро. А зло, начала коего я доискивался, не есть какая-либо сущность (substantia); иначе это зло, будучи субстанціею, было бы добро. Эта субстанція или вовсе не подлежала бы поврежденію, и въ такомъ случаѣ была бы абсолютное добро; или подлежала бы порчѣ, чего также не могло бы быть, если бы въ ней не было чего-нибудь добраго. Такимъ образомъ я уже ясно видѣлъ, что всѣ творенія Твои добры, и что нѣтъ субстанцій, которыя не были бы сотворены Тобою. Все создалъ Ты, хотя не въ одинаковой степени совершенства; но каждое, изъ твореній Твоихъ само въ себѣ добро, а всѣ вмѣстѣ — въ высшей степени добры, ибо вся дѣла Твоя, Господи Боже нашъ, вся, елика сотворилъ еси, се добра зѣло (Быт. I, 31; Сир. XXXIX, 21, 40).

Глава 13.

Зла нѣтъ ни въ Тебѣ, ни во всемъ твореніи Твоемъ; потому что нѣтъ какой-либо чуждой субстанціи, которая могла бы поколебать и нарушить установленный Тобою порядокъ. Зломъ намъ представляется иногда относительное несовершенство тварей, находящихся между собою въ дисгармоніи; но тѣ же самыя творенія, будучи поставлены въ другое соотношеніе, образуютъ собою гармонію, и потому уже они добры, и независимо отъ сего, они добры сами въ себѣ. Все то, что кажется намъ какъ бы въ разладѣ между собою, очень хорошо приспособлено къ низшей части вселенной, къ нашей землѣ, надъ которой небо, соотвѣтствуя ей, бываетъ облачно и даже бурно. Тѣмъ не менѣе я не долженъ говорить: «да не будетъ такъ; пусть будетъ иначе»! Ибо хотя бы я ничего не видѣлъ, кромѣ этихъ кажущихся несогласій, и конечно пожелалъ бы лучшаго; но при всемъ томъ я обязанъ былъ бы за все славить и величать Тебя: и драконы (змѣи крылатые) и всѣ бездны, огнь и градъ, снѣгъ и туманъ и духъ буренъ, творящіе слово Твое; горы и всѣ холмы, дерева плодоносныя и всѣ кедры; звѣри и всѣ ско/с. 170/ты, гады пресмыкающіеся и пернатыя птицы; цари земли и всѣ народы, князи и всѣ судіи земные; юноши и дѣвы, старцы и отроки, — все въ одинъ голосъ славитъ и величаетъ имя Твое.

А когда помышляю, что и на небѣ славятъ и величаютъ Тебя, Боже нашъ, всѣ ангелы Твои и всѣ воинства Твои; солнце и луна, всѣ звѣзды и всѣ свѣтила; небеса небесъ и воды превыше небесъ, — все и тамъ единогласно славословитъ имя Твое (Псал. CXLVIII, 1-14): то не желалъ уже болѣе ничего лучшаго, потому что обнималъ взоромъ своимъ все пространство творенія Твоего; и здравымъ смысломъ судилъ такъ, что творенія высшія лучше низшихъ, а всѣ вмѣстѣ взятыя еще лучше и самыхъ лучшихъ, разсматриваемыхъ въ отдѣльности.

Глава 14.

О какъ безумны тѣ, которые, не удовлетворяясь твореніями Твоими, Боже мой, дерзаютъ хулить что-либо въ нихъ! Увы! Таковъ былъ и я, когда порицалъ многое въ твореніяхъ Твоихъ! Но такъ какъ душа моя не простирала своей дерзости до того, чтобы хулить Тебя Самого; то и не рѣшалась признавать Тебя Творцомъ того, что ей не нравилось. И отсюда впала она въ заблужденіе дуализма, допустивъ двѣ субстанціи, какъ два другъ другу противоположныя начала. Но и на томъ не могла успокоиться, погружаясь въ суетныя и нелѣпыя мечты. Поступая далѣе, она создала себѣ бога, наполняющаго собою всѣ мѣста въ безпредѣльномъ пространствѣ, вообразила, что таковъ именно — Ты. И помѣстила этотъ призракъ въ сердцѣ своемъ и содѣлалась храмомъ идола своего, мерзостнымъ для Тебя. Но когда Ты пригрѣлъ главу невѣжды, и отвратилъ очи мои отъ мучительной суеты нелѣпыхъ мудрованій; тогда я почувствовалъ нѣкоторое успокоеніе, и безуміе мое какъ бы заснуло. Я пробудился въ Тебѣ, Господи, и увидѣлъ, что Ты дѣйствительно безпредѣленъ; но эта безпредѣльность Твоя совсѣмъ не такова, какою я представлялъ ее себѣ доселѣ: и это вѣдѣніе проистекало уже не отъ плоти и не отъ крови.

