Церковный календарь
Новости


2018-06-25 / russportal
И. А. Ильинъ. "О сопротивленіи злу силою". Глава 19-я (1925)
2018-06-25 / russportal
И. А. Ильинъ. "О сопротивленіи злу силою". Глава 18-я (1925)
2018-06-24 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Романъ "Амазонка пустыни". Глава 39-я (1922)
2018-06-24 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Романъ "Амазонка пустыни". Глава 38-я (1922)
2018-06-24 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Романъ "Амазонка пустыни". Глава 37-я (1922)
2018-06-24 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Романъ "Амазонка пустыни". Глава 36-я (1922)
2018-06-24 / russportal
Блаж. Августинъ Иппонійскій. "Исповѣдь". Книга 10-я (1914)
2018-06-24 / russportal
Блаж. Августинъ Иппонійскій. "Исповѣдь". Книга 9-я (1914)
2018-06-23 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Истинный постъ есть "злыхъ отчуждечіе" (1975)
2018-06-23 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Будемъ ли мы готовиться къ Вел. посту? (1975)
2018-06-23 / russportal
И. А. Ильинъ. "О сопротивленіи злу силою". Глава 17-я (1925)
2018-06-23 / russportal
И. А. Ильинъ. "О сопротивленіи злу силою". Глава 16-я (1925)
2018-06-23 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Романъ "Амазонка пустыни". Глава 35-я (1922)
2018-06-23 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Романъ "Амазонка пустыни". Глава 34-я (1922)
2018-06-23 / russportal
Н. А. Соколовъ. "Убійство Царской Семьи". Глава 12-я (1925)
2018-06-23 / russportal
Н. А. Соколовъ. "Убійство Царской Семьи". Глава 11-я (1925)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - понедѣльникъ, 25 iюня 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 10.
Творенія святыхъ отцовъ и учителей Церкви

Блаж. Августинъ, еп. Иппонійскій (†430 г.)

Блаж. Августинъ, еп. Иппонійскій, знаменитый отецъ Западной Церкви, богословъ, философъ, проповѣдникъ, духовный писатель. Родился 13 ноября 354 г. въ Нумидійскомъ г. Тагастѣ въ Сѣверной Африкѣ (на территоріи совр. Алжира), въ небогатой семьѣ. Отецъ его былъ язычникомъ и только въ концѣ жизни принялъ св. крещеніе. Мать его Моника была ревностной христіанкой. Она научила блаж. Августина любить и чтить Христа, но, по обычаю того времени, онъ не былъ крещенъ въ дѣтствѣ. Получивъ воспитаніе въ языческихъ школахъ и ведя бурную, веселую жизнь, Августинъ въ молодости сильно увлекался манихействомъ (восточнымъ еретическимъ ученіемъ). По окончаніи образованія сдѣлался преподавателемъ риторики. Преподаваніе въ Карѳагенѣ не удовлетворяло Августина, и онъ направился въ Италію, въ Римъ и потомъ Миланъ, гдѣ пріобрѣлъ большую извѣстность. Въ Миланѣ онъ познакомился со свт. Амвросіемъ, еп. Медіоланскимъ, бесѣды съ которымъ производили на блаж. Августина глубокое впечатлѣніе. Въ Миланѣ произошло «обращеніе» Августина: послѣ тяжелыхъ сомнѣній, разочарованія въ своихъ юношескихъ увлеченіяхъ и сознанія великаго грѣха своего прошлаго, Августинъ принялъ крещеніе и въ 388 г. вернулся на родину. Въ 391 г. епископъ Иппонійскій Валерій посвятилъ св. Августина въ санъ пресвитера, а въ 395 г. — въ санъ епископа и назначилъ викаріемъ Иппонійской каѳедры. Послѣ смерти еп. Валеріана свт. Августинъ занялъ его мѣсто. Какъ епископъ, онъ усердно заботился о своей паствѣ, наставлялъ и утѣшалъ приходившихъ къ нему, являлся смѣлымъ заступникомъ слабыхъ передъ сильными, боролся съ язычниками и всегда стоялъ за справедливость и милосердіе въ судахъ. Мирно скончался въ Иппонѣ 28 августа 430 г. Послѣ себя оставилъ много твореній (по удостовѣренію ученика и жизнеописателя его Поссидія, число ихъ доходило до 1030), изъ которыхъ наиболѣе извѣстны: «О градѣ Божіемъ», «Исповѣдь», 17 книгъ противъ пелагіанъ и «Христіанская наука». Память блаж. Августина — 15 (28) іюня.

Творенія блаж. Августина, еп. Иппонійскаго

ТВОРЕНІЯ СВЯТЫХЪ ОТЦЕВЪ И УЧИТЕЛЕЙ ЦЕРКВИ ЗАПАДНЫХЪ,
издаваемыя при Кіевской Духовной Академіи, Книга 7-я.

ТВОРЕНІЯ БЛАЖЕННАГО АВГУСТИНА, ЕПИСКОПА ИППОНІЙСКАГО.
(Часть 1-я. Изданіе 3-е. Кіевъ, 1914).

ИСПОВѢДЬ (CONFESSIONES): ВЪ 13-ТИ КНИГАХЪ.

КНИГА ВОСЬМАЯ.

Въ этой книгѣ блаж. Августинъ изображаетъ одинъ изъ лучшихъ періодовъ своей жизни, именно тридцать второй годъ, за которымъ непосредственно слѣдуетъ годъ его обращенія и крещенія. Бесѣда съ нимъ Симплиціана и особенно Симплиціановъ разсказъ о замѣчательномъ обращеніи Викторина и разсказъ Понтиціана предъ нимъ и другомъ его Алипіемъ о жизни Антонія египетскаго и обращеніи двухъ царедворцевъ подымаютъ въ Августинѣ чрезвычай/с. 182/ную борьбу между плотію и духомъ. А по внушенію свыше и какъ-бы божественному мановенію чтеніе апостола Павла производитъ въ немъ внезапную перемѣну, такъ что съ нимъ послѣдовало совершенное обращеніе къ Богу.

Глава 1.

Господи, Боже мой! въ состояніи ли я воскресить въ памяти своей всѣ милости Твои, излитыя на меня, возблагодарить Тебя за нихъ! О, да проникнутся кости мои до мозговъ любовію къ Тебѣ, и да рекутъ онѣ: Господи! кто подобенъ Тебѣ (Псал. XXXIV, 10)? Ты разрѣшилъ меня отъ оковъ моихъ, Тебѣ пожру жертву хвалы (Псал. CXV, 7. 8; Евр. XIII, 15). Возвѣщу о томъ, какъ Ты расторгъ мои узы; и всѣ поклоняющіеся Тебѣ, узнавъ объ этомъ, воскликнутъ: благословенъ еси, Господи Боже нашъ, препѣтый и превозносимый во вѣки, и на небѣ и на землѣ; и благословено имя Твое, веліе и чудное, препѣтое и превозносимое во вѣки (Дан. III, 52)! Слова Твои напечатлѣвались во глубинѣ души моей, и Ты спасалъ меня, ограждая и охраняя отвсюду. Я вполнѣ былъ увѣренъ въ Твоей вѣчной жизни, хотя прозрѣвалъ въ нее якоже зерцаломъ въ гаданіи (1 Кор. XIII, 12); еще болѣе убѣжденъ былъ я въ самостоятельной неизмѣняемости существа Твоего, отъ котораго зависятъ всѣ другія существа: мнѣ оставалось желать только болѣе и болѣе укрѣпиться въ познаніи Тебя. Между тѣмъ непостоянство міра сего отражалось и на моей жизни; и я являлся вдающимся и колеблющимся; мнѣ надлежало очистить себя отъ ветхаго кваса, чтобы быть новымъ смѣшеніемъ, не въ квасѣ злобы и лукавства, но въ безквасіихъ чистоты и истины (1 Кор. V, 6-8). Я съ радостію желалъ вступить на тотъ спасительный путь, который есть самъ Спаситель Іисусъ Христосъ; но я все еще отступалъ отъ этого пути, страшась его трудностей. Тогда Ты внушилъ мнѣ мысль обратиться къ Симплиціану, на котораго я смотрѣлъ, какъ на одного изъ вѣрныхъ рабовъ Твоихъ, и въ которомъ видимо сіяла благодать Твоя. Я /с. 183/ слышалъ, что онъ отъ юности всецѣло посвятилъ себя на служеніе Тебѣ. Въ то время онъ достигалъ уже глубокой старости, и я представлялъ его себѣ, отъ долголѣтняго послѣдованія пути Твоему, въ высшей степени многоопытнымъ, какъ оно было и на самомъ дѣлѣ. Я имѣлъ въ виду раскрыть предъ нимъ всего себя, и въ особенности настоящее тревожное состояніе свое, чтобы онъ указалъ мнѣ путь, неуклонно ведущій къ Тебѣ.

Я видѣлъ, что въ церкви Твоей, состоящей изъ множества членовъ, одни шли тѣмъ путемъ, а другіе другимъ. Мнѣ наскучилъ уже мой образъ жизни по вкусу міра сего, даже сильно тяготилъ меня, когда утихавшія страсти честолюбія и корыстолюбія переставали поддерживать меня въ перенесеніи этого тягостнаго и несноснаго ига. Да, всѣ почти временныя удовольствія не восхищали уже меня въ той степени, какъ блаженство Твое и благолѣпіе дома Твоего, который я возлюбилъ (Псал. XXV, 8). Только наслажденія плотской любви упорно приковывали меня къ себѣ (adhuc tenaciter colligabar ex femina). Haдобно сказать, что апостолъ не запрещалъ мнѣ вступать въ супружество, хотя въ то же время давалъ совѣтъ вѣрнымъ избирать состояніе болѣе совершенное, желая, чтобы всѣ люди были, какъ и онъ (1 Кор. VII). Но я такъ былъ немощенъ, что избралъ то, что болѣе потворствовало моей слабости; а поэтому и дѣйствія мои были слабы и нерѣшительны. Я сознавалъ, что брачныя связи влекутъ за собою безчисленное множество бѣдствій, которыхъ мнѣ хотѣлось избѣгнуть, а между тѣмъ неукротимая страстность неотразимо увлекала меня къ этимъ связямъ. Узналъ я отъ самой Истины, что есть скопцы, оскопившіе сами себя ради царствія небеснаго; но та же Истина тутъ же прибавляетъ: могій вмѣстити, да вмѣститъ (Матѳ. XIX, 12). Суетни убо вси человѣцы, въ нихже обрѣтается невѣдѣніе о Бозѣ, и отъ видимыхъ благъ не возмогоша уразумѣти Сущаго (Прем. XIII, 1). Но я уже освободился отъ такого суетнаго помраченія; я перешелъ уже ту бездну, которая отдѣляла меня отъ Тебя, Боже мой! Опираясь на свидѣтельство творенія Твоего /с. 184/ (какъ пути естественнаго богонознанія) и писаній Твоихъ (какъ пути откровеннаго богопознанія), я обрѣлъ Тебя — Творца и Зиждителя нашего, и Слово Твое, Которымъ Ты все сотворилъ (и падшихъ насъ искупилъ), и Святаго Духа Твоего (Коимъ Ты все освятилъ и оживотворилъ), — Тебя Единаго Бога (во Святой Троицѣ). Есть нечестивцы, которые, хотя и познали Бога, но не прославили Его какъ Бога, и не возблагодарили, а осуетились въ умствованіяхъ своихъ, и омрачилось несмысленное ихъ сердце (Рим. I, 21). Въ этотъ разрядъ людей и я попалъ; но десница Твоя воспріяла меня (Псал. XVII, 36) и, исторгнувъ изъ этой бездны, Ты направилъ меня на путь спасенія, повѣдавъ человѣку: се благочестіе есть премудрость (Іов. XXVIII, 28), и: не буди мудръ о себѣ (Прит. III, 7; Рим. XII, 6), глаголющеся бо быти мудри, объюродѣша (Рим. I, 22). И я нашелъ уже ту драгоцѣнную жемчужину, которую долженъ былъ купить, по Твоему слову, цѣною всѣхъ благъ моихъ, не щадя ничего, что имѣлъ (Матѳ. XIII, 46); но я еще колебался.

