Церковный календарь
Новости


2018-10-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Каноническое положеніе РПЦЗ (1992)
2018-10-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Письмо въ редакцію Вѣстника РХД (1992)
2018-10-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Отрицаніе вмѣсто утвержденія (1992)
2018-10-14 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 103-й (14 марта 1918 г.)
2018-10-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 5-я (1922)
2018-10-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 4-я (1922)
2018-10-13 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Пятьдесятъ лѣтъ жизни Зарубежной Церкви (1992)
2018-10-13 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Измѣна Православію путемъ календаря (1992)
2018-10-12 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Тайна беззаконія въ дѣйствіи (1992)
2018-10-12 / russportal
Опредѣленіе Архіер. Собора РПЦЗ отъ 13/26 октября 1953 г. (1992)
2018-10-11 / russportal
Преп. Ѳеодоръ Студитъ. Письмо къ Григорію мірянину (1908)
2018-10-11 / russportal
Преп. Ѳеодоръ Студитъ. Письмо къ Василію патрицію (1908)
2018-10-11 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 3-я (1922)
2018-10-11 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 2-я (1922)
2018-10-11 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). О постановленіяхъ II Ватиканскаго собора (1992)
2018-10-11 / russportal
Епископъ Григорій (Граббе). Докладъ о положеніи экуменизма (1992)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 17 октября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 11.
Творенія святыхъ отцовъ и учителей Церкви

ТВОРЕНІЯ СВЯТЫХЪ ОТЦЕВЪ ВЪ РУССКОМЪ ПЕРЕВОДѢ,
издаваемыя при Московской Духовной Академіи, Томъ 37-й.

ТВОРЕНІЯ СВЯТАГО ГРИГОРІЯ НИССКАГО.
(Часть 1-я. Изданіе 1-е. М., 1861).

3. О ЖИЗНИ МОИСЕЯ ЗАКОНОДАТЕЛЯ, ИЛИ О СОВЕРШЕНСТВѢ ВЪ ДОБРОДѢТЕЛИ.

[Часть II.] Взглядъ на жизнь Моисееву.

Когда законъ мучителя повелѣвалъ истреблять мужескій полъ; тогда раждается Моисей. Посему какъ можемъ по произволенію подражать сему случайными обстоятельствами сопровождаемому рожденію Моисея? Конечно, скажетъ иный, не отъ насъ зависитъ, чтобы человѣкъ своимъ рожденіемъ подражалъ славному сему рожденію. Но нимало не трудно начаться подражанію и тѣмъ, чтó, по видимому, весьма затруднительно. Ибо кто не знаетъ, что все подлежащее измѣненію никогда не остается однимъ и тѣмъ /с. 259/ же, но непрестанно изъ одного обращается въ другое, вслѣдствіе измѣненія дѣлаясь всегда лучшимъ или худшимъ. Разумѣй же сіе примѣнительно. Вещественное и страстное расположеніе, къ которому особенно поползновенна природа человѣческая, это женственное въ жизни. когда раждается, угодно бываетъ мучителю; а твердость и неослабность добродѣтели, это мужеское порожденіе, враждебно мучителю и подозрительно тѣмъ, что можетъ востать противъ его власти. Посему, чтó какъ ни есть измѣняется, тому, конечно, должно непрестанно раждаться; потому что въ природѣ удобопревратной не увидишь ничего пребывающаго всегда одинаковымъ; а такъ родиться зависитъ не отъ посторонняго побужденія, подобно тому, какъ раждаютъ что либо тѣлесное; напротивъ того по собственному произволенію совершается подобное рожденіе, и мы бываемъ нѣкоторымъ образомъ отцами себя самихъ, раждая себя такими, какими сами желаемъ, и по собственному своему произволенію уроками добродѣтели, или порока, образуя себя въ какой желательно намъ полъ, мужескій или женскій. Конечно, и намъ можно, противъ воли и къ огорченію мучителя, произойдти на свѣтъ лучшимъ рожденіемъ, и, хотя бы сіе было вопреки мудрованію мучителя, явиться и вступить въ жизнь на удовольствіе родителямъ прекраснаго сего плода (а это суть помыслы /с. 260/ содѣлывающіеся отцами добродѣтели). Посему слово сіе учитъ, какъ, заимствовавъ поводъ изъ исторіи, можно со всею ясностію раскрыть загадочный сей смыслъ, положить начало добродѣтельной жизни, родиться къ скорби врага, то есть непріятнымъ для него образомъ рожденія, въ которомъ болѣзни рожденія терпитъ произволеніе. Ибо неиначе можетъ кто либо причинить скорбь сопротивнику, какъ показавъ въ себѣ такіе признаки, которые бы служили свидѣтельствомъ побѣды надъ нимъ.

Отъ одного и того же произволенія зависитъ, безъ сомнѣнія, родить сіе мужеское и доблестное порожденіе, воскормить оное приличными снѣдями, позаботиться, чтобы безвредно спаслось оно изъ воды; ибо приносящіе свои порожденія въ даръ мучителю, обнаживъ и безъ призора предаютъ чадъ рѣчному потоку; разумѣю же потокъ жизни, волнуемый непрерывными страстями, отъ чего впадшее въ этотъ потокъ погрязаетъ и лишается дыханія подъ водами. Но цѣломудренные и попечительные помыслы — отцы мужескаго порожденія, когда необходимость жизни принуждаетъ ихъ добрый плодъ свой предать житейскимъ волнамъ, предаваемое потоку обезопашиваютъ ковчегомъ, чтобы не погрязло въ глубинѣ. Ковчегомъ же, составленнымъ изъ разныхъ дщицъ, пусть будетъ обученіе, твердо связанное изъ различныхъ уроковъ, и поддер/с. 261/живаемаго имъ носящее надъ житейскими волнами, при которомъ и носимый стремленіемъ волнъ не слишкомъ далеко увлечется волненіемъ водъ; но оставаясь при твердомъ брегѣ, т. е., внѣ житейскаго волненія, самымъ стремительнымъ теченіемъ водъ, неизвѣстно какъ, будетъ отталкиваемъ къ сушѣ. И сіе дознаемъ на опытѣ; потому что не погрузившихся еще въ человѣческія обольщенія самыхъ житейскихъ дѣлъ непостоянное туда и сюда уклоняющееся движеніе отталкиваетъ отъ себя, какъ нѣкое безполезное бремя, признавая ихъ людьми безпокойными по своей добродѣтели. Но кто сталъ внѣ таковыхъ волненій, да подражаетъ Моисею, не щадя слезъ, хотя и приведенъ въ безопасность въ ковчегѣ; потому что слезы — тщательный стражъ для спасающихся добродѣтелію.