/с. 171/

Глава 15.

Затѣмъ обратилъ я взоръ и на прочіе предметы и увидѣлъ, что все обязано своимъ существованіемъ Тебѣ и все ограничивается Тобою, но не по отношенію къ пространству, а потому именно, что Ты все содержишь десницею Своею и истиною Своею; и все истинно, поколику существуетъ, и только то ложно, что имѣетъ мечтательное бытіе. Уразумѣлъ и то, что все сотворенное соотвѣтствуетъ не только своему мѣсту, но и времени пребыванія, что Ты, будучи одинъ вѣченъ, не по истеченіи безчисленныхъ вѣковъ сталъ творить, а творишь и отъ вѣчности, и что всѣ времена, и протекшія и грядущія не могли бы имѣть ни начала, ни конца своего, если бы Твое вѣчное всемогущество не выразилось въ своемъ творчествѣ.

Глава 16.

Я позналъ на опытѣ, что нечему удивляться, если пища, которая для здоровыхъ составляетъ удовольствіе, для больныхъ, которыхъ вкусъ испорченъ, кажется горькою и непріятною, и одинъ и тотъ же свѣтъ, который для здоровыхъ глазъ служитъ наслажденіемъ, для глазъ больныхъ бываетъ нестерпимъ. Такимъ же образомъ и правда Твоя, Господи, не нравится грѣшникамъ (iniquis). Тѣмъ болѣе не нравится имъ какая-нибудь ехидна (змѣя) или червякъ, тогда какъ и эти твари Твои добры, потому что и онѣ, но своему достоинству, помѣщены Тобою въ низшихъ разрядахъ твореній, гдѣ мѣсто и нечестивымъ, которые обезобразили въ себѣ образъ Твой; между тѣмъ какъ люди благочестивые чѣмъ болѣе стараются уподобляться Тебѣ, тѣмъ на высшія и высшія восходятъ ступени въ приближеніи къ Тебѣ. И тутъ-то я задалъ себѣ вопросъ: что же такое грѣховность (iniquitas)? въ чемъ она состоитъ? И рѣшилъ, что это не есть какая-либо субстанція; а есть уклоненіе развращенной воли существъ отъ Тебя, Господи, Существа высочайшаго я совершен/с. 172/нѣйшаго, и ниснаденіе ихъ съ высоты первобытнаго совершенства своего, Тобою имъ дарованнаго, въ бездну своего несовершенства, гдѣ, внѣ Тебя и независимо отъ Тебя, мечтаютъ они утвердить свою гордыню и въ животѣ своемъ извергаютъ утробу свою (Сир. X, 10) [18].

Глава 17.

Я отъ радости удивлялся самъ себѣ, что сталъ уже любить Тебя, а не пустой призракъ вмѣсто Тебя. Но я еще не могъ неуклонно пребывать въ любви къ Богу моему: я то возносился къ Тебѣ въ созерцаніи Твоей божественной красоты, то внезапно низвергался отъ Тебя долу и съ болѣзненнымъ стономъ погружался въ прежнее состояніе свое, подавляемый тя/с. 173/жестію порабощавшихъ меня чувственныхъ привычекъ плоти и крови. Несмотря на то, у меня сохранялось воспоминаніе о Тебѣ (ибо Ты всегда былъ присущъ мнѣ), и я нисколько не сомнѣвался уже, что есть Существо, съ Которымъ я долженъ войти въ самое тѣсное общеніе, по, къ прискорбію моему, я не въ состояніи еще былъ такъ тѣсно соединиться съ Нимъ: тѣло бо тлѣнное отягощаетъ душу, и земное жилище обременяетъ умъ многопопечителенъ (Прем. IX, 15). Я вполнѣ былъ увѣренъ, что невидимая Твоя отъ созданія міра творенми помышляема видима суть, и присносущная сила Твоя и божество (Рим. I, 20). И дѣйствительно, когда я доискивался, на чемъ основываются одобрительные отзывы мои о красотѣ тѣлъ, небесныхъ или земныхъ, и что вообще руководитъ меня давать рѣшительные приговоры о подлежащихъ измѣненіямъ предметахъ, напримѣръ: это должно быть такъ, а то не такъ, когда я старался разъяснить себѣ самое основаніе, почему такъ сужу; то дошелъ до того, что надъ своимъ умомъ, тоже подверженнымъ измѣненію, находилъ неизмѣнную и вѣчную истину. И доходилъ я до того постепенно: я восходилъ отъ тѣлъ къ душѣ чувственной, которая посредствомъ тѣлесныхъ чувствъ ощущаетъ внѣшній чувственный міръ, а отсюда къ ея внутренней силѣ, которой внѣшнія ощущенія приносятъ вѣсть о внѣшнемъ мірѣ, насколько можетъ вмѣстить это душа животныхъ; затѣмъ еще выше и выше возносился къ мыслящей и разумной силѣ, которая уже судитъ о полученныхъ ею впечатлѣніяхъ. Наконецъ мой разумъ, также измѣняющійся, сознавая, что все неизмѣнное лучше измѣняющагося, отрѣшался въ мышленіи своемъ отъ привычныхъ образовъ и призраковъ, и стремился найти истинный свѣтъ, чтобы съ помощію его познать самое бытіе неизмѣняющееся; иначе, если бы онъ не въ состояніи былъ сколько-нибудь познать его, то никоимъ образомъ не могъ бы съ полною увѣренностію предпочитать его всему измѣняющемуся. Такъ я разумною силою души своей достигалъ и достигъ этого бытія верховнаго въ минуты трепетнаго воззрѣнія /с. 174/ (in ictu trepidantis aspectus). И тогда-то я уразумѣлъ, какъ Твое невидимое существо становится видимымъ въ твореніи Твоемъ. Но слабый взоръ мой все еще не могъ выдерживать величія Твоего свѣта, такъ что я, ниспадая съ этой высоты въ обычное состояніе свое, ничего не выносилъ съ собою, кромѣ пріятнаго воспоминанія, при которомъ какъ бы желалъ насладиться хотя запахомъ той пищи, которой не могъ вкушать.