Глава 2.

Итакъ, я обратился къ Симплиціану, духовному отцу самого святителя Амвросія, который любилъ его именно какъ отца [1]. Я раскрылъ предъ нимъ всю душу свою. И когда разсказалъ ему, что я читалъ нѣкоторыя сочиненія платониковъ, въ латинскомъ переводѣ Викторина, бывшаго учителя краснорѣчія въ Римѣ и потомъ христіанина; то этотъ старецъ Божій съ живымъ участіемъ привѣтствовалъ меня, радуясь, что мнѣ /с. 185/ попались въ руки не сочиненія другихъ философовъ, исполненныя лжи и обмана по стихіямъ міра сего (Кол. II, 8), а сочиненія платониковъ, которыя во всякомъ случаѣ знакомятъ съ Богомъ и Его Словомъ. Послѣ того, чтобы возбудить во мнѣ смиреніе Христово, это сокровище, утаенное отъ мудрыхъ и разумныхъ и открытое младенцамъ (Матѳ. XI, 25), онъ повелъ рѣчь о вышеупомянутомъ Викторинѣ, съ которымъ весьма близко знакомъ былъ, когда жилъ въ Римѣ. И я не могу, Господи, умолчать объ этомъ разсказѣ: ибо изъ него открываются чудныя дѣла Твоей благости, за которыя люди непрестанно должны благословлять Тебя. Симплиціанъ разсказывалъ мнѣ, какъ Викторинъ, этотъ ученѣйшій мужъ, который перечиталъ, разобралъ, оцѣнилъ столько произведеній философскихъ, образовалъ столько знаменитыхъ сенаторовъ и за свои блистательные успѣхи въ дѣлѣ общественнаго воспитанія удостоился отъ согражданъ на форумѣ римскомъ статуи (высшая почесть по мнѣнію сыновъ вѣка сего), тотъ, который до глубокой старости поклонялся идоламъ и самъ участвовалъ въ нечестивыхъ и богомерзкихъ обрядахъ языческаго богослуженія (нужно замѣтить, что въ то время все почти высшее общество римское предавалось язычеству съ такимъ изступленіемъ, что увлекало за собою и весь народъ преклоняться предъ чудовищнымъ какимъ-нибудь истуканомъ Анубиса лающаго (Anubem latratorem, т. е. предъ Анубисомъ съ собачьей головою) и всякого рода подобными ему чудовищами, которыя будто бы вели когда то борьбу съ Нептуномъ, Венерою и Минервою [2], и были побѣждены; весь Римъ торжествовалъ надъ ними побѣду и въ то же время приносилъ /с. 186/ имъ благодарственныя моленія и жертвы), — какимъ образомъ, говорю, этотъ старецъ Викторинъ, столько лѣтъ защищавшій съ такою силою краснорѣчія мерзостное богослуженіе языческое и состарѣвшійся въ этомъ культѣ, не устыдился послѣ того содѣлаться рабомъ Христа Твоего и погрузиться подобно младенцу въ купель св. крещенія Твоего, подчинивъ выю свою игу смиренія и укротивъ гордыню свою позоромъ креста.

Боже Великій! Ты, Который преклонилъ небеса Твои, чтобы снити къ намъ; прикасался горамъ, и онѣ дымились (Псал. CXLIII, 5): повѣдай намъ, какимъ путемъ вошелъ Ты въ сердце этого человѣка? Викторинъ, по разсказу Симплиціана, сталъ читать Священное Писаніе и всѣ христіанскія сочиненія, какія только могъ достать, размышляя о нихъ самымъ тщательнымъ образомъ, и затѣмъ, обратившись къ Симплиціану, сказалъ ему, наединѣ, какъ другу: «знаешь ли, что я сталъ уже христіаниномъ». «Не повѣрю я этому», отвѣчалъ ему Симплиціанъ, «и дотолѣ не признаю тебя христіаниномъ, доколѣ не увижу тебя въ церкви Христовой». Викторинъ, шутя, сказалъ: «неужто стѣна дѣлаетъ христіаниномъ»? и не переставалъ повторять свои слова, что онъ уже христіанинъ; и какъ Симплиціанъ все то же отвѣчалъ ему, такъ Викторинъ не перемѣнялъ своей шутливой остроты. Симплиціанъ опасался оскорблять своихъ знакомыхъ вельможъ, гордыхъ идолопоклонниковъ, которые, вознесшись на высоту величія въ этомъ Вавилонѣ, подобно кедрамъ ливанскимъ, коимъ Господь Богъ попускалъ еще выситься и не сокрушалъ ихъ (Псал. XXVIII, 5. XXXVI, 35), могли съ этой высоты мстить ему за то, и потому онъ всемѣрно старался, чтобы не навлечь на себя ихъ немилости. Но Викторинъ, утвердившись въ чтеніи божественнаго Писанія и въ размышленіи о немъ, убоялся, чтобы Христосъ не отрекся его самого предъ Отцемъ Своимъ небеснымъ и святыми ангелами, если онъ убоится исповѣдать Его предъ человѣками и отречется отъ Него (Матѳ. X, 31-33; Лук. IX, 26; XII, 8. 9). Онъ представлялъ себя тяжкимъ преступникомъ, если постыдит/с. 187/ся достопоклоняемой тайны смиренія Слова Твоего, тогда какъ не стыдился доселѣ святотатственныхъ мистерій демонскихъ, являясь гордымъ ревнителемъ ихъ. Устыдившись собственной слабости и пылая ревностію за истину, Викторинъ тотчасъ же, нисколько не колеблясь, поспѣшилъ къ Симплиціану и вдругъ говоритъ ему: «пойдемъ въ церковь; я рѣшился быть христіаниномъ». Симплиціанъ, пораженный такою внезапностію, немедленно отправился съ нимъ. Какъ только наставили его въ главныхъ правилахъ вѣры, тотчасъ и нарекли ему имя для возрожденія св. крещеніемъ. Трудно описать то удивленіе, коимъ пораженъ былъ Римъ, и ту радость, съ какою торжествовала церковь. Гордые язычники смотрѣли и досадовали, скрежетали зубами своими и истаевали (Псал. СХІ, 10); рабъ же Твой, Господи, возлагалъ всю надежду свою на Тебя, и не обращался болѣе къ лживымъ и безумнымъ суетностямъ (Псал. XXXIX, 5).

Затѣмъ наступилъ часъ исповѣданія вѣры, которое, по заведенному въ Римѣ обычаю, произносилось приступавшими къ благодати св. крещенія наизусть въ словахъ точныхъ и опредѣленныхъ, по установленной формѣ, при томъ громко, во всеуслышаніе, съ мѣста возвышеннаго, въ присутствіи вѣрующихъ. Викторину пресвитеры предложили совершить обрядъ этого таинства скромнѣе, безъ особенной торжественности (что дозволялось желающимъ), въ тѣхъ видахъ, чтобы избѣжать смятенія, могущаго произойти при большомъ стеченіи народа; но онъ лучше захотѣлъ торжественно исповѣдать предъ собраніемъ всего вѣрующаго народа спасительное ученіе, нежели какъ бы прятаться съ своими убѣжденіями. Онъ хорошо сознавалъ, что въ ученіи, преподававшемся въ его школѣ краснорѣчія, не было спасенія; однако же онъ преподавалъ его открыто. Отчего же было ему бояться предъ мирнымъ стадомъ вѣрующихъ въ Тебя исповѣдать ученіе Слова Твоего, — тому, кто не боялся проповѣдывать ученіе свое толпѣ людей буйныхъ? Лишь только взошелъ онъ на амвонъ для прочтенія исповѣданія вѣры, какъ всѣ /с. 188/ знавшіе его (а кто его не зналъ?) воскликнули отъ радости, повторяя между собою имя его наперерывъ: Викторинъ! Викторинъ! такъ что возгласы всѣхъ слились въ одинъ общій гулъ. И какъ неожиданное появленіе его произвело въ присутствовавшихъ внезапный восторгъ, такъ и голосъ его, раздавшійся при чтеніи исповѣданія вѣры, мгновенно заставилъ всѣхъ утихнуть и хранить глубочайшую тишину, чтобы выслушать его исповѣданіе. Онъ произнесъ исповѣданіе свое, какъ должно, съ полнымъ убѣжденіемъ и чистосердечною совѣстію. Въ эти минуты всѣ желали восхитить и увлечь его съ собою, давъ ему мѣсто въ собственномъ сердцѣ; и на самомъ дѣлѣ всѣ манили его туда разными движеніями и знаками любви и радости. Таковы были чувства и выраженія ихъ къ Викторину въ присутствовавшихъ при крещеніи его.

Глава 3.

Всеблагій Боже! Отчего это человѣкъ при спасеніи души погибавшей и отчаянной, или вышедшей изъ опасности, болѣе радуется, нежели при меньшей опасности, когда надежда на спасеніе не измѣняетъ? И самъ Ты, Отецъ милосердія, не больше ли радуешься объ одномъ кающемся грѣшникѣ, нежели о девятидесяти праведникахъ, не имѣющихъ нужды въ покаяніи? Точно также и мы съ особеннымъ удовольствіемъ слушаемъ, когда намъ разсказываютъ о радости ангеловъ при видѣ добраго пастыря, обрѣтшаго заблудшую овцу и несущаго ее домой на своихъ раменахъ; или о радости нѣкоей жены, вмѣстѣ съ сосѣдками и подругами ея, нашедшей потерянную ею драхму, и внесшей ее въ Твою сокровищницу; и когда читаемъ въ Писаніи Твоемъ о меньшемъ въ дому Твоемъ сынѣ: яко мертвъ бѣ, и оживе; изгиблъ бѣ, и обрѣтеся, то обливаемся слезами умиленія отъ радости и веселія въ дому Твоемъ (Лук. XV). И Тебя всегда радуетъ святая любовь Твоя къ намъ и святымъ ангеламъ Твоимъ: ибо Ты всегда Одинъ и Тотъ же, и всѣ перемѣны наши /с. 189/ не имѣютъ мѣста въ Тебѣ, такъ какъ все наше прошедшее и все наше будущее вь вѣдѣніи Твоемъ всегда настоящее и всегда одинаково.