Если же безчадная и безплодная царская дочь (подъ именемъ которой, думаю, разумѣется собственно внѣшнее любомудріе), присвояя себѣ новорожденнаго, готовится назваться его матерью: то слово сіе позволяетъ до тѣхъ поръ не отвергать свойствá съ сею лжеименною матерью, пока новорожденный видитъ въ себѣ несовершенство возраста. А кто приходитъ уже въ возрастъ, какъ дознаемъ въ примѣрѣ Моисея, тотъ почтетъ для себя стыдомъ именоваться сыномъ безчадной по естеству. Ибо внѣшнее обученіе дѣйствительно безчадно; /с. 262/ всегда страждетъ болѣзнями рожденія, но никогда не раждаетъ ничего живаго. И любомудріе сіе, послѣ долговременныхъ болѣзней рожденія, какой показало плодъ, достойный столь многихъ и великихъ трудовъ? Не всѣ ли въ видѣ вѣтренныхъ пузырей и недоношенными извергаются прежде, нежели придутъ во свѣтъ боговѣдѣнія? А вѣроятно могли бы они содѣлаться имѣющими человѣческій образъ, если бы не были вовсе сокрыты въ нѣдрахъ безчадной мудрости. Посему кто у египетской царевны прожилъ столько времени, сколько нужно, чтобы не казаться непричастнымъ уважаемаго Египтянами, тотъ да возвратится къ матери по естеству, отъ которой да не удаляется и во время своего воспитанія у царевны, питаясь матернимъ млекомъ, какъ сказуетъ исторія. И это, кажется мнѣ, учитъ тому, чтобы, если во время обученія упражняемся въ наукахъ внѣшнихъ, не лишали и мы себя млека воспитывающей насъ — Церкви, т. е., тѣхъ узаконеній и обычаевъ Церкви, которыми питается и укрѣпляется душа, и изъ которыхъ она заимствуетъ для себя средства къ возрастанію.

Истинно же то слово, что среди двухъ враговъ будетъ тотъ, кто внимаетъ ученіямъ внѣшнимъ, а не отеческимъ; потому что еврейскому понятію противится иноплеменникъ въ богопочтеніи, усиливаясь показать, что онъ крѣпче Израильтянина; да и кажется таковымъ /с. 263/ для многихъ легкомысленныхъ, которые, оставивъ отеческую вѣру и содѣлавшись преступниками отеческаго ученія, вступили въ борьбу за одно со врагомъ. Но кто, подобно Моисею, великъ и благороденъ душею, тотъ противоборствующаго слову благочестія умерщвляетъ своимъ ударомъ.

А иный и иначе найдетъ въ насъ подобную борьбу. Ибо человѣкъ, какъ бы нѣкоею наградою за подвигъ, поставленъ на срединѣ между держащимися противныхъ сторонъ, — и къ кому присоединяется, того и дѣлаетъ побѣдителемъ противника. Напримѣръ — идолослуженіе и богочестіе, невоздержность и цѣломудріе, справедливость и неправда, кичливость и скромность ума и все представляемое противоположнымъ, явная есть борьба какого-то Египтянина съ Евреемъ. Посему Моисей примѣромъ своимъ наставляетъ насъ быть въ единеніи съ добродѣтелію, какъ съ единоплеменникомъ, убивать же востающаго съ противной стороны на добродѣтель. Ибо дѣйствительно преодолѣніе благочестія дѣлается смертію и истребленіемъ идолопоклонства; такъ и справедливостью умерщвляется неправда, и скромностію убивается кичливость.

Но бываетъ также въ насъ и востаніе другъ на друга единоплеменниковъ. Ибо не имѣли бы мѣста вѣроученія лукавыхъ ересей, еслибы одни помыслы противъ другихъ болѣе истинныхъ /с. 264/ не выступали въ сопротивныхъ рядахъ. Если же будемъ немощны для того, чтобы самимъ собою отдать преимущество справедливости, потому что худшее пересиливаетъ своими умствованіями, и отвергаетъ владычество истины: то намъ должно, какъ можно скорѣе, бѣжать отсюда къ важнѣйшему и болѣе возвышенному ученію таинствъ, подобно указуемому сею исторіею образцу. И хотябы потребовалось снова вступить въ единеніе съ иноплеменнымъ, то есть, нужда заставила быть въ единеніи съ внѣшнимъ любомудріемъ; рѣшимся и на это, отгнавъ лукавыхъ пастырей отъ неправеднаго употребленія кладязей, т. е. учителей худому обличивъ въ лукавомъ употребленіи обученія, уединимся потомъ въ самихъ себя, не входя въ связи и сближенія съ какими либо любителями споровъ, но будемъ жить вмѣстѣ съ тѣми, которые единомысленны и единомудренны съ пасомыми у насъ, между тѣмъ какъ всѣ движенія души нашей, подобно овцамъ, управляются волею руководственнаго разума. И такимъ образомъ намъ, неуклонно пребывающимъ въ семъ мирномъ и безмятежномъ житіи, возсіяетъ тогда истина, лучами своими озаряющая душевное зрѣніе. Истина же, являющаяся тогда Моисею въ неизреченномъ ономъ свѣтоводствѣ, есть Богъ.