Глава 18.

Посему я искалъ пути болѣе надежнаго къ общенію съ Тобою, по нигдѣ не находилъ, пока не обратился съ вѣрою и любовію къ единому посреднику (ходатаю) между Богомъ и человѣками, человѣку Христу Іисусу (1 Тим. II, 5), сущему надъ всѣмъ Богу, благословенному во вѣки (Рим. IX, 5), — Тому, Который взываетъ и глаголетъ: Азъ есмь путь и истина и животъ (Іоан. XIV, 6), Который соединилъ съ плотію ту пищу, къ воспріятію которой я былъ неспособенъ; ибо Слово Твое стало плотію (Іоан. I, 14), чтобы вѣчная мудрость Твоя, которою Ты все создалъ, содѣлалась для насъ, какъ дѣтей, такъ же доступною, какъ доступна молочная пища для младенцевъ. Да, я искалъ этого пути, но не вдругъ нашелъ его, даже въ лицѣ Іисуса Христа; потому что, будучи самъ смиренъ (уничиженъ), я никакъ не могъ понять въ Немъ, въ Господѣ моемъ, Его глубочайшаго смиренія [19], не постигалъ и того, чему могло поучать насъ таковое Его уничиженіе. Ибо /с. 175/ Слово Твое, Твоя вѣчная истина, возвышаясь въ горнемъ мірѣ надъ всѣми твореніями Твоими, возводитъ къ Себѣ преклоняющихся предъ Нимъ; а въ мірѣ дольнемъ, создавъ Себѣ смиренную храмину изъ нашей бренной персти, низводитъ долу оставившихъ Тебя гордыхъ людей, чтобы возсоединить ихъ съ Собою, исцѣляя ихъ жестокосердіе и питая въ нихъ любовь, чтобы они, отложивъ свое самообольщеніе, при непосредственномъ созерцаніи нисшедшаго до нашей слабости Божества, облекшагося въ одежду нашей плоти, сами возчувствовали всю тяжесть своей слабости, и въ изнеможеніи своемъ поверглись предъ Симъ Богочеловѣкомъ, Который, возставая Самъ, возставитъ вмѣстѣ съ Собою и насъ.

Глава 19.