Отчего же это душа наша болѣе испытываетъ радости, когда вновь находитъ потерянные любимые ею предметы, нежели при постоянномъ ими обладаніи? А это такая истина, которую подверждаетъ и собственный опытъ каждаго, и примѣры другихъ. Такъ, полководецъ-побѣдитель торжествуетъ свою побѣду: но одержалъ ли бы онъ ее, если бы не вступалъ въ бой? а чѣмъ болѣе подвергается онъ опасности въ сраженіи, тѣмъ болѣе, конечно, и радости въ тріумфѣ. Мореходцевъ застигаетъ буря на морѣ и угрожаетъ имъ кораблекрушеніемъ; всѣ блѣднѣютъ и приходятъ въ ужасъ отъ страха; но небо проясняется и волны утихаютъ; какая радость должна послѣдовать затѣмъ, и конечно тѣмъ большая, чѣмъ болѣе было опасности. Близкій и дорогой для насъ человѣкъ заболѣваетъ, пульсъ его предвѣщаетъ скорую кончину; всѣ, желающіе ему выздоровленія, скорбятъ; между тѣмъ ему становится лучше, и хотя нашъ больной далеко еще не пришелъ въ прежнее состояніе здоровья, но мы радуемся о немъ столько, сколько не радовались прежде, когда онъ былъ совершенно здоровъ. Мало того, мы сами даже ищемъ подобныхъ удовольствій, и охотно пріобрѣтаемъ ихъ цѣною предварительныхъ лишеній. Такъ, хорошо поѣсть и хорошо попить, это — ежедневное наслажденіе наше; но мы достигаемъ его только путемъ воздержанія, если предварительно возбудимъ въ себѣ голодъ и жажду. И пьяницы любятъ соленое и кислое, возбуждающее жажду, отъ утоленія которой питіемъ получаютъ удовольствіе. Не отъ того ли вошло въ обычай и то, что и помолвленныхъ невѣстъ не вдругъ послѣ помолвки отдаютъ женихамъ, чтобы мужья болѣе цѣнили своихъ женъ, за которыми долго ухаживали и воздыхали, будучи женихами?

Такъ бываетъ и въ удовольствіяхъ низкихъ и постыдныхъ, и въ утѣшеніяхъ невинныхъ и законныхъ, и въ любви самой чистой и непорочной; то же самое и въ указанной нами еван/с. 190/гельской причтѣ о блудномъ сынѣ, который былъ мертвъ и ожилъ, пропадалъ и нашелся, такъ что въ домѣ Отца его небеснаго, послѣ сего, стали веселиться о немъ болѣе, нежели о старшемъ братѣ его, пребывавшемъ въ дому отцовскомъ безотлучно: такъ бываетъ повсюду и во всемъ; тѣмъ большія испытываемъ радости, чѣмъ большія предшествуютъ имъ печали, безъ печалей мы не зналы бы цѣны и радостямъ. Откуда же происходитъ это, Господи Боже мой? и между тѣмъ какъ Ты Самъ но Себѣ служишь для Себя источникомъ вѣчной радости, между тѣмъ какъ многія изъ твореній Твоихъ наслаждаются отъ Тебя и близь Тебя долею неизмѣнной радости, сколько вмѣстить могутъ, отчего человѣкъ, Твоихъ же рукъ твореніе, съ окружающею его средою, находится въ постоянной борьбѣ между счастіемъ и несчастіемъ и скорбями? Видно, такова ужъ воля Твоя, и таковы Твои законы, чтобы здѣсь на землѣ все отъ высотъ неба до преисподнихъ земли, отъ начала вѣковъ до скончанія ихъ, отъ ангела до червяка, отъ перваго момента жизни, сообщеннаго нашей природѣ, до послѣдняго, — чтобы всѣ здѣсь творенія Твои и всѣ роды благъ ихъ были распредѣлены но своимъ мѣстамъ и временамъ, сообразно свойствамъ самихъ твореній. О, какъ Ты высокъ и недосягаемъ въ высотѣ Своего творчества, и какъ непостижимъ по глубинѣ Своего творческаго могущества! и однако же Ты никуда не удаляешься отъ насъ, а мы съ трудомъ послѣдуемъ за Тобою.

Глава 4.

О Господи, спаси же насъ! о Господи, поспѣши же къ намъ на помощь! (Псал. CXVII, 25); воззови и оживотвори насъ; яви Свое могущество и преклони насъ; возжги въ насъ любовь къ Себѣ, чтобы мы ощутили сладость Твою, и мы возлюбимъ Тебя, и полетимъ къ Тебѣ на крыльяхъ. Сколько обратилось къ Тебѣ такихъ, которые болѣе Викторина ослѣплены своими заблужденіями, но, просвѣтившись свѣтомъ истины Твоей, /с. 191/ увѣровали въ Тебя, и Ты далъ имъ власть быть чадами Божіими (Іоан. I, 9. 12)! Но чѣмъ менѣе ихъ обращеніе бываетъ извѣстно міру, тѣмъ менѣе и радуются о нихъ даже тѣ, которые знаютъ ихъ. Напротивъ, чѣмъ болѣе распространяется слава о нихъ, тѣмъ болѣе бываетъ при взаимномъ торжествѣ радости у всѣхъ и каждаго; тѣмъ болѣе и другіе побуждаются ко спасенію, смотря на эти примѣры, какъ на передовыхъ путеводителей своихъ, которые при этомъ и сами тѣмъ болѣе радуются и за себя и за другихъ. Но да не подумаетъ кто-либо, что въ скиніи Твоей богатые и знатные предпочитаются бѣднымъ и уничиженнымъ: ибо Ты Самъ, Боже нашъ, избралъ немощное міра, чтобы посрамить сильное; и незнатное міра сего и уничиженное и ничего незначущее избралъ, чтобы упразднить значущее (1 Кор. I, 27. 28). И однако же тотъ самый изъ апостоловъ Твоихъ, слова котораго только-что привели мы, самъ назвавшій себя меньшимъ изъ нихъ (1 Кор. XV, 9), послѣ того, какъ проконсулъ Павелъ смирилъ свою гордость, увѣровалъ ученію Господню въ устахъ Савла, и преклонился подъ благое иго Христа Твоего, сдѣлавшись послѣдователемъ Вышняго Царя вселенныя (Дѣян. XIII, 7-12), самъ перемѣнилъ прежнее свое имя Савла на имя Павла въ намять блистательной побѣды [3], въ лицѣ этого вель/с. 192/можи-язычника, надъ исконнымъ врагомъ нашего спасенія. Ибо побѣда надъ врагомъ бываетъ тѣмъ значительнѣе, чѣмъ лучшія отнимаются у него средства для борьбы, а такія средства находитъ этотъ врагъ наиболѣе въ гордости знатныхъ и сильныхъ. Итакъ, чѣмъ тяжелѣе воспоминаніе о томъ, что душа Викторина была для діавола, какъ неприступная крѣпость, и языкъ Викториновъ, какъ мечъ обоюдуострый, поражавшій столь многихъ несчастныхъ; тѣмъ болѣе мы, вѣрные сыны Твои, должны радоваться, когда Царь и Господь нашъ связалъ сильнаго и отнялъ у него его сосуды (Матѳ. XII, 29), потомъ, очистивъ и освятивъ, содѣлалъ ихъ сосудами въ честь Твою, потребными Владыкѣ на всякое дѣло благое (2 Тим. II, 21).

Глава 5.

Выслушавъ отъ старца Твоего Симплиціана разсказъ объ обращеніи Викторина, я возгорѣлъ желаніемъ послѣдовать его /с. 193/ примѣру. Съ этою именно цѣлію святой мужъ и предложилъ мнѣ свой разсказъ. Но когда онъ присовокупилъ, что вскорѣ затѣмъ Викторинъ, вслѣдствіе указа императора Юліана, коимъ воспрещалось христіанамъ преподаваніе наукъ и въ томъ числѣ краснорѣчія, рѣшился лучше сложить съ себя званіе учителя, нежели измѣнить Твоему Слову, Боже мой, коимъ творишь Ты и языки младенцевъ краснорѣчивыми (Прем. X, 21), то этотъ человѣкъ показался мнѣ на сей разъ болѣе счастливымъ, нежели смѣлымъ, потому что ему представился удобный случай отрѣшиться отъ подавлявшихъ его мірскихъ занятій и посвятить себя на служеніе Тебѣ Одному. О, какъ желалъ и я достигнуть этого счастія, только не по стороннимъ побужденіямъ, а по собственной волѣ. А воля моя, къ несчастію, была въ то время не столько во власти моей, сколько во власти врага моего, въ рукахъ у котораго я находился, какъ плѣнникъ въ цѣпяхъ у тирана. Ибо развращеніе воли моей породило страсти; страсти же, когда имъ потакаютъ, обращаются въ навыкъ; а навыкъ, когда ему не противодѣйствуютъ, становится необходимостію и какъ бы второю природою. Вотъ изъ какихъ звеньевъ состояли тѣ узы (поэтому я и назвалъ ихъ цѣпями), коими связалъ меня врагъ мой. Между тѣмъ во мнѣ родилась новая воля — служить Тебѣ безкорыстно и наслаждаться Тобою, Боже мой, какъ единственнымъ источникомъ истинныхъ наслажденій. Но эта воля была еще такъ слаба, что не могла побѣдить той воли, которая уже господствовала во мнѣ и утвердилась отъ долговременнаго навыка. Такимъ образомъ двѣ воли боролись во мнѣ, ветхая и новая, плотская и духовная, и въ этой борьбѣ раздиралась душа моя.

Собственнымъ опытомъ дозналъ я то, какъ плоть похотствуетъ на духъ, духъ же на плоть (Гал. V, 17). Между тѣмъ я, служившій поприщемъ борьбы, былъ одинъ и тотъ же; но все же меня больше было на сторонѣ того, что я одобрялъ, нежели на сторонѣ того, что я осуждалъ; въ первомъ случаѣ я дѣйствовалъ вполнѣ свободно, а въ послѣднемъ дѣйствовалъ хо/с. 194/тя тотъ же я, но уже по принужденію, являлся болѣе страждущимъ, нежели дѣйствующимъ. Впрочемъ, и грѣховный навыкъ зависѣлъ отъ меня же; по своей же волѣ дошелъ я до того, что дѣлалъ то, чего не хотѣлось мнѣ дѣлать. И можетъ ли кто, да и въ правѣ ли жаловаться, когда за преступленіями грѣшника слѣдуютъ и праведныя наказанія? У меня не было никакихъ извиненій. Я не могъ сказать, что потому именно доселѣ не отрѣшился отъ міра и не послѣдовалъ Тебѣ, что не знаю истины; нѣтъ, истину я позналъ, но привязанный къ землѣ, отказывался воинствовать для Тебя, и столько же боялся освободиться отъ всѣхъ препятствій въ тому, сколько надлежитъ бояться самыхъ препятствій.