Если же и терновымъ нѣкіимъ кустомъ воспламеняется тотъ свѣтъ, которымъ просвѣ/с. 265/щается душа Пророка, — то не безполезно будетъ и сіе сдѣлать намъ предметомъ изслѣдованія. Ибо если истина есть Богъ, а также истина есть свѣтъ, — и оба сіи высокія и божественныя именованія евангельское слово присвояетъ явившемуся намъ во плоти Богу (Іоанн. 14, 6.): то слѣдуетъ, что таковое добродѣтельное житіе возводитъ насъ къ вѣдѣнію онаго свѣта, который нисходитъ даже до естества человѣческаго, возсіявая не отъ какого либо звѣзднаго свѣтила, почему не можно было бы признать его сіяніемъ дольняго вещества, но отъ земнаго куста, и превосходя свѣтлостію лучей небесныя свѣтила. А симъ научаемся и таинству явленному въ дѣвѣ, отъ которой въ рожденіи возсіявшій человѣческой жизни свѣтъ Божества сохранилъ воспламененную купину несгараемою, такъ что и по рожденіи не увялъ стебль дѣвства. Онымъ свѣтомъ научаемся и тому, чтó намъ дѣлать, чтобы стать въ лучахъ истины, а именно, что не возможно связанными ногами взойдти на ту высоту, гдѣ усматривается свѣтъ истины, если не будетъ разрѣшена на душевныхъ стопахъ эта мертвенная и земная кожаная оболочка, возложенная на естество въ началѣ, когда обнажило насъ преслушаніе Божіей воли. И такимъ образомъ, какъ скоро совершится сіе съ нами, послѣдуетъ за тѣмъ вѣдѣніе истины, которое служитъ очищеніемъ отъ предположенія /с. 266/ о несуществующемъ, то есть, по моему понятію, опредѣленіемъ истины не составлять себѣ ложнаго понятія о сущемъ. (Ибо ложь есть какое-то раждающееся въ умѣ представленіе о несущемъ, будто бы существуетъ то, чего нѣтъ; а истина есть несомнѣнное понятіе о сущемъ). И такимъ образомъ даже тотъ, кто въ продолженіе долгаго времени среди безмолвія любомудрствовалъ о предметахъ возвышенныхъ, едва составитъ понятіе о томъ, чтó такое въ дѣйствительности сущее, по естеству своему имѣющее бытіе, и чтó такое не сущее, по видимости только имѣющее бытіе, тогда какъ естество само по себѣ не осуществимо. И сіе-то, кажется мнѣ, позналъ тогда великій Моисей, наученный богоявленіемъ, а именно, что изъ всего объемлемаго чувствомъ и созерцаемаго умомъ, ничто не есть сущее въ подлинномъ смыслѣ, кромѣ превысшей всего сущности, которая всему причина, и отъ которой все зависитъ. Ибо если мысль и другое чтó усматриваетъ въ числѣ существъ, то ни въ одномъ изъ сихъ существъ не видитъ умъ такого, которое бы не имѣло нужды въ другомъ, и которому было бы возможно придти въ бытіе безъ причастія истинно сущаго.

Всегда одно и тоже не увеличиваемое и не умаляемое, ко всякой перемѣнѣ, въ лучшее ли — то или худшее, равно неподвижное, потому /с. 267/ что худшее ему чуждо, а лучшаго нѣтъ; во всемъ другомъ неимѣющее нужды, единое всѣмъ вожделѣваемое, единое, чего все причастно, единое причастіемъ причащающихся не уменьшаемое, — вотъ дѣйствительно въ подлинномъ смыслѣ сущее, и понятіе о семъ сущемъ есть вѣдѣніе истины. Посему, какъ тогда достигшій сего Моисей, такъ нынѣ всякій, кто, подобно ему, отрѣшаетъ себя отъ земной оболочки, видитъ свѣтъ купины (т. е. обращаетъ взоръ въ возсіявшему для насъ отъ плоти — сего терноваго куста лучу, который, какъ говоритъ Евангеліе, есть свѣтъ истинный (Іоан. 1, 9.) и истина (14, 6.)), дѣлается таковымъ, что можетъ послужить ко спасенію другихъ, истребить превозмогающее на зло мучительство и привести въ свободу все подпавшее жестокому рабству, между тѣмъ какъ измѣненная десница и жезлъ обращенный въ змія творятъ чудеса, чѣмъ, какъ думаю, загадочно изображается тайна во плоти Господней явившагося человѣкамъ Божества, которымъ совершается низложеніе мучителя и освобожденіе имъ обладаемыхъ. Къ этой же мысли приводитъ меня евангельское и пророческое свидѣтельство: ибо Пророкъ говоритъ: сія измѣна десницы Вышняго (Пс. 76, 11.); потому что, хотя Божественное естество умопредставляется неизмѣняемымъ, однакоже, по снисхожденію къ немощи естества человѣческаго, измѣнилось въ /с. 268/ нашъ образъ и видъ. Ибо и тамъ рука законодателя, вложенная въ нѣдро, измѣнила цвѣтъ въ противоестественный, и опять, бывъ въ нѣдрѣ, возвратила себѣ собственную природную красоту. И единородный Богъ, сый въ нѣдрахъ Отчихъ, Онъ есть десница Вышняго; когда явился намъ изъ нѣдръ, — измѣнился въ подобное намъ; когда же, понесши на Себѣ наши немощи, бывшую у насъ и подобно намъ измѣнившую цвѣтъ руку возвратилъ въ собственное нѣдро свое (нѣдро же Десницы — Отецъ): тогда безстрастнаго естества не измѣнилъ въ страданіи, но измѣняемое и страстное общеніемъ съ неизмѣняемымъ преложилъ въ безстрастіе.

Да и превращеніе жезла въ змія да не смущаетъ христолюбцевъ тѣмъ, что понятіе о таинствѣ приспособляемъ къ животному противнаго вида; ибо Сама Истина не отвергаетъ сего изображенія, когда говоритъ въ Евангеліи: яко же Моисей вознесе змію въ пустыни; тако подобаетъ вознестися Сыну человѣческому (Іоан. 3, 14.). Слово сіе ясно: ибо если отецъ грѣха въ Божественномъ Писаніи наименованъ зміемъ, и рожденное зміемъ, безъ сомнѣнія, есть змій; то слѣдуетъ, что грѣхъ соимененъ съ породившимъ его. Апостольское же слово свидѣтельствуетъ, что Господь ради насъ содѣлался грѣхомъ (2 Кор. 5, 21.), воспріявъ на Себя грѣховное наше естество. /с. 269/ Слѣдовательно гаданіе сіе справедливо прилагается ко Господу. Ибо, если грѣхъ есть змій, и Господь содѣлался грѣхомъ; тотъ, кто есть грѣхъ, содѣлывается для насъ и зміемъ, чтобы поглощать и истреблять египетскихъ зміевъ, оживотворяемыхъ волхвами, а по совершеніи сего снова обращаться въ жезлъ, которымъ уцѣломудриваются согрѣшающіе, и упокоеваются восходящіе крутымъ и неудобопроходимымъ путемъ добродѣтели, въ добромъ упованіи опираясь на жезлъ вѣры: потому что есть вѣра уповаемыхъ извѣщеніе (Евр. 11, 1.). Посему, кто уразумѣлъ сіе, тотъ прямо дѣлается Богомъ воспротивившихся истинѣ, и приводимыхъ въ изумленіе этою вещественною и неосуществимою прелестію; которыми, какъ нѣчто суетное, пренебрегается то, чтобы послушать Сущаго, ибо говоритъ Фараонъ: кто есть, его же послушаю гласа? Не вѣмъ Господа (Исх. 5, 2.). Одно же только, именно вещественное и плотское, признаютъ достойнымъ уваженія преданные скотской чувственности. Посему, если кто укрѣпленъ будетъ озареніемъ свѣта и пріобрѣтетъ столько силы и власти надъ сопротивниками; то, какъ нѣкій борецъ, достаточно обучившійся у наставника подвижническому мужеству, смѣло и съ увѣренностію уготовляется къ борьбѣ со врагами, имѣя въ рукѣ оный жезлъ, то есть, слово вѣры, которымъ будетъ поборать египетскихъ зміевъ.