Да! я иныхъ былъ мыслей о лицѣ Христа, Господа моего; я думалъ о Немъ, какъ о человѣкѣ, одаренномъ только особенною мудростію, съ Которымъ никто не можетъ сравниться, и тѣмъ болѣе потому, что Онъ, чудесно родившись отъ Дѣвы, божественною заботливостію Своею о насъ, казалось, заслуживалъ полное довѣріе къ Себѣ и Своему ученію, и могъ Своимъ примѣромъ внушить намъ презрѣніе къ временнымъ благамъ для достиженія вѣчно блаженнаго безсмертія. Но что за тайна заключалась въ словахъ: Слово плоть быть, того я и предполагать даже не могъ. Читая въ писаніяхъ, какъ Онъ ѣлъ и пилъ, радовался и печалился, какъ разговаривалъ и обращался съ людьми, я думалъ, что Слово Твое, принявъ плоть, соединилось вмѣстѣ съ тѣмъ съ человѣческою душою и человѣческимъ духомъ (cum anima et mente humana). Такъ долженъ думать всякій, кто знаетъ неизмѣняемость Слова Твоего, относительно которой я уже нисколько не сомнѣвался. Ибо имѣть по произволу тѣлесное движеніе или тѣлесный покой; или въ одно время находиться въ одномъ состояніи душевномъ, а въ другое — въ другомъ; или же высказывать посредствомъ какихъ бы то ни было знаковъ душевныя ощущенія и мысли разумныя, /с. 176/ иногда же по обстоятельствамъ промолчать объ нихъ; все это показываетъ измѣняемость души и духа (animae et mentis). Если бы это разсказывалось о Христѣ ложно, тогда была бы опасность признать ложью все, что ни говорится о Немъ, и въ св. Писаніяхъ не оставалось бы никакой опоры роду человѣческому для спасительной вѣры. Но такъ какъ несомнѣнно, что все повѣствуемое въ св. Писаніи истинно; то я призналъ во Христѣ не только тѣло человѣка, или съ тѣломъ одну душу безъ духа (aut cum corpore sine mente animam), но всего цѣлостно человѣка, какъ онъ есть; и я думалъ, что этотъ человѣкъ выше всѣхъ насъ, не по личности Истины воплощенной (non persona Veritatis), но но нѣкоторому особенному превосходству человѣческой природы и по чрезвычайному обилію мудрости. Алипій же разумѣлъ, напротивъ, что, по ученію каѳолической церкви, воплощеніе Бога надобно понимать такъ, что во Христѣ, кромѣ божества и плоти, нѣтъ ни души человѣческой, ни духа человѣческаго (ut praeter Deum et carnem non esset in Christo nec anima, nec mens humana); но такъ какъ онъ былъ въ то же время убѣжденъ, что многія дѣйствія, повѣствуемыя о Немъ въ Писаніи, не могутъ быть приложимы къ Нему, не допустивъ въ Немъ вполнѣ и души животной, общей намъ съ низшими тварями міра вещественнаго, и духа разумнаго, общаго намъ съ твореніями, высшими міра духовнаго (sine vitali et rationali creatura), то есть, не допустивъ въ Немъ и человѣческой души и человѣческаго духа (sine anima et mente humana) [20]: то это обстоятельство и удерживало его отъ /с. 177/ принятія христіанской вѣры. Впрочемъ, онъ вскорѣ убѣдился, что это заблужденіе принадлежитъ не каѳолической христіанской церкви, а еретикамъ аполлинаристамъ, и потому тотчасъ съ радостію присоединился къ православной вѣрѣ. Что же касается до меня, то я, признаюсь, нѣсколько позже Алипія уразумѣлъ, насколько истинное ученіе каѳолической церкви разнится отъ лжеученія Фотина въ пониманіи этихъ словъ: и Слово плоть быть (Іоан. I, 14). И тогда я увидѣлъ, что лжемудрованія лжеучителей служатъ только къ большему уясненію положительнаго пониманія церковію догматовъ вѣры и къ возвышенію достоинства здраваго ея ученія. Подобаетъ бо и ересемъ въ васъ быти, да искусніи явлени бываютъ въ васъ (1 Кор. XI, 19).

Глава 20.