Да! находясь подъ гнетущимъ бременемъ міра сего, я находилъ въ этомъ даже нѣкоторое наслажденіе, подобно тому, какъ нѣчто подобное бываетъ съ нами во снѣ; самыя мысли мои, коими пытался я возноситься къ Тебѣ, были подобны усиліямъ тѣхъ, которые желаютъ проснуться, но, одолѣваемые спячкой, снова погружаются въ сонъ. И какъ никто изъ насъ не пожелалъ бы вѣчно спать, и по общему сужденію бодрствованіе лучше сна, несмотря на то, мы часто, особенно послѣ усталости, желаемъ продолжить пріятный для насъ покой, и охотно предаемся ему, хотя наступило уже урочное время для бодрствованія, и намъ самимъ не хотѣлось бы проводить его въ праздности и нѣгѣ: точно такъ же я увѣренъ былъ и въ томъ, что несравненно лучше для меня предаться влеченію Твоей любви, нежели поддаваться обольщенію своихъ страстей; но я одобрялъ одно, а слѣдовалъ другому, дозволяя врагу своему налагать на меня оковы и плѣняясь ими. Я ничего не могъ сказать въ оправданіе свое, слыша Твои слова, сказанныя апостоломъ Твоимъ: возстани спяй и воскресни отъ мертвыхъ и освѣтитъ тя Христосъ (Ефес. V, 14). Убѣжденный Твоею истиною, которою Ты отвсюду просвѣщалъ меня, и проникнутый ея очевидностію, я дѣйствительно ничего не могъ сказать Тебѣ въ отвѣтъ, кромѣ вялыхъ и безсвязныхъ словъ, по/с. 195/добныхъ тѣмъ, какія нерѣдко произносимъ сквозь сонъ: «сейчасъ, погоди маленько»! Но это «сейчасъ» отлагалось на долгій часъ; и этому минутному «маленько» не видно было конца [4]. Тщетно я услаждался закономъ Твоимъ по внутреннему человѣку, когда иной законъ въ членахъ моихъ (въ плоти моей) противоборствовалъ закону ума моего и дѣлалъ меня плѣнникомъ закона грѣховнаго, находившагося въ членахъ моихъ (во мнѣ самомъ). Ибо законъ грѣха не есть ли насиліе сроднившейся съ нами привычки, которая увлекаетъ и порабощаетъ въ насъ и умъ нашъ? И хотя это порабощеніе тягостно и ненавистно для насъ (внутренняго человѣка нашего); но не есть ли это праведное возмездіе правосудія Твоего за то, что мы по своей доброй волѣ поддаемся этому рабству? О, бѣдный я человѣкъ! кто избавитъ меня отъ тѣла смерти сея, если не благодать Твоя, Боже мой, Іисусомъ Христомъ Господомъ нашимъ (Рим. VII, 22-25)?

Глава 6.

Повѣдаю же предъ Тобою во славу имени Твоего, Боже мой, прибѣжище мое, Избавитель мой, какъ Ты спасъ меня, расторгнувъ узы плѣнившихъ меня плотскихъ вожделѣній и мірскихъ суетъ. Я не переставалъ предаваться гибельнымъ дѣламъ, убивавшимъ душу мою, и каждый разъ обращался къ Тебѣ со вздохами; въ то же время посѣщалъ я и церковь Твою, сколько дозволяли мнѣ обременявшія насъ мірскія дѣла мои. Въ это время находился при мнѣ Алипій, не занимая общественной должности, которую онъ три раза уже проходилъ, въ качествѣ опытнаго юриста, получившаго образованіе въ Римѣ [5], но оста/с. 196/ваясь въ ожиданіи поступить опять на такую же должность, если представится случай; нѣчто подобное бывало и со мною по отношенію къ занимаемой мною каѳедрѣ краснорѣчія. Что касается до Небридія, то онъ согласился, по нашему дружескому предложенію, быть у задушевнаго друга нашего, Верекунда, гражданина Медіоланскаго, учителя грамматики (обучавшаго правильно и разумно читать и писать), въ качествѣ помощника, такъ какъ Верекундъ крайне нуждался въ помощникѣ и по праву дружбы настоятельно требовалъ его изъ среды насъ. Небридій въ этомъ случаѣ не искалъ собственныхъ выгодъ, потому что при своихъ педагогическихъ способностяхъ онъ всюду могъ бы устроиться съ большою для себя выгодою; но уступилъ общимъ просьбамъ, какъ другъ любезнѣйшій и благороднѣйшій. Притомъ въ этомъ случаѣ онъ избѣгалъ сношеній съ людьми великими въ глазахъ міра сего, гдѣ могъ встрѣчать всякое стѣсненіе для своей свободы; а между тѣмъ онъ всегда дорожилъ ею и желалъ имѣть сколько можно болѣе досуга для чтенія и размышленія о всемъ, что относится къ мудрости.

Въ одинъ день, когда Небридій нашъ по какому-то дѣлу находился въ отсутствіи, а оставались мы съ Алипіемъ дома только вдвоемъ, вдругъ является къ намъ Понтиціанъ, одинъ изъ нашихъ африканскихъ земляковъ, занимавшій при царскомъ дворѣ весьма почетное мѣсто. Мы не знали, зачѣмъ онъ пришелъ. Какъ бы то ни было, только мы усѣлись и стали разговаривать. Между тѣмъ Понтиціанъ случайно увидалъ на игорномъ столикѣ, стоявшемъ предъ нами, лежавшую на немъ книгу; онъ беретъ ее, раскрываетъ, и сверхъ всякаго ожиданія видитъ въ рукахъ своихъ книгу апостола Павла. Это его чрезвычайно поразило; онъ ожидалъ, что въ его рукахъ какая-нибудь изъ тѣхъ книгъ, которыя относятся къ моему суетному ремеслу ораторскому. Тогда онъ, взглянувъ на меня съ пріятною улыбкою и выразивъ свое удивленіе, привѣтствовалъ меня съ сочувствіемъ радости, что такъ неожиданно нашелъ у меня /с. 197/ эту, и эту именно настольную книгу. Это былъ человѣкъ-христіанинъ, глубоко вѣрующій и всецѣло преданный своей вѣрѣ; какъ онъ часто предъ Тобою, Боже нашъ, повергался во святыхъ храмахъ Твоихъ и возносилъ къ Тебѣ свои молитвы много-продолжительныя и много-содержательныя. Когда я объявилъ ему, что я занимаюсь св. Писаніемъ серіозно и со всѣмъ усердіемъ; то онъ завелъ съ нами рѣчь объ Антоніи, объ египетскомъ отшельникѣ, коего имя славилось между вѣрными поклонниками Твоими, а мы доселѣ ничего не знали о немъ. Когда же Понтиціанъ узналъ о такомъ невѣжествѣ нашемъ; то онъ остановился на этомъ разсказѣ, стараясь познакомить насъ невѣждъ съ этимъ великимъ человѣкомъ и внушить къ нему уваженіе, и удивляясь, что мы до сихъ поръ ничего не слыхали о немъ. Мы изумлялись, слушая разсказы Понтиціана о чудесахъ Твоей благодати, завѣренныхъ самыми положительными свидѣтельствами и совершившихся такъ недавно, только что не на глазахъ нашихъ въ нѣдрахъ истинной вѣры и православной каѳолической церкви. Всѣ удивлялись — и мы, слыша разсказы о такихъ великихъ дѣлахъ, и самъ Понтиціанъ, узнавъ, что мы услышали обо всемъ этомъ въ первый только разъ.

Затѣмъ, послѣ разсказа о жизни Великаго Антонія, перешелъ Понтиціанъ въ своей бесѣдѣ къ общежитіямъ монастырскимъ, оплодотворившимъ безплодныя пустыни, и къ уединенной ихъ жизни, своимъ благоуханіемъ возносившейся къ Тебѣ, о чемъ мы тоже ничего не знали. Мы не знали даже, что въ самомъ Медіоланѣ, гдѣ жили мы, существовалъ за городомъ монастырь, коего обитатели-отшельники, подъ руководительствомъ Амвросія, жили вмѣстѣ многочисленною братіею, какъ одна святая земля. Понтиціанъ продолжалъ свои разсказы и не прерывалъ своей задушевной бесѣды, а мы, съ своей стороны, со всѣмъ вниманіемъ слушали его. Тогда онъ, въ заключеніе, разсказалъ намъ объ одномъ событіи, котораго самъ былъ очевидцемъ и участникомъ. Разсказъ этотъ слѣдующаго содержанія. Однажды, находясь при свитѣ придворной, онъ, т. е. Понти/с. 198/ціанъ, и трое его товарищей, изъ той же свиты, послѣ обѣда, когда императоръ находился на зрѣлищѣ увеселительныхъ игръ въ циркѣ, отправились гулять въ загородную рощу. Это было въ Трирѣ (apud Treviros); но когда именно не помню. Тамъ, раздѣлившись попарно, какъ случилось, они стали прохаживаться: Понтиціанъ съ однимъ изъ трехъ товарищей своихъ особо, а остальные два тоже особо. Случилось, что другіе два вовсе потеряли ихъ изъ виду; а заблудившіеся зашли въ одну хижину, гдѣ жило нѣсколько отшельниковъ, нищихъ духомъ, каковыхъ есть царство небесное (Матѳ. V, 3), и тамъ нашли они книгу, въ которой описана была жизнь Антонія. Одинъ изъ нихъ сталъ читать эту книгу, читая, началъ удивляться тому, что содержалось въ ней, а затѣмъ воспламеняться желаніемъ къ подражанію такой жизни, и тутъ же рѣшился оставить служеніе міру и посвятить себя на служеніе Тебѣ. Оба они были изъ числа тѣхъ, коихъ называютъ повѣренными по дѣламъ (agentes in rebus). Тогда, объятый святою любовію и почувствовавъ пробужденіе совѣсти, вознегодовалъ онъ самъ на себя, вдругъ устремилъ глаза на товарища своего, и сказалъ ему: «скажи мнѣ, прошу тебя, къ чему мы стремимся среди всѣхъ этихъ заботъ, которыя снѣдаютъ насъ? чего стараемся достигнуть? ради чего мы ратуемъ? Можемъ ли мы, живя во дворцѣ, надѣяться чего нибудь большаго, кромѣ того, что можемъ сдѣлаться приближенными (amici) къ владыкѣ дворца и насъ самихъ? И на что тамъ можно положиться, что бы не подвергалось перемѣнчивости и опасностямъ? И черезъ какой рядъ опасностей достигается это счастіе, которое подвержено бываетъ еще большей опасности? И скоро ли и надолго ли оно достигается? А сдѣлаться другомъ Божіимъ (amicus Dei) — какъ мало стоитъ мнѣ труда? Стоитъ только пожелать, и въ то же время дѣлаюсь имъ навсегда». Онъ говорилъ эти слова товарищу своему, будучи весь взволнованъ мыслями о перерожденіи себя въ новую жизнь, и, окончивъ ихъ, опять обратилъ взоръ свой на тѣ страницы, на которыхъ остановился, и продолжалъ чтеніе. Въ это время, когда /с. 199/ онъ читалъ жизнь Антонія, Ты Самъ, Господи, перерождалъ его внутренно, разрѣшая отъ всего, что привязывало къ этому міру, и содѣлалъ его тѣмъ, чѣмъ онъ неожиданно явился; Ты одинъ только могъ произвести въ немъ такую внезапную перемѣну и направить его на путь правый. Ибо во время этого кратковременнаго чтенія, когда онъ размышлялъ и колебался въ нерѣшимости, что ему предпринять, вдругъ ощутилъ въ себѣ эту перемѣну, которая вела его къ лучшему. Выборъ одного изъ двухъ путей рѣшенъ мгновенно, и, увидѣвъ себя Твоимъ послѣдователемъ, тутъ же обратился къ своему товарищу и сказалъ ему: «дѣло покончено; я оставляю всѣ мірскія надежды наши и посвящаю себя на служеніе Богу, и съ этой поры, съ этого мѣста, начинаю служить Ему; тебѣ же если не угодно послѣдовать моему примѣру, не противорѣчь мнѣ». Но тотъ отвѣчалъ, что не отстанетъ отъ своего товарища въ столь славной побѣдѣ и очевидномъ тріумфѣ. И съ этихъ поръ оба они, всецѣло предавшись Тебѣ, Боже мой, вмѣстѣ стали созидать ту таинственную башню (turium) спасенія своего, о которой говорится въ евангельскомъ словѣ Твоемъ, съ достаточными средствами для того, чтобы отрѣшиться отъ всего мірскаго и послѣдовать за Тобою, такимъ образомъ довершить то, что начали (Лук. XIV, 26-35). Между тѣмъ Понтиціанъ съ товарищемъ своимъ (третьимъ изъ нихъ), прохаживавшіеся по рощѣ отдѣльно отъ нихъ, ища ихъ повсюду, подошли и къ этой хижинѣ, и, нашедши ихъ тамъ, напомнили имъ, что пора уже возвращаться домой, потому что день склонился къ вечеру. Но они, разсказавъ имъ о случившемся съ ними обстоятельствѣ, задержавшемъ ихъ, и о происшедшей съ ними окончательной перемѣнѣ въ образѣ мыслей, просили не смущать и не тревожить ихъ своими прекословіями, если самимъ не угодно присоединиться къ нимъ. У тѣхъ же недостало еще въ то время рѣшимости послѣдовать ихъ примѣру и оставить прежній образъ жизни; они, какъ говорилъ самъ Понтиціанъ, оплакивали только себя, съ благоговѣніемъ поздравляли ихъ и сорадовались имъ, поручали себя ихъ /с. 200/ молитвамъ; сами же, бывъ еще привязаны къ землѣ, возвратились во дворецъ, оставивъ ихъ въ той же хижинѣ иноческой, гдѣ обратившіеся къ Тебѣ, Господи, возносились уже и умомъ и сердцемъ отъ земли на небо. И оба они имѣли невѣстъ, думая вести жизнь супружескую; и обѣ молодыя невѣсты, услышавъ о такой рѣшимости жениховъ своихъ, сами, подражая ихъ примѣру, посвятили себя дѣвственной жизни.