/с. 270/ Послѣдуетъ же за нимъ и супруга-иноплеменница; потому что и изъ внѣшняго обученія допускается нѣчто въ сожитіе съ нами къ плодоношенію добродѣтели. И нравственное естественное любомудріе, и высокому по жизни можетъ иногда служить сожительницею, подругой и сообщницею, если только ея порожденія нимало не принесутъ иноплеменной скверны. Ибо пока не обрѣзана и не отъята сія скверна, чтобы истреблено было все какъ вредное и нечистое, угрожаетъ страхомъ смерти срѣтающій Ангелъ, но его умилостивляетъ сожительница отъятіемъ отличительнаго свойства, по которому познается иноплеменное, доказывая, что порожденіе ея чисто. Думаю же, что выразумившему сіе историческое повѣствованіе изъ сказаннаго дѣлается явною послѣдовательность преспѣяній въ добродѣтели, какую показываетъ слово, непрерывно слѣдующее за связію историческихъ гаданій. Ибо въ урокахъ любомудраго порожденія есть нѣчто плотское и закрытое, но чтó остается по отъятіи покрова, то не лишено израильскаго благородства. Напримѣръ: и внѣшнее любомудріе говоритъ, что душа безсмертна — вотъ порожденіе благочестивое. Но утверждать, что будто бы душа изъ одного тѣла переходитъ въ другое, и словесное естество мѣняетъ на безсловесное, — это есть уже плотское и иноплеменное необрѣзаніе. А подобно /с. 271/ сему и многое другое. Любомудріе говоритъ, что Богъ есть, но признаетъ Его вещественнымъ; исповѣдуетъ, что Онъ Создатель, но для созданія имѣетъ нужду въ веществѣ; соглашается, что Онъ всемогущъ и благъ, но во многомъ уступаетъ необходимости судьбы; и что если пересказать въ подробности, какъ добрыя ученія внѣшняго любомудрія оскверняются нелѣпыми прибавленіями? По отъятіи только сихъ послѣднихъ Ангелъ Божій содѣлывается къ намъ милостивъ, радуясь истинному порожденію таковыхъ ученій.

Но возвратиться должно къ послѣдовательности слова, чтобы и намъ, когда будемъ близки къ египетскимъ подвигамъ, встрѣтилось со временемъ братское спомоществованіе. Ибо знаемъ, что у Моисея, въ началѣ добродѣтельной его жизни, происходитъ бранная и воинственная встрѣча: Египтянинъ притѣсняетъ Еврея, и также Еврей возстаетъ на единоплеменника. Если же онъ своими добродѣтелями при долговременной попечительности, въ слѣдствіе бывшаго въ высшей степени озаренія, достигнувъ большаго изъ душевныхъ преспѣяній, имѣетъ дружественную и мирную встрѣчу, по Божію внушенію, во срѣтеніе ему исходитъ братъ; то (если сіе историческое событіе примѣнить къ иносказательному воззрѣнію) и мы найдемъ это не безполезнымъ для своей цѣли. Ибо дѣйствительно преуспѣвающимъ въ /с. 272/ добродѣтели оказывается отъ Бога данное естеству нашему вспоможеніе, которое по первоначальному бытію предваряетъ, но является и познается тогда уже, какъ при внимательности и попечительности достаточно освоившись съ высшимъ житіемъ, приуготовимся къ труднѣйшимъ подвигамъ. Но, чтобы не разрѣшать намъ гаданія гаданіемъ же, мысль свою объ этомъ изложимъ открытѣе.

Есть нѣкое ученіе, заимствующее достовѣрность изъ отеческаго преданія, и оно говоритъ: когда естество наше пало въ грѣхъ, Богъ паденія нашего не оставилъ Своимъ промысломъ, но въ помощь жизни каждаго приставляетъ нѣкоего Ангела изъ пріявшихъ безплотное естество; но и съ противной стороны растлитель естества ухищряется на тоже посредствомъ нѣкоего лукаваго и злотворнаго демона, который бы вредилъ человѣческой жизни. Человѣкъ же, находясь среди сихъ двухъ сопровождающихъ его, такъ какъ цѣль каждаго изъ нихъ противна другому, самъ собою дѣлаетъ одного сильнѣйшимъ другаго. Добрый Ангелъ предуказываетъ помысламъ блага добродѣтели, какія преуспѣвающими открываются въ упованіи. А другой показываетъ вещественныя удовольствія, отъ которыхъ нѣтъ никакой надежды на блага, только настоящее, вкушаемое, видимое порабощаетъ чувства малосмысленныхъ. Посему, если кто чуждается /с. 273/ того, чтó манитъ къ худому, устремивъ помыслы къ лучшему, и порокъ какъ бы поставилъ позади себя, а душу свою, какъ нѣкое зеркало, обратилъ лицемъ къ упованію благъ, чтобы въ чистотѣ собственной его души напечатлѣлись всѣ изображенія и представленія указуемой ему Богомъ добродѣтели: то срѣтаетъ его тогда, и, оказываетъ ему вспоможеніе, братъ; ибо по дару слова и по разумности души человѣческой Ангелъ нѣкоторымъ образомъ дѣлается человѣку братомъ, (какъ сказано), являясь ему и при немъ находясь тогда, когда приближаемся къ Фараону.