Чтеніе сочиненій платониковъ навело меня на мысль — искать истины превыше міра чувственнаго, и я устремилъ взоръ свой въ міръ сверхъ-чувственный, постигая, что невидимая твоя творенми помышляема, видима суть (Рим. I, 20); но будучи пораженъ величіемъ Твоего свѣта, я отшатнулся назадъ, и почувствовалъ, что истина Твоя все еще недоступна для меня. Я увѣренъ былъ, что Ты существуешь, и что существо Твое безконечно и все содержитъ въ своей волѣ, а не въ пространствѣ, какъ нѣкое ограниченное или даже безграничное вмѣстилище; что Ты Одинъ въ истинномъ смыслѣ существуешь, потому что Ты только Одинъ существуешь всегда и неизмѣнно; что все прочее отъ Тебя происходитъ и не имѣетъ иного основанія своему существованію: во всемъ этомъ я твердо былъ увѣ/с. 178/ренъ, но еще не могъ возвыситься до того, чтобы достигнуть блаженнаго общенія съ Тобою; я любилъ обо всемъ этомъ разглагольствовать, гордясь своими познаніями, какъ знатокъ дѣла, а между тѣмъ всѣ эти познанія мои, если бы не нашелъ я во Христѣ Спасителѣ нашемъ пути, ведущаго насъ къ Тебѣ, привели бы меня только къ погибели [21]. Уже хотѣлъ я слыть мудрецомъ, нося въ самомъ себѣ наказаніе за свою гордость, и, изнемогая подъ тяжестію бѣдствій, я не оплакивалъ ихъ, а напыщался своимъ горделивымъ мудрованіемъ. И въ самомъ дѣлѣ, гдѣ была та любовь, которая созидаетъ на основаніи смиренія, то есть, на Самомъ Христѣ Іисусѣ? И какимъ образомъ могли научить меня этой любви подобныя сочиненія (платониковъ)? Думаю, что Ты, Господи, для того именно и допустилъ меня познакомиться съ этими сочиненіями прежде, чѣмъ сталъ я углубляться въ Твои Писанія, чтобы дать мнѣ возможность замѣтить, какое впечатлѣніе произведутъ они на меня, и чтобы затѣмъ, когда чтеніе Твоихъ Писаній содѣлаетъ меня изъ надменнаго и гордаго кроткимъ и смиреннымъ, и когда заботливая десница Твоя коснется меня и исцѣлитъ раны мои, могъ я опытно познать то различіе, какое существуетъ между высокомѣрною дерзостію философа, надѣющагося на свои собственныя силы, и смиренномудріемъ вѣрующаго, исповѣдующаго свою нищету, — между тѣми, которые видятъ предметъ, къ которому должно стремиться, но не видятъ къ нему пути, и тѣми, которые знаютъ и цѣль своихъ стремленій и путь, приводящій ихъ въ блаженное отечество, не для того только, чтобы издали смотрѣть на него, но чтобы поселиться въ немъ навсегда. Ибо, если бы я сперва наставленъ былъ на путь истины чтеніемъ Твоего св. Писанія, изъ котораго позналъ бы и возлюбилъ бы /с. 179/ Тебя, а потомъ уже познакомился съ этими сочиненіями (платониковъ); то, можетъ быть, они поколебали бы меня въ основаніи вѣры и благочестія, или, если бы даже я, положимъ, и устоялъ на спасительномъ основаніи божественнаго Слова Твоего, при всемъ томъ могла бы еще родиться у меня мысль, что и безъ Твоихъ божественныхъ книгъ можно достигнуть того же самаго при помощи книгъ подобныхъ платоникамъ любомудровъ.

Глава 21.