Глава 7.

Вотъ что разсказывалъ намъ Понтиціанъ; между тѣмъ Ты, Господи Боже мой, направлялъ въ то же время взоры мои на самого меня, и, когда я старался отвратить ихъ отъ себя, Ты противъ воли моей заставлялъ меня тѣмъ болѣе всматриваться въ себя. Ты ставилъ меня лицомъ къ лицу предъ самимъ собою, чтобы мнѣ видѣть, какъ я былъ безобразенъ, уродливъ, гнусенъ, мерзокъ, отвратителенъ. И я увидѣлъ это, и ужаснулся, и самъ не зналъ, куда бѣжать отъ себя. Я пытался всячески отвлечь отъ себя взоръ свой куда-нибудь во время этихъ разсказовъ; но Ты не переставалъ наталкивать его на меня самого, представляя глазамъ моимъ ярче и ярче образъ грѣховности моей, съ тѣмъ, чтобы я позналъ и возненавидѣлъ его. И я позналъ всю грѣховность свою, но, какъ лицемѣръ, притворялся, и обольщалъ себя и забывался.

Въ то время болѣе возбуждали во мнѣ любовь къ себѣ тѣ счастливцы, о коихъ я слышалъ, что они всецѣло предавались Твоей цѣлительной силѣ; тѣмъ отвратительнѣе самъ я казался въ собственныхъ глазахъ, сравнивая себя съ ними. Меня тяготила мысль, что почти уже около двѣнадцати лѣтъ уплыло вмѣстѣ со мною съ тѣхъ поръ, какъ на девятнадцатомъ году жизни чтеніе «Гортензія» Цицеронова въ первый разъ возбудило во мнѣ любовь къ мудрости [6]; а я все не рѣшался отка/с. 201/заться отъ земныхъ удовольствій, откладывая рѣшимость свою со дня на день, и не заботился объ обрѣтеніи той мудрости Твоей небесной, которой не только обрѣтеніе, но и самое исканіе дороже всѣхъ сокровищъ и царствъ земныхъ и тлѣнныхъ удовольствій міра сего. О, какъ окаяненъ я былъ, окаяннѣе всѣхъ смертныхъ, а еще въ юности моей просилъ Тебя даровать мнѣ цѣломудренную чистоту, взывая къ Тебѣ: «даруй мнѣ чистоту сердца и непорочность воздержанія, но не спѣши». Я какъ бы боялся, чтобы Ты не внялъ тотчасъ же моей просьбѣ и не исцѣлилъ меня слишкомъ скоро отъ недуга моихъ похотей, коими хотѣлъ я прежде пресытиться, а потомъ уже разстаться съ ними. И я шелъ по превратнымъ путямъ святотатственнаго заблужденія, по какому-то странному предубѣжденію, предпочитая ихъ пути вѣрному, на который не рѣшался благоговѣйно вступить, а напротивъ того относился къ нему какъ-то враждебно въ упорномъ ослѣпленіи.

И отлагая со дня на день отреченіе свое отъ міра, чтобы послѣдовать Тебѣ Одному, я искалъ оправданія для себя въ томъ, что будто бы доселѣ на находилъ пути вѣрнаго [7], на которомъ бы могъ утвердить стопы свои. Наконецъ настала пора, когда долженъ былъ я увидѣть себя во всей наготѣ своей, и — встрепенулась совѣсть моя съ своими упреками: «гдѣ же теперь», заговорила она во мнѣ, «гдѣ теперь оправданія твои? Не ты ли твердилъ постоянно, что только незнаніе истины не позволяетъ тебѣ сложить съ себя бремя суетъ? Вотъ теперь ты позналъ истину, а между тѣмъ этой ноши, которая приковываетъ тебя къ землѣ, доселѣ не сбрасываешь, тогда какъ другіе, не сокрушавшіе себя, подобно тебѣ, разными изслѣдованіями и не проводившіе такъ, какъ ты въ спорахъ и умствованіяхъ болѣе десяти лѣтъ, свободнѣе, рѣшительнѣе и мужественнѣе парятъ на доблестныхъ крыльяхъ своихъ въ небу». Такія мысли /с. 202/ терзали душу мою и приводили мою совѣсть въ ужасное смятеніе во время разсказовъ Понтиціановыхъ. Наконецъ онъ, окончивъ свою бесѣду съ нами, или лучше свои сказанія, и сдѣлавъ дѣло, за которымъ приходилъ, удалился отъ насъ. Тогда я, уединившись, какой не подымалъ бури противъ самого себя! Какихъ доводовъ, какихъ убѣжденій не предлагалъ я душѣ своей, чтобы она рѣшилась слѣдовать за Тобою! Чѣмъ я не истязывалъ ее! чѣмъ не бичевалъ! ни въ чемъ не давалъ ей поблажки! Но она еще сопротивлялась, отказывалась, только уже не оправдывалась болѣе. Всѣ мои доказательства и убѣжденія истощились и остались безуспѣшны: оставалось только безмолвное трепетанье; я боялся, какъ смерти, всякаго ограниченія своихъ пагубныхъ привычекъ, отъ которыхъ въ то же время истаевалъ и умиралъ.

Глава 8.

Тогда въ страшной борьбѣ съ самимъ собою, во внутренней храминѣ души моей, измѣнившись въ лицѣ и встревоженный духомъ, я вдругъ подхожу къ Алипію съ тревожными словами: «что это мы дѣлаемъ»? взываю я къ нему, «чего ждемъ? что слышалъ ты? Возстаютъ невѣжды и предвосхищаютъ небо; а мы съ тобою со всѣми холодными и безжизненными знаніями своими погрязаемъ въ плоти и крови! Неужели постыдимся послѣдовать ихъ примѣру изъ-за того, что они предварили насъ? Но не постыднѣе ли для насъ вовсе но слѣдовать хотя бы то и но слѣдамъ ихъ? Я сказалъ ему еще нѣсколько подобныхъ словъ, какихъ, самъ не помню; потомъ, волнуемый борьбою мыслей и чувствъ, оставилъ его; пораженный удивленіемъ, онъ только смотрѣлъ на меня и молчалъ. И дѣйствительно, я былъ тогда въ необыкновенномъ волненіи, и рѣчь моя не походила на обыкновенный разговоръ. Состояніе духа моего выражали болѣе члены моего тѣла — лобъ, щеки, глаза, также — цвѣтъ лица, измѣненіе голоса, нежели самыя слова, произносимыя мною въ то время. При нашей квартирѣ былъ небольшой садъ; имъ мы /с. 203/ пользовались такъ же, какъ и цѣлымъ домомъ, потому что хозяинъ нашъ самъ не жилъ въ домѣ, и все отдалъ въ наше распоряженіе. Въ этотъ садъ я и удалился среди душевнаго смятенія своего, какъ въ такое мѣсто, гдѣ никто не могъ помѣшать мнѣ, пока не пройдетъ моя борьба, исходъ которой, конечно, видѣнъ былъ Тебѣ, Боже мой, но я его не видѣлъ. Между тѣмъ изступленіе мое было для меня спасительно, и смертельная тоска дѣйствовала на меня животворно: я сознавалъ свое бѣдственное положеніе, но не могъ видѣть, что оно служило для меня переходомъ къ лучшему. Итакъ, я пошелъ въ садъ; Алипій слѣдовалъ за мною шагъ за шагомъ, не скрываясь отъ меня; да и можно ли было ему оставить меня въ такомъ состояніи? Мы усѣлись сколько можно подальше отъ дома. Я смущался духомъ, выходилъ изъ себя, горячился, негодуя на свою чувственность, что по причинѣ ея доселѣ не вошелъ въ общеніе съ Тобою, Боже мой, тогда какъ всѣ кости мои возвѣщали о томъ, что мнѣ должно войти въ союзъ съ Тобою, и превозносили до небесъ блаженство такого общенія. И для достиженія этого общенія съ Тобою не было и нѣтъ нужды ни въ корабляхъ, ни въ колесницахъ, ни даже въ нѣсколькихъ шагахъ, которые нужно было сдѣлать намъ, чтобы пройти небольшое разстояніе, отдѣлявшее домъ нашъ отъ мѣста, гдѣ мы сидѣли. Достиженіе же Тебя все зависитъ исключительно отъ одной воли, но воли твердой, а не слабой, положительной и неизмѣнной, а не двуличной и шаткой, которая готова преклоняться то на ту, то на другую сторону, смотря по тому, гдѣ перевѣсъ въ борьбѣ.