Но въ той мысли, что таковой взглядъ ума можно во всей связи приспособить къ цѣлому изложенію исторіи, если что либо въ написанномъ окажется не подходящимъ подъ сіе разумѣніе, ради того самого никто да не отвергаетъ всего, а напротивъ того пусть всегда помнитъ цѣль нашего слова, которую имѣя въ виду, излагаемъ сіе, напередъ сказавъ въ самомъ началѣ, что житія мужей благоискусныхъ предлагаются потомству въ образецъ добродѣтели. Для соревнующихъ же дѣламъ ихъ невозможно идти по тѣмъ же самымъ слѣдамъ: найдется ли напримѣръ еще народъ, по переселеніи размножающійся во Египтѣ? Также найдется ли порабощающій его мучитель, непріязненно расположенный къ мужескому полу и заботящійся о размноженіи пола болѣе /с. 274/ нѣжнаго и немощнаго? Найдется ли гдѣ и все прочее, чтó содержитъ въ себѣ сія исторія? Итакъ, поелику оказывается невозможнымъ чудесамъ сихъ блаженныхъ подражать въ тѣхъ же самыхъ событіяхъ; то заимствуемое изъ дѣйствительнаго послѣдованія событій пусть будетъ прилагаемо къ какому либо нравственному ученію, и ревнителямъ добродѣтели да послужитъ это нѣкоторымъ пособіемъ для таковой жизни. Если же какое либо изъ историческихъ событій самая необходимость вещей принуждаетъ оставаться внѣ связи принятаго разумѣнія: то, отложивъ оное въ сторону, какъ не полезное и неслужащее къ нашей цѣли, должны мы не прерывать ученія о добродѣтели. А говорю это, имѣя въ виду мнѣніе объ Ааронѣ, и предупреждая то возраженіе, какое можно сдѣлать на основаніи послѣдующихъ событій.

Иный скажетъ: у Ангела, какъ существа разумнаго и безплотнаго, есть сродство съ душею, и несомнѣнно то, что онъ старѣе насъ по устроенію, оказываетъ помощь вступающимъ въ борьбу съ сопротивными; но нѣтъ основанія въ образѣ ангела представлять себѣ Аарона, который содѣйствовалъ Израильтянамъ въ идолопоклонствѣ. Въ отвѣтъ таковому, отступивъ отъ связи рѣчи, скажемъ тоже, чтó сказано прежде: если чтó не служитъ къ цѣли, то ради сего да не опровергается въ словѣ /с. 275/ согласіе въ прочемъ; и братъ и Ангелъ есть нѣчто одноименное, по своему значенію равно прилагаемое къ тому и другому изъ существъ противоположныхъ; ибо въ Писаніи именуется не только Ангелъ Божій, но и ангелъ сатанинъ; и не только добраго, но и злаго называемъ братомъ; Писаніе такъ говоритъ о добрыхъ: братія въ нуждѣхъ полезни да будутъ (Прит. 17, 17.), и о противоположныхъ имъ: всякъ братъ запинаніемъ запнетъ (Іерем. 9, 4.). Упомянувъ же о семъ не въ связи рѣчи кратко, и точнѣйшее обозрѣніе отлагая до мѣста, собственно сему принадлежащаго, коснемся теперь того, чтó предлежитъ намъ.

Итакъ, кто самъ себя укрѣпилъ явившимся ему свѣтомъ, и пріобрѣлъ себѣ такого брата, — поборника и помощника, тотъ смѣло ведетъ съ народомъ слово объ истинѣ, напоминаетъ объ отеческомъ благородствѣ и подаетъ мысль, какъ освободиться отъ бренія и тяжкаго плинѳодѣланія. Посему чемуже научаетъ насъ этимъ исторія? — Тому, чтобы не отваживался говорить народу, кто таковою же жизнію не уготовалъ слова для собесѣдованія со многими. Ибо видишь: Моисей, будучи еще юнымъ, пока до такой мѣры не возросъ въ добродѣтели, не признанъ способнымъ къ тому, чтобы стать совѣтникомъ мира и для двоихъ враждующихъ между собою, а теперь ведетъ рѣчь со многими вдругъ тысячами. И едва не громо/с. 276/гласно вопіетъ тебѣ сія исторія: не отваживайся, какъ учитель, подавать совѣты слушателямъ, если великою и продолжительною попечительностію не укрѣпилъ для этого силъ своихъ.

Но слова оказались дѣйствительными, свобода возвѣщена, слушатели одобрены и вожделѣваютъ оной; этимъ раздражается врагъ и послушныхъ слову подвергаетъ большему страданію. Тоже самое бываетъ и нынѣ. Ибо многіе изъ пріявшихъ ученіе, освобождающее отъ мучителя, и послѣдовавшихъ проповѣди, и донынѣ отъ сопротивныхъ терпятъ прираженія искушеній. И какъ многіе изъ нихъ, окрѣпнувъ отъ прираженія къ нимъ горестей, дѣлаются благоискусными и болѣе твердыми; такъ иные изъ немощныхъ, въ подобныхъ обстоятельствахъ, упадаютъ духомъ, открыто говоря, что гораздо лучше было бы для нихъ оставаться неслыхавшими проповѣди о свободѣ, нежели, по этой причинѣ, испытывать такія бѣдствія. Сіе самое произошло и тогда; Израильтяне по малодушію обвиняли возвѣстившихъ имъ освобожденіе отъ рабства. Но тѣмъ паче да не ослабѣваетъ слово, привлекающее къ прекрасному, хотя иный, какъ младенецъ и несовершенный умомъ, по непривычкѣ къ искушеніямъ, дѣтски боится ихъ. Ибо вредоносный и тлетворный демонъ о томъ и старается, чтобы подчинившійся ему чело/с. 277/вѣкъ, не на небо взиралъ, но поникалъ очами къ землѣ, и дѣлалъ въ себѣ изъ бренія плинѳы. Чтó служащее къ вещественному наслажденію непремѣнно берется изъ земли или воды, для всякаго это явно. Чтó со тщаніемъ добывается для чрева и снѣдей, чтó признается богатствомъ, — это смѣшеніе земли и воды, и дѣлается и именуется бреніемъ. Жадные до сихъ бренныхъ удовольствій, наполняя себя ими, никогда не сохраняютъ полною той пустоты, которая ихъ пріемлетъ въ себя. Напротивъ того непрестанно наполняемое дѣлается пустымъ для притекающаго вновь. Такъ и плинѳодѣлатель, имѣя въ виду плинѳу за плинѳой, безъ труда можетъ уразумѣть эту загадку; удовлетворивъ своему пожеланію въ чемъ либо одномъ изъ того, о чемъ человѣкъ старался, если пожеланіе склонится къ чему либо другому, оказывается также и въ этомъ неудовлетвореннымъ. А если и въ томъ удовлетворится, для другаго опять ощущаетъ въ себѣ пустоту и просторъ. И это не перестаетъ непрерывно въ насъ совершаться, пока не кончитъ кто этой вещественной жизни.