Итакъ, послѣ того я весь предался чтенію божественныхъ Писаній Твоихъ, по внушенію Самого Духа Твоего намъ преподанныхъ, и съ благоговѣніемъ углублялся въ нихъ, особенно въ писанія апостола Павла; и тогда всѣ тѣ затрудненія и кажущіяся противорѣчія въ писаніяхъ сами собою разрѣшались. Все мнѣ представлялось въ нихъ теперь въ видѣ благочестномъ, и я любилъ радоваться этому съ трепетомъ. Я увидѣлъ, что все то, что я тамъ (у философовъ) находилъ истиннаго, содержится и здѣсь, въ священныхъ книгахъ, но съ тою разностію, что здѣсь все высказывается какъ даръ Твоей благодати, дабы тотъ, кто видитъ Твою истину, не хвалился самъ собою, какъ будто отъ Тебя не получалъ не только того, что видитъ, но и самой возможности и способности видѣть, ибо что онъ имѣетъ, чего бы не получилъ? (1 Кор. IV, 7), и чтобы онъ признавалъ, что даръ боговѣдѣнія не только исходитъ именно отъ Тебя, Который всегда тойжде еси (Псал. CI, 28), но и есть врачующая сила, которой человѣкъ долженъ держаться, чтобы не отпасть отъ Тебя навсегда, и чтобы тотъ, кто не можетъ еще видѣть Тебя издали, не переставалъ итти этимъ путемъ, которымъ непремѣнно дойдетъ туда, гдѣ узритъ Тебя и достигнетъ блаженнаго общенія съ Тобою. Ибо хотя человѣкъ и соуслаждается закону Божію по внутреннему человѣку, но что сдѣлаетъ онъ съ инымъ закономъ во удѣхъ его, противувоюющимъ закону ума его и плѣняющимъ его за/с. 180/кону грѣховному, сущему во удѣхъ его (Рим. VII, 22, 23)? Только Ты, Господи, правденъ еси, мы же согрѣшихомъ и беззаконновахомъ, отступивше отъ Тебе, и рука Твоя отяготѣла надъ нами, и мы праведнымъ судомъ Твоимъ преданы въ руки врага (Дан. III, 27-32), древняго грѣшника — князя смерти, который, самъ не устоявъ въ истинѣ (Іоан. VIII, 44), и нашу волю подчинилъ волѣ своея, содѣлавъ и ее такою же отступницею отъ истины Твоей. Что дѣлать этому окаянному (несчастному) человѣку? Кто избавитъ его отъ тѣла смерти сея, если не Твоя благодать Іисусомъ Христомъ Господомъ нашимъ (Рим. VIII, 24, 25), Котораго Ты родилъ прежде вѣкъ и создалъ (стяжалъ) въ началѣ путей Своихъ (Прит. VIII, 22-25), въ Которомъ князь міра сего ничего не нашелъ достойнаго смерти (Іоан. XIV, 30), но умертвилъ Его, чѣмъ истреблено рукописаніе, которое было противъ насъ, и пригвождено Имъ ко кресту (Кол. II, 14)? А сего-то мы и не находимъ въ книгахъ философовъ. На страницахъ этихъ горделивыхъ любомудровъ не встрѣчаемъ мы никакихъ слѣдовъ вѣры и благочестія: нѣтъ здѣсь слезъ покаяннаго исповѣданія, нѣтъ Жертвы Твоей — Духа сокрушеннаго и Сердца смиреннаго (Псал. L, 19); не слышится отсюда голосъ чудодѣйственнаго домостроительства Твоего о спасеніи народа Твоего, о новомъ Градѣ Твоемъ, приготовленномъ какъ Невѣста Жениху своему (Апок. XXI, 1-3), о залогѣ Святаго Духа Твоего (2 Кор. V, 5), о таинственной Чашѣ нашего искупленія (Лук. XXII, 20, 1 Кор. XI, 23-26) [22]. Никто изъ философовъ не произноситъ словъ псалмопѣвца: не Богу ли повинется душа моя? не отъ Него ли спасеніе мое? Такъ! Онъ Богъ мой и Спасъ мой, твердыня моя и защита моя; не поколеблюсь болѣе (Псал. LXI, 2, 3). Никто тамъ не внимаетъ гласу Призывающаго: пріидите ко Мнѣ вси труждающіеся и обремененніи (Мат. XI, 28). Эти гордые мудрецы пренебрегаютъ поучаться отъ Того, Кто /с. 181/ кротокъ и смиренъ сердцемъ (Мат. 29). Ты же, Господи, утаилъ сіе отъ мудрыхъ и разумныхъ, и открылъ то младенцамъ (Мат. 25). И какое различіе между тѣми, которые съ пустынной вершины горы взираютъ на мирное отечество, но не имѣютъ возможности найти къ нему дорогу, напрасно изнуряя себя но окольнымъ извилинамъ, гдѣ вокругъ бѣглецы и переметчики, подъ начальствомъ своего князя — льва и дракона, подстерегаютъ и преслѣдуютъ ихъ, и тѣми, которые идутъ туда прямымъ путемъ, подъ защитою служебныхъ сидъ (curia) [23] Царя Небеснаго, — путемъ царскимъ, гдѣ не смѣютъ показываться эти враги, какъ измѣнники, оставившіе небесное воинство, боясь и убѣгая его, какъ смертной казни. Въ такія размышленія погружался я, когда читалъ меньшаго изъ апостоловъ Твоихъ (какъ самъ онъ называетъ себя — 1 Кор. XV, 9, Ефес. III, 8); и чѣмъ болѣе углублялся я въ дивные пути и чудныя дѣла Твоего промысла, тѣмъ болѣе обнималъ меня благоговѣйный трепетъ удивленія.