Во время смятеній своей нерѣшимости, я дѣлалъ много такихъ движеній, какія дѣлаетъ человѣкъ, стремящійся къ чему-нибудь, но не находящій въ себѣ достаточныхъ силъ, какъ бы его члены были или отсѣчены, или связаны, или поражены болѣзнію. Я рвалъ на себѣ волосы, билъ себя по лицу, сжавъ руки по-между пальцевъ, охватывалъ свои колѣни, и все это дѣлалъ я, потому что было у меня на то хотѣніе. Конечно, /с. 204/ могъ бы я хотѣть, и, при всемъ хотѣніи своемъ, не могъ бы я сдѣлать этого, если бы члены мои не повиновались мнѣ. Дѣлалъ я много такого въ такихъ случаяхъ, гдѣ хотѣть и дѣйствовать были для меня вещи различныя. Съ другой стороны, не дѣлалъ много такого, чего желалъ несравненно болѣе, и гдѣ хотѣніе и дѣйствованіе были для меня безразличны, такъ какъ желаніе мое было равносильно исполненію, тѣмъ болѣе, что въ самомъ хотѣніи заключалось и побужденіе къ приведенію его въ дѣйствіе. Въ настоящемъ случаѣ дѣйствіе было для меня то же, что и хотѣніе, и хотѣніе — то же, что дѣйствіе; и при всемъ томъ столь страшное происходило во мнѣ разногласіе между желаніями и поступками. Тѣло мое охотнѣе покорялось низшей волѣ души моей, по мановенію которой двигались члены его, — тѣло охотнѣе покорялось душѣ, нежели душа сама себѣ въ исполненіи высшей воли своей, въ одной и той же субстанціи моей, тогда какъ, казалось, достаточно было бы одного хотѣнія для того, чтобы воля привела его въ дѣйствіе.

Глава 9.

И что это за странное явленіе? откуда оно, зачѣмъ и какая тому причина? Да освѣтитъ милосердіе Твое; быть можетъ, на эти вопросы найду отвѣты въ сокровенной тайнѣ бѣдствій человѣческихъ, какъ горестныхъ наказаній сыновъ Адама. Откуда же это явленіе? и зачѣмъ оно? Духъ управляетъ тѣломъ, и оно безпрекословно повинуется ему; духъ управляетъ самимъ собою, и самъ сопротивляется своимъ же распоряженіямъ. Духъ требуетъ, чтобы рука двигалась, и она покоряется ему, какъ раба: и духъ есть духъ — субстанція духовная, а рука есть тѣло — субстанція матеріальная. Духъ рѣшается на какое-нибудь желаніе, требуя исполненія, и распоряженіе его касается его же самого, а не другого кого-нибудь; и тотъ же самый духъ не исполняетъ своего приказанія. Еще разъ спрашиваю, откуда это происходитъ, и гдѣ скрывается причина столь страннаго противорѣчія. Духъ требуетъ исполненія своихъ /с. 205/ пожеланій отъ самого себя, онъ не требовалъ бы того, если бы не желалъ; и требованія его остаются безъ исполненія. Но это значитъ то, что онъ не вполнѣ желаетъ; а оттого и самыя предложенія его являются не вполнѣ обязательными. Они настолько дѣйствительны, насколько дѣйствительны самыя желанія, и несостоятельность цервыхъ зависитъ отъ несостоятельности послѣднихъ: ибо здѣсь воля управляется сама собою, безъ всякаго посторонняго вліянія. И какъ она не вполнѣ собою управляетъ (non plena imperat), а какъ бы раздвояется, то и въ распоряженіяхъ своихъ не вполнѣ оказывается состоятельною. И въ самомъ дѣлѣ, если бы она была вполнѣ сосредоточена (si plena esset), а не раздвоилась, то не было бы нужды и въ управленіи ея дѣйствіями, потому что они имѣли бы уже опредѣленное направленіе. Поэтому нѣтъ никакой странности въ желаніи нашемъ, съ одной стороны, и въ нежеланіи нашемъ же, съ другой стороны: это болѣзнь души и всего существа нашего, состоящая въ томъ, что мы по своей поврежденности и грѣховности какъ бы раздвояемся, прилежа одною стороною къ добру, а другою стороною ко злу (Рим. VII, 14-25). Такимъ образомъ выходитъ у насъ двѣ воли, изъ коихъ ни та, ни другая въ отдѣльности не составляютъ всей, т. е. полной и совершенной воли нашей, такъ что чего недостаетъ въ одной, то есть въ другой, и что есть въ одной, того нѣтъ въ другой; въ этой то видимой борьбѣ между добромъ и зломъ и состоитъ воля наша.

Глава 10.

Но да исчезнутъ отъ лица Твоего, Боже, какъ исчезаетъ всякое суесловіе лжеучителей, тѣ, которые, видя двѣ воли въ борьбѣ духа нашего, утверждаютъ, что въ немъ существуютъ два духовныя начала противоположнаго естества, одно доброе, а другое злое [8]. Питая такія нечестивыя мысли, они сами при/с. 206/знаютъ себя злыми; между тѣмъ могли бы быть добрыми, если бы отказались отъ этихъ мыслей и покорились истинѣ, какъ говоритъ имъ о томъ апостолъ Твой: бѣсте бо иногда тма, нынѣ же свѣтъ о Господѣ: якоже чада свѣта ходите (Ефес. V, 8). Ибо они, возжелавъ быть свѣтомъ, но не о Господѣ, а сами въ себѣ, и вообразивъ себѣ, что природа нашей души есть одно и то же, что Богъ, стали тмою, и тьмою тѣмъ болѣе мрачною, чѣмъ болѣе удаляла ихъ наглая гордость отъ Тебя, свѣта истиннаго, который просвѣщаетъ всякаго человѣка, приходящаго въ міръ (Іоан. I, 9). Размыслите, что вы говорите, и устыдитесь; приступите къ Нему, этому свѣту, и просвѣтитеся и лица ваша не постыдятся (Псал. XXXIII, 6). Когда я размышлялъ самъ съ собою о томъ, чтобы рѣшиться, наконецъ, посвятить себя на служеніе Господу Богу моему, и когда я долго боролся самъ съ собою; то это былъ я тотъ же самый, въ которомъ проявлялось нехотѣніе: это былъ, конечно, одинъ и тотъ же человѣкъ, я, я, а не кто-либо другой во мнѣ. Только воля моя боролась между хотѣніемъ и нехотѣніемъ, не преклоняясь въ дѣйствованіи своемъ вполнѣ ни на ту, ни на другую сторону. Въ этомъ выражалась борьба моя съ самимъ собою, и я какъ бы раздвоился въ самомъ себѣ. И это раздвоеніе происходило во мнѣ противъ моей воли, но нисколько не выражало во мнѣ чуждаго мнѣ какого-нибудь начала (naturam mentis alienae), а только въ этомъ видно было мнѣ то наказаніе, которому я подвергался. И потому не я уже дѣлалъ то, но живущій во мнѣ грѣхъ (Рим. VII, 17, 20); а это и есть наказаніе за произвольно содѣянный грѣхъ, котораго я сдѣлался участникомъ, какъ потомокъ Адама.

Итакъ, что же? Если допустить въ насъ столько противоположныхъ началъ (tot contrariae naturae), сколько бываетъ въ насъ противоборствующихъ волей (т. е. хотѣній и нехотѣиій), то окажется ихъ не два, а больше. Такъ, если бы кто изъ манихеевъ, колеблясь въ нерѣшимости, куда ему идти, на зрѣлище ли, или въ собраніе ихъ, спросилъ ихъ же, куда ему /с. 207/ лучше идти, то они, конечно, не преминули бы замѣтить ему: «вотъ тебѣ два начала; одно злое, которое влечетъ въ худую сторону, а другое доброе, которое ведетъ въ хорошую. Иначе, чѣмъ объяснить это колебаніе взаимно себѣ противодѣйствующихъ волей»? А я скажу, что оба эти начала злы, какъ то, которое влечетъ на зрѣлище, такъ и то, которое ведетъ въ манихейское сборище, а равно злы и обѣ воли, послѣдующія этимъ началамъ. Они же увѣрены, что то только начало и та воля добры, которыя ведутъ къ нимъ. Пусть будетъ и такъ. Спрошу же и я ихъ въ свою очередь: что, если бы кто изъ насъ, находясь въ подобныхъ обстоятельствахъ, сталъ недоумѣвать, при двухъ различныхъ побужденіяхъ, куда ему пойти, въ церковь ли нашу, или въ театръ, — что они отвѣтили бы на это? не затруднились ли бы въ своемъ отвѣтѣ? Ибо они или должны согласиться, на что, конечно, не согласятся, что идти въ церковь нашу побуждаетъ человѣка добрая воля, по убѣжденію всѣхъ, исповѣдующихъ свою вѣру и держащихся ея ученія; или должны признать въ одной и той же субстанціи человѣка два злыя начала и вмѣстѣ двѣ злыя воли, находящіяся въ борьбѣ. Такимъ образомъ они должны отказаться отъ своего ученія о существованіи въ природѣ двухъ противоположныхъ началъ, одного добраго, а другого злого, и признать его ложнымъ; а обратиться къ той безпрекословной истинѣ, что въ человѣкѣ, при опредѣленіи себя къ чему-нибудь, дѣйствуетъ одна душа, движимая разными пожеланіями (diversis voluntatibus).