Чтó же такое стебліе и плева изъ стеблій, которую повинующійся мучителевымъ приказаніямъ принужденъ примѣшивать къ плинѳѣ? И Божественнымъ Евангеліемъ и высокимъ гласомъ Апостола истолковано сіе намъ, а именно, что и плева и стебліе (Матѳ. 3, 12. 1 Кор. 3, /с. 278/ 12.) равно служатъ пищею огню. — Посему, когда кто изъ преданныхъ добродѣтели пожелаетъ порабощенныхъ прелестію отвлечь въ жизнь любомудренную и свободную, тогда ухитряющійся противъ душъ нашихъ, по слову Апостола, на различныя козни (Еф. 6, 11.), закону Божественному противопоставить умѣетъ обольстительныя лжеумствованія. Говорю же сіе, обращая рѣчь къ египетскимъ зміямъ, то есть, къ различнымъ кознямъ прелести, обращаемымъ въ ничто Моисеевымъ жезломъ, котораго, сколько было нужно, въ довольной мѣрѣ касалось уже наше обозрѣніе.

Посему тотъ, кто пріобрѣлъ этотъ непреоборимый жезлъ добродѣтели, — жезлъ уничтожающій жезлы ухищренные, нѣкіимъ путемъ и послѣдовательно восходитъ къ большимъ чудесамъ. Чудотвореніе же не съ цѣлію изумить слышащихъ совершается, но имѣетъ въ виду пользу спасаемыхъ; потому что чудесами добродѣтели истребляется враждебное для нихъ, и умножается имъ соплеменное. Постараемся же дознать прежде всего самое общее изъ чудесъ частныхъ, цѣль, къ какой они возводятъ; тогда только возможно для насъ будетъ составить приличное понятіе и о каждомъ чудѣ въ отдѣльности. Ибо ученіе истины неодинаково дѣйствуетъ, смотря по расположеніямъ пріемлющихъ слово. Хотя слово всѣмъ равно показываетъ худое или доброе, одна/с. 279/коже, кто съ убѣжденіемъ пріемлетъ показанное, у того умъ во свѣтѣ; а кто упорствуетъ и не соглашается обратить душевный взоръ къ лучу истины, для того пребываетъ мракъ невѣдѣнія. Если понятіе наше о чемъ либо подобномъ неложно въ своей цѣлости, то не инаково оно, конечно, и въ подробностяхъ, какъ показало въ словѣ частное изслѣдованіе. Посему неудивительно, что Еврей, живя среди иноплеменниковъ Египтянъ, остается не претерпѣвающимъ египетскихъ бѣдствій. Ибо можно видѣть, что и нынѣ совершается тоже. Въ многолюдныхъ городахъ, когда жители держатся противоположныхъ мнѣній, для однихъ сладокъ и чистъ потокъ вѣры, которымъ орошаетъ ихъ Божественное ученіе, а для держащихся египетскаго образа мыслей вода сія дѣлается поврежденною кровію. Лжемудрованіе прелести покушается нерѣдко и еврейское питіе скверною лжи обратить въ кровь, т. е., и наше ученіе даже намъ показать не таковымъ, каково оно въ дѣйствительности. Но не сдѣлаетъ питія сего совершенно негоднымъ къ употребленію, хотя безъ труда придаетъ ему кровавый видъ для обмана; потому Еврей пьетъ истинную воду, не обращая вниманія на обманчивый видъ, хотябы противники и старались увѣрить, что это — кровь.

Такъ и этотъ гнусный и крикливый родъ жабъ, эти животныя пресмыкающіяся и ска/с. 280/чущія, непріятныя не только по виду, но и по зловонію кожи, вползаютъ и въ дома, и на ложи, и въ хранилища къ Египтянамъ, но не касаются жизни Евреевъ. Ибо тлетворныя порожденія грѣха дѣйствительно составляютъ родъ жабъ, зараждающихся, какъ въ грязи, въ нечистомъ сердцѣ человѣческомъ. Сіи-то жабы живутъ въ домахъ у уподобляющихся Египтянамъ избраніемъ рода жизни, являются у нихъ на трапезахъ, не удаляются съ ложей, проникаютъ въ хранилища жизненныхъ припасовъ. Ибо, какъ скоро увидишь нечистую и невоздержную жизнь, подлинно изъ бренія и грязи раждающуюся, и при уподобленіи безсловеснымъ въ образѣ своего поведенія не держащуюся въ точности ни того ни другаго естества, увидишь, что, кто по природѣ человѣкъ, тотъ по страсти дѣлается скотомъ, и тѣмъ показываетъ въ себѣ этотъ земнородный и обоюдный образъ жизни; то найдешь при этомъ признаки подобной болѣзни, не на ложахъ только, но и на трапезѣ, и въ хранилищахъ, и по всему дому. Таковый во всемъ выражаетъ свое распутство, такъ что по заботамъ, какія въ домѣ, всякому легко узнать жизнь и невоздержнаго и благонравнаго человѣка. Когда въ домѣ развратнаго на штукатуркѣ стѣны какими либо искусственными изображеніями указывается служащее къ воспламененію страстнаго сластолюбія и напоми/с. 281/нающее собою свойство болѣзни; потому что при видѣ безчестныхъ зрѣлищъ вливается въ душу страсть; тогда у цѣломудреннаго приняты во всемъ осторожность и предусмотрительность, чтобы сохранить око чистымъ отъ страстныхъ зрѣлищъ. А также и трапеза чиста у цѣломудреннаго, но полною жабъ и многихъ мясовъ оказывается она у пресмыкающагося въ грязной жизни. Заглянешь ли въ его кладовыя, то есть, въ сокровенности и тайны его жизни, тѣмъ паче въ нихъ у непотребныхъ найдешь кучу жабъ.