Примѣчанія:
[1] Исповѣдь свою блаж. Августинъ естественно излагаетъ по возрастамъ: въ 1 книгѣ описываетъ младенчество и дѣтство (infantiam et /с. 147/ pueritiam), и оба эти возраста ограничиваетъ первыми пятнадцатью годами жизни; во II-IV включительно разсматриваетъ юношескій возрастъ (adolescentiam), съ шестнадцатаго по тридцатый годъ жизни; къ слѣдующей за тѣмъ, т. е. настоящей VII книгѣ, приступаетъ къ послѣдующему за юношескимъ возрасту, называя его словомъ juventus, и этотъ возрастъ возмужалости (который у другихъ писателей именуется aetas virilis) начинается у него съ тридцать перваго года, но на какомъ году жизни блаж. Августинъ сдѣлалъ бы переходъ отъ этого возраста къ возрасту старческому (senectus), не можемъ ничего сказать, потому что онъ оканчиваетъ свою исповѣдь 33 годомъ жизни своей, временемъ крещенія и обращенія къ православной вѣрѣ въ VIII-X книг.; а въ послѣднихъ книгахъ XI-XIII заключаются размышленія его на слова бытописателя о твореніи.
[2] Это, такъ называемое, математическое пространство существуетъ только въ идеѣ, а въ мірѣ вещественномъ какъ нѣтъ предметовъ безъ пространства, такъ нѣтъ и пространства безъ матеріи.
[3] Названіе астрологовъ прилагаемо было въ старину къ математикамъ и наоборотъ, и въ этомъ смыслѣ употребляется блаж. Августиномъ во многихъ мѣстахъ его твореній. Слич. Исповѣди кн. IV, глав. 3.
[4] При этомъ надобно вспомнить прежній разсказъ Августина о пристрастіи его къ астрологіи и объ увѣщаніяхъ Виндиціана и Небридія, коими они въ дружескихъ бесѣдахъ съ Августиномъ старались отклонить его отъ этого пристрастія. См. книга IV, глава 3.
[5] Horoscopus или genethliologia, гороскопъ, т. е. предсказаніе по небеснымъ свѣтиламъ или созвѣздіямъ (constellationes) при рожденіи о судьбѣ новорожденнаго.
[6] Небридій, какъ человѣкъ молодой, убѣждая Августина отстать отъ астрологическихъ бредней и бросить эту пустую науку, отличался въ своихъ убѣжденіяхъ отъ Виндиціана, какъ мужа престарѣлаго и опытнаго, а потому и въ доводахъ своихъ болѣе положительнаго, тѣмъ что просто-на-просто осмѣивалъ всѣ прорицанія астрологовъ, какъ совершенныя нелѣпости. См. также кн. IV, гл. 3.
[7] Это мѣсто слѣдуетъ снести съ первыми словами евангелиста Іоанна I, 1-5, и также поступать дальше.
[8] Снес. Іоан, I, 9, 10.
[9] Это относится къ дальнѣйшимъ словамъ евангелиста Іоанна I, 11, 12; блаж. Августинъ и далѣе приводитъ подобныя мѣста.
[10] Снес. Іоан. I, 13.
[11] См. тамъ же — 14.
[12] Снес. Филип. II, 6.
[13] См. тамъ же II, 7-11.
[14] Снес. Іоан. I, 16.
[15] См. Рим. V, 6.
[16] Тамъ же VIII, 32.
[17] Videlicet Aegiptium cibum. Для лучшаго уясненія этого мѣста можетъ служить другое мѣсто изъ Августина же въ изъясненіи на псал. 46, гдѣ онъ, между прочимъ, говоритъ такъ: «усматриваемъ же, что чечевица (lenticula, сочиво по слав. библіи, Быт. XXV, 30) есть любимая пища египтянъ, и она у нихъ съ избыткомъ водится въ Египтѣ: поэтому она и славится подъ именемъ александрійской и доставляется даже въ наши страны, такъ какъ бы у насъ чечевицы вовсе не водилось. Поэтому Исавъ, снѣдаемый вожделѣніемъ снѣди египетской, отдалъ свое первенство. Такъ и народъ іудейскій, о которомъ сказано: обратились всѣмъ сердцемъ своимъ къ Египту, возжелалъ нѣкоторымъ образомъ чечевицы, — сочива, и потерялъ первенство.
[18] Такимъ образомъ изъ этихъ главъ (9-16) видно, что ученіе неоплатониковъ, съ которымъ встрѣтился блаж. Августинъ, послужило ему въ пользу. Платоническая философія открыла Августину высшій способъ представленія о Богѣ, какъ высочайшемъ Умѣ, высочайшей Силѣ и высочайшей Любви, какъ о Существѣ простѣйшемъ и безтѣлесномъ, Существѣ чисто духовномъ, которое все содержитъ Своею волею, а не такъ, какъ нѣкое безграничное вмѣстилище. Послѣ сего Августинъ началъ освобождаться отъ прежнихъ недоумѣній своихъ, и главный вопросъ его о происхожденіи зла рѣшился теперь ясно и удовлетворительно. Зла нѣтъ, какъ особаго какого-нибудь жизненнаго