Пусть же они, замѣчая въ человѣкѣ внутреннюю борьбу двухъ волей, перестанутъ твердить намъ, что это есть борьба двухъ различныхъ субстанцій, отъ двухъ противоположныхъ началъ, одной доброй, а другой злой. Ты, Боже Истинный, посрамляешь ихъ; истина Твоя обличаетъ и опровергаетъ ихъ суетныя мудрованія, показывая, какое множество худыхъ пожеланій (не то что двѣ злыя воли) можетъ волновать душу нашу. И въ самомъ дѣлѣ, не такъ ли бываетъ, когда человѣкъ совѣщается самъ съ собою, какъ погубить ему врага своего, ору/с. 208/жіемъ ли, или посредствомъ яда; ограбить чужое добро у того ли, или у другого, если нельзя напасть вдругъ на обоихъ; промотать ли имѣніе свое на удовольствія, предавшись роскоши, или сдѣлаться скупцомъ и копить деньги, чтобы удовлетворить своему корыстолюбію; въ циркъ ли пойти, или въ театръ, если представленія въ нихъ бываютъ въ одно и то же время; къ этимъ предположеніямъ, взятымъ по два, присовокупляю и третье, не рѣшиться ли на воровство въ чужомъ домѣ, если представляется къ тому случай; прибавлю и четвертое, не учинить ли прелюбодѣйство, если и это подходитъ, — и всѣ эти замыслы толпятся въ одно и то же время и обуреваютъ душу человѣка, хотя всего вмѣстѣ нельзя привесть въ исполненіе, и душа его разрывается въ борьбѣ между этимъ четвернымъ числомъ побужденій, да и мало ли можетъ быть ихъ среди неисчислимаго множества предметовъ, возбуждающихъ нечистыя пожеланія? И однако же манихеи не допускаютъ такого множества различныхъ началъ, какъ субстанцій. То же должно сказать и о добрыхъ пожеланіяхъ. Такъ, если я спрошу ихъ (манихеевъ же): доброе ли дѣло — услаждаться чтеніемъ апостола (Павла), доброе ли дѣло — находить удовольствіе въ трезвенноумномъ и благоговѣйномъ пѣніи псалмовъ, доброе ли дѣло — заниматься изъясненіемъ евангелія; то они отвѣтятъ, что все это, конечно, дѣло доброе. А что, если бы все это совмѣстно подѣйствовало на на душу нашу такъ, что мы возжелали бы въ одно и то же время насладиться всѣми этими благами? Ясно, что въ насъ проявились бы различныя пожеланія, въ родѣ соревнованія, пока не опредѣлился бы выборъ между ними. И всѣ эти пожеланія — пожеланія добрыя; однако же душа наша должна на этотъ разъ подвергнуться такой же борьбѣ между этими пожеланіями, пока не послѣдуетъ выборъ, на которомъ воля, доселѣ раздѣлявшаяся, такъ сказать, вся не сосредоточится. Такъ точно бываетъ съ нами и тогда, когда любовь къ благамъ вѣчнымъ возвышаетъ насъ къ небу, а удовольствія благъ временныхъ привязываютъ насъ къ землѣ: тутъ душа наша, одна и /с. 209/ та же, въ желаніяхъ своихъ какъ бы раздѣляясь на двое, ни того, ни другого вполнѣ не желаетъ всею волею своею. И оттого то она такъ тяжко мучится, и не находитъ себѣ покоя, когда по убѣжденію въ одномъ предпочитаетъ одно другому, а по привязанности къ другому не находитъ въ себѣ силъ пожертвовать послѣднимъ для перваго.

Глава 11.

Вотъ отчего я теперь томился болѣе, нежели отъ тѣхъ узъ, которыми связанъ былъ и которыя старался всѣми силами расторгнуть, доколѣ онѣ значительно не ослабѣли, такъ что я видимо сталъ избавляться отъ нихъ, хотя все еще не совершенно избавился. И Ты, Господи, не переставалъ преслѣдовать меня Своею строгостію, которая была для меня милосердіемъ Твоимъ; Ты усугублялъ во мнѣ чувства страха и стыда, пробуждалъ во мнѣ совѣсть мою и тревожилъ ее, какъ бы изъ опасенія, чтобы я не прекратилъ своей борьбы, приближавшейся уже къ совершенной побѣдѣ, и чтобы узы мои не превратились въ оковы, изъ которыхъ не было бы уже для меня выхода. Я говорилъ самъ къ себѣ во глубинѣ души моей: «вотъ, наконецъ, вотъ-вотъ предѣлъ моимъ страданіямъ; и я долженъ, наконецъ, совершенно обратиться къ Тебѣ, Боже мой»! И съ этими словами я былъ уже на пути къ Тебѣ. Я видѣлъ себя почти у пристани къ своей цѣли; и хотя не достигалъ еще ее, но и не возвращался уже вспять, а съ новыми силами стремился впередъ; еще немного и я — тамъ. Но, увы! я еще остановился на самомъ, такъ сказать, порогѣ къ истинной жизни, не рѣшаясь умертвить въ себѣ все то, что составляетъ истинную смерть. Старыя привычки мои ко злу еще отозвались во мнѣ въ послѣдній разъ, отталкивая меня отъ добра, съ которымъ я еще не свыкся: и та минута, въ которую я долженъ былъ весь измѣниться, чѣмъ ближе подступала, тѣмъ въ большій повергла меня трепетъ и смятеніе. Но я /с. 210/ нисколько уже не подавался назадъ и не отступалъ ни на шагъ; я только медлилъ въ нерѣшимости.

Меня останавливали крайнее сумасбродство и крайняя суетность — эти старинныя подруги мои; онѣ не переставали дѣйствовать болѣе всего на бренную и немощную плоть мою и нашептывать мнѣ подобныя слѣдующимъ любезности: «и ты насъ покидаешь! и съ этой минуты мы должны разстаться съ тобою навѣки! и съ этой поры тебѣ нельзя уже будетъ болѣе наслаждаться такими-то и такими-то благами, и — навсегда»! И что онѣ рисовали моему воображенію подъ этими словами: «такими-то и такими-то благами»? какіе предметы и въ какихъ образахъ пробуждали онѣ въ моей душѣ, Боже мой? О, да изгладитъ воспоминанія о нихъ милосердіе Твое изъ души раба Твоего и да избавитъ меня отъ нихъ! Какъ онѣ мерзки! какъ отвратительны! Я не внималъ уже имъ и наполовину того, какъ я слушался ихъ прежде; онѣ потеряли уже надо мною силу свою. Не смѣя явно выступать противъ меня, онѣ только перешептывались позади меня и какъ бы изъ-за угла негодовали на меня, и, видя меня отвергающаго ихъ, онѣ какъ бы украдкой издѣвались надо мною, чтобы заставить меня хоть оглянуться на нихъ. Такъ онѣ задерживали меня на пути моемъ. И когда я медлилъ избавиться отъ нихъ и раздѣлаться съ ними окончательно, чтобы мнѣ безпрепятственно идти туда, гдѣ я видѣлъ уже призваніе свое; то мнѣ еще послышался голосъ со стороны застарѣвшей привязанности моей къ этимъ подругамъ, — голосъ, который, обращаясь ко мнѣ, какъ бы вторилъ имъ: «и ты воображаешь себѣ, что можешь обойтись безъ нихъ»?

Но и этотъ голосъ не имѣлъ уже никакого вліянія на меня. Оттуда, куда теперь устремлены были взоры мои, но на что я такъ долго не рѣшался, предо мною открывалась во всемъ величіи своемъ чистая и непорочная добродѣтель воздержанія, съ свѣтлою, по скромною и спокойною улыбкою. Она предстала предо мною съ самыми нѣжными и чистыми убѣжденіями и ободреніями, чтобы я рѣшался на дѣло своего призванія, нимало не /с. 211/ колеблясь и нисколько не отлагая его; она являлась съ распростертыми руками, всегда готовыми воспріять и успокоить меня. Она представляла глазамъ моимъ цѣлые сонмы дивныхъ примѣровъ для подражанія. Я видѣлъ тамъ, вокругъ нея, множество мужей и женъ всякаго возраста, и отроковъ и отроковицъ, и пожилыхъ вдовъ и юныхъ дѣвственницъ, достигавшихъ въ дѣвствѣ своемъ глубокой старости; и во всѣхъ этихъ святыхъ душахъ цѣломудренное воздержаніе не оставалось безплодно, но въ соединеніи съ Тобою, Господи, оно служило неизсякаемымъ источникомъ всякихъ радостей небесныхъ. И эта высокая добродѣтель, съ святою улыбкою ободрявшая меня, обратилась ко мнѣ и какъ бы такъ вѣщала: «ну, что! неужели ты не могъ подражать имъ? Да развѣ всѣ они (isti et istae), думаешь ты, сами собою достигали этого, а не о Господѣ Богѣ своемъ? Господь Богъ ихъ даровалъ имъ эту силу во мнѣ. Чего же ты ждешь и ни на что не рѣшаешься? Повергнись въ Его объятья; не бойся, Онъ не допуститъ тебя пасть; предайся Ему всецѣло, съ полною увѣренностію, не опасаясь ничего, и Онъ тебя воспріиметъ, исцѣлитъ, и — спасетъ». Это такъ подѣйствовало на меня, что я устыдился внимать болѣе жужжанію сумасбродствъ и суетностей, которые только задерживали меня въ нерѣшимости. Тогда добродѣтель воздержанія, казалось, снова воодушевляла меня, и какъ бы говорила: «не слушай болѣе нечистаго голоса своей грѣховной плоти, преданной землѣ; этимъ ты и убьешь ее. Она повѣдаетъ тебѣ глумленія (delectationes, удовольствія), по не яко законъ Господа Бога Твоего» (Псал. CXVIII, 85). Вотъ что происходило тогда во глубинѣ души моей: это была рѣшительная борьба меня самого съ самимъ собою. Алипій все это время находился при мнѣ и никуда не отходилъ отъ меня; онъ все молчалъ, выжидая, чѣмъ разрѣшится необыкновенное потрясеніе мое.

Глава 12.

Когда такимъ образомъ глубокое размышленіе о таившихся во глубинѣ души бѣдствіяхъ моихъ подвело ихъ подъ общій /с. 212/ итогъ и представляло взору моему всю тяжесть ихъ и все несчастіе мое, тогда поднялась во мнѣ страшная буря, готовая разразиться обильнымъ потокомъ слезъ. Чтобы дать свободу вполнѣ излиться слезамъ и неразлучнымъ спутникамъ ихъ — вздохамъ и стонамъ, я всталъ и отошелъ отъ Алипія. Я счелъ нужнымъ уединиться, чтобы вдоволь наплакаться, и потому удалился отъ него на разстояніе, достаточное для того, чтобы присутствіе его не стѣсняло меня. Таково было положеніе мое, и онъ понялъ его. Ибо когда я приподнялся и произнесъ нѣсколько словъ (какія это слова были, не помню, помню только то, что эти слова сказаны были мною сквозь слезы) и затѣмъ оставилъ его; то онъ въ крайнемъ изумленіи и съ мѣста не двинулся и остался тамъ, гдѣ мы сидѣли вмѣстѣ. А я, ища уединенія, подошелъ къ одной смоковницѣ, и, повергшись подъ нею на землю, самъ не знаю какимъ образомъ, далъ полную волю слезамъ моимъ и залился ими. Это была жертва, пріятная Тебѣ, Боже мой! И, обратившись къ Тебѣ, я изливалъ предъ Тобою душу свою, если не въ этихъ словахъ, то въ этомъ смыслѣ: «и Ты, Господи доколѣ? доколѣ, Господи, прогнѣваешися до конца? не помяни беззаконій нашихъ прежнихъ!» (Псал. VI, 4; LXXVIII, 5. 8). Да, я весь былъ проникнутъ такими мыслями и чувствованіями, и плачевнымъ голосомъ взывалъ: «до коихъ поръ, до коихъ поръ, все завтра и завтра? почему же не сейчасъ? почему не нынѣ, не теперь конецъ моимъ неправдамъ, моему непотребству»?