Если же исторія сказуетъ, что у Египтянъ произвелъ это жезлъ добродѣтели, то да не смущаетъ насъ сказанное. Ибо исторія говоритъ также, что и мучитель ожесточенъ Богомъ. За что былъ бы осужденъ, кто по необходимости получилъ бы свыше жестокое и упорное расположеніе сердца? Подобное сему говоритъ нѣгдѣ и божественный Апостолъ: якоже не искусиша имѣти Бога въ разумѣ, сего ради предаде ихъ Богъ въ страсти безчестія (Рим. 1, 28.), разумѣя сіе о мужеложникахъ и опозорившихъ себя безчестными и несказанно распутными нравами. Но хотя такъ выражено сказанное въ божественномъ Писаніи; однакоже не Богъ дѣлаетъ предающимся страсти безчестія того, кто стремится къ этому. И Фараонъ не по Божію изволенію ожесточается, и не добродѣтелію производится эта кипящая /с. 282/ жабами жизнь. Ибо если бы угодно сіе было Божіей волѣ, то, безъ сомнѣнія, такое изволеніе простиралосьбы равно на всѣхъ, такъ что относительно къ жизни не усматривалось бы различія между какою либо добродѣтелію и порокомъ. Если же каждый по своему пользуется жизнію, — одни преуспѣваютъ въ добродѣтели, а другіе впадаютъ въ порокъ; то никто не имѣетъ основанія высшимъ какимъ либо необходимостямъ, установленнымъ Божіею волею, вмѣнять сіи разности въ жизни, которыя содержитъ во власти своей произволъ каждаго. Посему, кто предается страсти безчестія, о томъ ясно можно дознать у Апостола. Кто не искусилъ имѣти Бога въ разумѣ, того не Богъ, наказуя за то, что не познано имъ бытіе Божіе, предаетъ страсти, но то самое, что не познаетъ онъ Бога, служитъ причиною, по которой вовлекается онъ въ жизнь страстную и безчестную. Какъ, если бы кто сказалъ, что такого-то ввергло въ ровъ солнце, на которое онъ не взглянулъ, то не заключимъ, что свѣтило, предавшись гнѣву, столкнуло въ ровъ не хотѣвшаго увидѣть его, но каждый, разсуждая основательно, пойметъ сказанное такъ, что не смотрящему на солнце и не пользующемуся свѣтомъ его сіе самое служитъ причиною паденія въ ровъ: такъ законно будетъ понимать и апостольское слово, что неразумѣющіе Бога предаются въ страсти /с. 283/ безчестія. И египетскій мучитель ожесточается Богомъ: — не въ томъ смыслѣ, что Божіимъ изволеніемъ въ Фараонову душу вложено упорство, но въ томъ, что Фараоновъ произволъ, по наклонности къ пороку, не принялъ слова смягчающаго упорство. Такъ и жезлъ добродѣтели, явленный Египтянамъ, Еврея дѣлаетъ чистымъ отъ кипящей жабами жизни, а жизнь египетскую показываетъ страждущею отъ таковой болѣзни.

Но вотъ и другой случай: Моисей простираетъ на жабъ руки, и онѣ исчезаютъ. Это же, какъ можно узнать, совершается и нынѣ. Ибо уразумѣвшіе сіе простертіе рукъ законодателевыхъ (уразумѣешь же непремѣнно, чтó говоритъ тебѣ сія загадка, а именно чрезъ законодателя Моисея даетъ познать истиннаго Законодавца, а чрезъ простертіе рукъ — Простершаго руки на крестѣ), хотя незадолго до сего жили нечистыми и полными жабъ помыслами, какъ скоро обратятъ взоры къ Простершему за насъ руки, — освободятся отъ лукаваго ихъ сожительства, по умерщвленіи и истребленіи страсти. А дѣйствительно освободившимся отъ таковой болѣзни, по умерщвленіи пресмыкающихся движеній, воспоминаніе о прежней жизни дѣлается какимъ-то неумѣстнымъ и зловоннымъ, непріятнымъ душѣ, по причинѣ стыда, какъ говоритъ Апостолъ тѣмъ, которые, отложившись отъ порочной жизни, /с. 284/ приступили къ добродѣтели: кій убо тогда имѣсте плодъ, о нихже нынѣ стыдитеся (Рим. 6, 21.)?

Въ этомъ же смыслѣ разумѣй и то, что отъ жезла воздухъ въ глазахъ Египтянъ очерняется, а для Евреевъ озаряется солнцемъ, чѣмъ и подтверждается особенно основаніе высказанной нами мысли, что не понудительная нѣкая свыше сила заставляетъ одного быть во мракѣ, а другаго во свѣтѣ. Напротивъ того мы люди у себя дома, въ своемъ естествѣ и произволѣ; имѣемъ причины и свѣта и тмы, дѣлаясь тѣмъ, чѣмъ сами пожелаемъ. Ибо, по сказанію исторіи, не по причинѣ какой либо стѣны или горы, преграждающей зрѣніе и останавливающей лучи, когда Евреи наслаждались свѣтомъ, Египтяне оставались нечувствительными къ сему дару. Такъ во власть каждому равно предоставлена жизнь во свѣтѣ; но одни ходятъ во тмѣ, лукавыми предначинаніями вводимые въ грѣховный мракъ; другіе осіяваются свѣтомъ добродѣтели. Если же, послѣ трехдневнаго злостраданія во тмѣ, и Египтяне дѣлаются причастниками свѣта; то, можетъ быть, возбудившись симъ кто либо изъ жившихъ прежде по-египетски, чрезъ познаніе Распятаго и при помощи покаянія возведетъ мысль къ прехожденію отъ порока къ добродѣтели. Ибо оная, по сказанію исторіи, осязаемная тма (Исх. 10, 21.), и по самому имени, и по зна/с. 285/ченію онаго, имѣетъ великое сродство со тмою невѣдѣнія и грѣха. Но та и другая тма разрѣшается, какъ скоро Моисей (чтó разумѣлось и въ сказанномъ прежде) простираетъ руки надъ пребывающими во тмѣ.

А равно согласно съ симъ разумѣть можно и тотъ пещный прахъ, который производитъ болѣзненные струпы на Египтянахъ (Исх. 9, 8. 9.), и загадочно подъ именемъ пещи означаетъ наказаніе геенскимъ огнемъ, угрожающее и уготовляемое только тѣмъ, которые живутъ подобно Египтянамъ, т. е. какъ говорили мы неоднократно, живутъ худо, и не покланяются простертію рукъ Христовыхъ. Есть ли же кто истинный Израильтянинъ и сынъ Авраамовъ, Аврааму уподобляется жизнію, такъ что своимъ произволеніемъ доказываетъ тѣсное родство съ избранными; то онъ спасается отъ онаго пещнаго мученія. Но и то, чтó, по данному нами истолкованію, простертіемъ рукъ Моисеевыхъ означается и для живущихъ подобно Египтянамъ, можетъ нѣкогда послужить уврачеваніемъ отъ мученія и избавленіемъ отъ наказаній.