начала (substantia). Это есть только или относительное несовершенство твари — зло мнимое, или отпаденіе отъ Бога — зло дѣйствительное, но произвольное, а по тому самому могущее быть и не быть. На такихъ разсужденіяхъ сталъ теперь успокоиваться блаж. Августинъ. Но возвысившись умосозерцаніемъ своимъ въ понятіи о Богѣ, какъ Творцѣ и Промыслителѣ, онъ далекъ еще былъ отъ истиннаго понятія о Лицѣ Іисуса Христа, какъ Бога-Искупителя, въ чемъ не могло помочь ему ученіе неоплатонической школы: главное, онъ не находилъ тамъ того великаго слова, которое составляетъ основу правой вѣры, — и Слово плоть бысть, и вселися въ ны; о состояніи величія Его еще говорилось тамъ, но о состояніи уничиженія и затѣмъ прославленія Его — ни слова (См. предыдущую 9 главу). Окончательное вразумленіе и просвѣщеніе его свыше вѣрою во Христа Іисуса, Спасителя нашего, Богочеловѣка, какъ единаго Посредника между Богомъ и человѣками (1 Тим. II, 3-5), совпадаетъ съ совершеннымъ обращеніемъ къ православной вѣрѣ и крещеніемъ его, вскорѣ за тѣмъ послѣдовавшимъ.
[19] Non tenebam Dominum meum Jesum humilis humilem, по смыслу то же, что miserabilis miserabilem: будучи самъ жалкимъ, я не могъ понять въ лицѣ Іисуса, Господа моего, таковаго же, жалкаго состоянія. А можно еще допустить, по теченію рѣчи и контексту ея, такое чтеніе: nondum humilis (superbus) humilem; и въ такомъ случаѣ смыслъ выйдетъ такой: будучи самъ гордъ, я не могъ понять въ лицѣ Іисуса, Господа моего, Его столь глубокаго смиренія. Такъ поступилъ одинъ изъ французскихъ переводчиковъ (Les confessione de saint Augustin par l'abbé Gabriel A. 1862); но это будетъ уже отступленіе отъ подлинника.
[20] Встрѣчаемыя здѣсь въ нѣсколькихъ мѣстахъ: anima humana et mens humana, переведенныя словами: душа человѣческая и духъ человѣческій, имѣютъ во всѣхъ этихъ мѣстахъ такое значеніе, что подъ anima — душа разумѣется жизненное начало или жизненная сила существъ міра матеріальнаго или вещественнаго; а подъ mens — духъ разумѣется жизненная сила существъ безплотныхъ міра духовнаго. Въ такомъ же смыслѣ употреблено, здѣсь же въ одномъ мѣстѣ и выраженіе: sine vitali et rationali creatura, такъ что слову vitalis — животный соотвѣтствуетъ слово anima, а слову rationalis — разумный слово /с. 177/ mens. А въ человѣкѣ, какъ въ существѣ духовно-тѣлесномъ, блаж. Августинъ относитъ animam humanam или creaturam vitalem къ тѣлесной его природѣ, а mentem humanam или creaturam rationalem къ духовной его природѣ. Такимъ образомъ, человѣкъ представляется у него, въ ряду твореній Божіихъ, какъ связь двухъ міровъ: вещественнаго и духовнаго, или видимаго и невидимаго.
[21] Послѣднія слова въ подлинникѣ замѣчательны своею игрою: Garriebam plane quasi peritus, et nisi in Christo Salvatore nostro viam tuamquae crerem, non peritus, sed periturus essem. Эта игра заключается въ словахъ: peritus и periturus, которые звучатъ почти одинаково, но въ значеніи своемъ совершенно расходятся.
[22] Всѣ эти прописныя буквы удержаны по изданію бенедиктинскому.
[23] Во всѣхъ почти изданіяхъ мѣсто это читается такъ: cura coelestis Imperatoris — подъ охраненіемъ или обезпеченіемъ вождя небеснаго. Въ одномъ только новѣйшемъ изданіи Миня «Patrologiae cursus completus», по одному манускрипту «in MS. Benigniano», чтеніе этого мѣста исправлено такъ: curia coelestis Imperatoris, гдѣ слово curia значитъ дворъ царскій, дворъ государевъ, свита. И это чтеніе, по замѣчанію издателя, гораздо ближе къ тексту; оно удержано и въ нашемъ переводѣ.

Источникъ: Творенія блаженнаго Августина, Епископа Иппонійскаго. Часть 1: Исповѣдь (Confessiones): въ тринадцати книгахъ. (Съ біографическимъ очеркомъ.) — Изданіе 3-е. — Кіевъ: Типографія Акц. О-ва «Петръ Барскій въ Кіевѣ», 1914. — С. 146-181. [2-я паг.] (Библіотека твореній св. отцевъ и учителей Церкви западныхъ, издаваемая при Кіевской Духовной Академіи, Кн. 7.)

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.