Въ то время, когда я произносилъ подобныя слова, выражая ими свои мысли и чувства, и плакалъ горькимъ плачемъ отъ сокрушеннаго сердца моего, вдругъ послышался мнѣ изъ сосѣдняго дома голосъ, похожій на голосъ дѣтскій, мальчика или дѣвочки, произносившій на распѣвъ и повторявшій такія слова; «возьми и читай, возьми и читай! (tolle, lege; tolle, lege!)». Мгновенно измѣнившись въ лицѣ, я сталъ внимательно прислушиваться и размышлять, чей бы это былъ голосъ, не распѣваютъ ли такъ дѣти при играхъ своихъ; но, припоминая разные дѣтскіе припѣвы, я не находилъ между ними ничего подобнаго. Удер/с. 213/жавшись отъ слезъ, я всталъ въ той увѣренности, что этому нѣтъ иного объясненія, кромѣ того, что мнѣ свыше поведѣваетея — взять священное писаніе (codicem) и читать, что въ немъ откроется. Я вспомнилъ при этомъ, что то же слышалъ и объ Антоніи, какъ и онъ, пришедши однажды въ церковь на чтеніе евангельскихъ словъ: иди, продаждь имѣніе твое, и даждь нищимъ, и имѣти имаши сокровище на небеси, и гряди въ слѣдъ Мене (Матѳ. XIX, 21), — принялъ ихъ за гласъ къ нему Божій, и тотчасъ обратился къ Тебѣ. Итакъ, я поспѣшно возвратился на то мѣсто, гдѣ сидѣлъ Алипій; ибо тамъ оставилъ я свою книгу (codicem) апостола (Павла), когда удалился оттуда. Схватилъ эту книгу, раскрылъ ее тутъ же, и молча прочиталъ то мѣсто, на которомъ прежде всего остановились глаза мои; вотъ оно: якоже во дни благообразно да ходимъ, не козлогласованіи и піянствы, не любодѣяніи и студодѣяніи, не рвеніемъ и завистію, но облецытеся Господемъ нашимъ Іисусомъ Христомъ, и плоти угодія не творите въ похоти (Рим. XIII, 13, 14). Далѣе я не хотѣлъ и не имѣлъ нужды читать. Ибо какъ только прочелъ я это мѣсто, и смыслъ этихъ словъ въ конецъ потрясъ мою душу; то необыкновенный свѣтъ озарилъ меня, внушилъ мнѣ миръ и спокойствіе духа и разогналъ всю тьму облегавшихъ меня доселѣ сомнѣній.

Тогда, заложивши на прочитанномъ мною мѣстѣ палецъ или намѣтивши это мѣсто другимъ какимъ знакомъ, я закрылъ книгу, и, съ видомъ совершеннаго спокойствія, возвѣстилъ другу своему Алипію о томъ, что со мною произошло. Что въ душѣ его въ то время происходило, — не зналъ я; но онъ не замедлилъ открыться предо мною. Онъ пожелалъ видѣть то мѣсто, которое я читалъ; я ему указалъ. Прочитавъ его самъ, онъ прочелъ и слѣдующій затѣмъ стихъ, котораго я не читалъ, и не зналъ, что далѣе за прочитаннымъ мною слѣдуетъ; а слѣдовало вотъ что: изнемогающаго же въ вѣрѣ пріемлите, не въ сомнѣніе помышленій (Рим. XIV, 1). Эти послѣднія слова онъ приложилъ къ себѣ, о чемъ откровенно и объявилъ /с. 214/ мнѣ, и такую выразилъ, въ себѣ твердость и рѣшимость, что тотчасъ же, безъ всякаго колебанія, присоединился ко мнѣ въ богобоязненномъ и благочестивомъ предпріятіи, которое совершенно соотвѣтствовало и его доброму нравственному настроенію, которымъ онъ издавна много превосходилъ меня. Возвратившись оттуда домой, мы повѣдали обо всемъ благочестивой матери моей Моникѣ. Она въ восторгѣ. Когда разсказали мы ей, какъ все это совершилось, то она торжествовала и въ восхищеніи отъ радости и счастія благословляла Тебя, Боже нашъ, и сердцемъ и устами, — Тебя, Который дѣйствующею въ насъ силою можешь творить несравненно больше того, чего мы просимъ или о чемъ помышляемъ (Ефес. VIII, 20), — о, какъ она благословляла Тебя, видя, что исполнились, наконецъ, надо мною ея желанія, услышаны молитвы, сбылись пророческія надежды ея, осуществленіемъ своимъ съ избыткомъ вознаградившія всѣ ея слезы и стоны. Ибо съ этого времени послѣдовало со мною совершенное обращеніе къ Тебѣ, такъ что я, рѣшительно перемѣнивъ образъ жизни, отказался навсегда и отъ супружества и отъ всѣхъ надеждъ земныхъ, ставъ твердою ногою на той почвѣ вѣры, на которой она видѣла меня за столько лѣтъ вредъ симъ но Твоему откровенію [9]. И ты обратилъ плачъ ея въ радость (Псал. XXIX, 12), которая превзошла всѣ ея чаянія и самыя желанія, — радость, которая была для ней вожделѣннѣе и чище той, какой она искала и ожидала отъ меня въ потомствѣ по плоти [10].

Примѣчанія:
[1] Симплиціанъ, духовный отецъ Амвросія, былъ въ то время пресвитеромъ Медіоланской церкви; потомъ достойнымъ его преемникомъ; самъ Августинъ писалъ къ нему, какъ епископу уже, будучи и самъ въ санѣ епископа, двѣ книги о разныхъ вопросахъ, подъ названіемъ: de diversis quaestionibus. Съ настоящимъ разсказомъ Августина слич. его обозрѣніе или пересмотръ своихъ сочиненій (Retractationes) Lib. II, сар. I.
[2] См. Virgil. Aeneid. Lib. VIII, ѵѵ. 698-700:
     Omnigenumque deum monstra, et latrator Anubis,
     Contra Neptunum et Venerem, contraque Minervam
     Tela tenent . . . . . . . . . . .
     Разнаго рода чудовищныя божества, и Анубисъ лаятель (съ собачьей головою,
     Противъ Нептуна, Венеры и Минервы
     Сражаются . . . . . . . . . . .
[3] Это — одно изъ мнѣній о томъ, когда и почему апостолъ Павелъ вмѣсто іудейскаго имени своего «Савлъ» сталъ называться римскимъ именемъ «Павелъ». Св. Писаніе не даетъ намъ на этотъ разъ положительныхъ свѣдѣній. Естественнѣе всего думать, казалось бы, что апостолъ названъ Павломъ вмѣсто Савла тотчасъ по обращеніи своемъ и крещеніи; но въ Писаніи нѣтъ на то никакихъ данныхъ, да при томъ онъ и послѣ того долго еще назывался тѣмъ же именемъ Савла, и въ церкви христіанской введенъ уже впослѣдствіи обычай давать или перемѣнять имена при крещеніи. Блаженный Августинъ вмѣстѣ съ Іеронимомъ думаютъ, что это имя апостолъ заимствовалъ себѣ у обращеннаго имъ въ христіанство проконсула кипрскаго Павла (Дѣян. Апост. XIII, 7-12). Правда, что писатель книги Дѣяній Апостольскихъ (обстоятельство, дѣйствительно, замѣчательное), послѣ повѣствованія объ обращеніи этого проконсула, называетъ апостола исключительно именемъ Павла, между тѣмъ какъ до того времени постоянно называлъ его Савломъ, и при томъ во время самаго обращенія, какъ бы на переходѣ отъ одного къ другому, /с. 192/ однажды только именуетъ его обоими именами: Савла, иже и Павелъ (Дѣян. Ап. IX). Но не легко вѣрится, чтобы обратившій, слѣдовательно, духовный отецъ, принялъ имя обращеннаго имъ, т. е. имя своего духовнаго сына; совсѣмъ наоборотъ должно бы быть. Вѣроятнѣе поэтому то мнѣніе, по которому апостолъ, будучи по происхожденію римскимъ гражданиномъ (Дѣян. Ап. XXII, 27-29), получилъ это имя еще при рожденіи своемъ вмѣстѣ съ своимъ іудейскимъ именемъ. И до тѣхъ поръ, пока онъ жилъ между іудеями, и до обращенія своего и по обращеніи на дѣло проповѣди, носилъ свое іудейское имя Савла; — но когда онъ вступилъ въ сношеніе съ язычниками, сдѣлавшись апостоломъ языковъ (Дѣян. Ап. XIII, 40; XVIII, 6; XXII, 21; 1 Тим. II, 7; 2 Тим. II), то съ тѣхъ поръ сталъ называться своимъ римскимъ именемъ Павла, и начало этого какъ разъ совпало съ обращеніемъ проконсула язычника Павла. Съ этого времени имя Павла сдѣлалось собственнымъ его апостольскимъ именемъ, которымъ и самъ онъ обозначаетъ всегда свои апостольскія посланія. Подобное видимъ мы и въ евангелистѣ Маркѣ. Еврейское имя этого евангелиста было первоначально Іоаннъ; такъ онъ и называется еще въ Дѣяніяхъ Апостольскихъ XII, 25; XIII, 5. 13; XV, 37. Но съ XV, 39 Дѣяній Апостольскихъ онъ носилъ уже одно только римское имя Марка. См. Труды Кіевской Духовной Академіи 1864 г. Томъ III. Очеркъ жизни святаго апостола Павла, какъ введеніе въ его посланія.
[4] Verba lenta et somnolenta: «modo, ecce modo; sine paululum». Sed «modo et modo» non habebant modum; et «sine paululum» in longum ibat. Это мѣсто изъ числа тѣхъ, коихъ переводъ съ одного языка на другой, по игривости своей, рѣдко удается. Въ русскомъ переводѣ оно приходится подъ ладъ подлиннику.
[5] См. книга VI, глава 10.
[6] См. книг. III, глав. 4.
[7] Слич. книг. V, глав. 14.
[8] Здѣсь Августинъ говоритъ противъ манихеевъ, которые, указывая на борьбу нашего духа, допускали въ человѣкѣ и вообще въ природѣ два противоположныя начала добра и зла, о чемъ много было говорено въ предыдущихъ книгахъ.
[9] См. книг. III, глав. 11 и 12 и книг. VI, глав. 1.
[10] См. книг. VI, глав. 13.

Источникъ: Творенія блаженнаго Августина, Епископа Иппонійскаго. Часть 1: Исповѣдь (Confessiones): въ тринадцати книгахъ. (Съ біографическимъ очеркомъ.) — Изданіе 3-е. — Кіевъ: Типографія Акц. О-ва «Петръ Барскій въ Кіевѣ», 1914. — С. 181-214. [2-я паг.] (Библіотека твореній св. отцевъ и учителей Церкви западныхъ, издаваемая при Кіевской Духовной Академіи, Кн. 7.)

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.