А о мелкихъ оныхъ скнипахъ, которые не примѣтнымъ угрызеніемъ причиняютъ боль Египтянамъ, о песіихъ мухахъ, при угрызеніи болѣзненно впивающихся въ тѣла, объ истребленіи плодовъ земледѣлія пругами, о пламенникахъ, падающихъ свыше вмѣстѣ съ камен/с. 286/нымъ градомъ, — да потрудится иный и самъ, въ связи съ изслѣдованнымъ прежде, идя тѣмъ-же путемъ, составить о каждой казни приличное понятіе; такъ какъ все это, по сказанному выше, производитъ египетскій произволъ, налагаетъ же на Египтянъ нелицепріятное Божіе правосудіе. Но слѣдуя сему, и мы будемъ разумѣть такъ, что горестное посылается отъ Бога достойнымъ того, каждый же самъ для себя бываетъ виновникомъ сихъ бичей, собственнымъ своимъ произволомъ уготовляя себѣ ожидающія его скорби, какъ говоритъ Апостолъ, обращая рѣчь къ одному изъ таковыхъ: по жестокости твоей и не покаянному сердцу собираеши себѣ гнѣвъ въ день гнѣва и откровенія праведнаго суда Божія, Иже воздастъ коемуждо по дѣломъ его (Рим. 2, 5. 6.). Какъ отъ безпорядочнаго рода жизни во внутренностяхъ составляется тлетворный желчный какой-то сокъ, и врачу, съ помощію искусства извлекшему его рвотою, не поставляется въ вину, будтобы самъ онъ произвелъ въ тѣлѣ этотъ болѣзненный сокъ, тогда какъ онъ произведенъ безпорядочнымъ употребленіемъ пищи, а врачебная наука извела его наружу: такъ, хотя говорится, что имѣющимъ злое произволеніе отъ Бога бываетъ скорбное воздаяніе; но сообразнѣе съ разумомъ понимать сіе такъ, что таковыя страданія заимствуютъ свое начало и причину въ насъ са/с. 287/михъ. Ибо для жившаго безгрѣшно нѣтъ ни тмы, ни червя, ни геенны, ни огня, ни чего либо инаго страшнаго по именованію и на самомъ дѣлѣ, какъ и исторія говоритъ, что для Евреевъ не существовали египетскія казни. Посему, если въ одномъ и томъ же, что одному служитъ во зло, а другому нѣтъ, разность произволенія то и другое показываетъ въ противоположности; то ясно, что никакое зло не можетъ состояться безъ нашего произвола.

Но приступимъ къ продолженію слова, предыдущими изслѣдованіями, достаточно научившись, что и Моисей оный и всякій, подобно ему возвысившійся добродѣтелію, какъ скоро долговременнымъ попеченіемъ о правой высокой жизни и озареніемъ свыше укрѣпилъ душу, — почитаетъ для себя утратою для единоплеменныхъ ему не быть руководителемъ къ свободной жизни. И пришедши къ нимъ, представленіемъ тяжкихъ страданій влагаетъ въ нихъ сильнѣйшее пожеланіе свободы; готовясь избавить соплеменниковъ отъ бѣдствій, предаетъ смерти всякаго египетскаго первенца. А это дѣлаетъ, узаконяя намъ уничтожать первое зарожденіе зла; ибо иначе не возможно избѣгнуть египетской жизни. И мнѣ кажется, прекрасно сдѣлаемъ, если не оставимъ сію мысль безъ обозрѣнія. Ибо если кто обратитъ вниманіе только на исторію, то какъ сохра/с. 288/нится боголѣпное понятіе о произшедшемъ по ея сказанію? Несправедливо поступаетъ Египтянинъ, и за него терпитъ наказаніе недавно родившійся младенецъ, которому, по несовершенству возраста, неизвѣстно и различіе между добромъ и зломъ, котораго жизнь не причастна порочной страсти; потому что младенчество его не даетъ въ себѣ и мѣста страсти; не знаетъ онъ разности между правой и лѣвой рукой, къ одной кормилицѣ обращаетъ взоры; одно у него тѣлесное ощущеніе скорбнаго — слеза; а если получитъ то, чего желаетъ природа, выражаетъ удовольствіе улыбкою. И онъ-то удовлетворяетъ правосудію за отеческій грѣхъ. Гдѣ же правда? Гдѣ благочестіе? Гдѣ святость? Гдѣ Іезекіиль, который взываетъ: душа согрѣшающая, та умретъ: не возметъ неправды отца своего рожденный имъ (Іезек. 18, 20.)? Почему исторія узаконяетъ противное слову Писанія? Посему согласнѣе съ разумомъ будетъ, держась смысла возводящаго выше (б), если и совершилось что прообразовательно, вѣрить, что Законодатель въ описаніи совершившагося излагаетъ правило. Излагаемое же здѣсь правило таково: при помощи добродѣтели борющемуся съ какимъ либо порокомъ должно уничтожать въ /с. 289/ себѣ первыя начала злыхъ дѣлъ; ибо съ истребленіемъ начала уничтожается вмѣстѣ и слѣдующее за нимъ, какъ Господь учитъ въ Евангеліи, едва не ясными словами говоря объ умерщвленіи первенцевъ египетскихъ золъ, когда повелѣваетъ умертвившимъ въ себѣ похоть и гнѣвъ не бояться уже ни скверны — прелюбодѣянія, ни ужасовъ убійства; потому что и то и другое не бываетъ само собою, если не породитъ гнѣвъ — убійства, и похоть — прелюбодѣянія. Посему, такъ какъ чреватый грѣхомъ прежде прелюбодѣянія раждаетъ похоть, и прежде убійства — гнѣвъ: то убивающій первенца безъ сомнѣнія, убиваетъ и послѣдующее за первенцемъ поколѣніе, какъ и поразившій голову змѣи умерщвляетъ цѣлый ея составъ, какой влачитъ она за собою сзади.

Но сего не можетъ быть, если во входахъ нашихъ не излита оная кровь, которая обращаетъ въ бѣгство всегубителя. И если надлежитъ точнѣе выразумѣть въ сказанномъ заключенный въ семъ смыслъ; то исторія къ уразумѣнію сего приводитъ тѣмъ и другимъ, какъ тѣмъ, что умерщвляются первенцы, такъ и тѣмъ, что входъ огражденъ кровію; ибо тамъ уничтожается первое устремленіе зла, а здѣсь истиннымъ Агнцемъ отвращается первый къ намъ входъ порока. Не тогда примышляемъ изгонять всегубителя, когда онъ уже вошелъ, но, чтобы не проникло къ намъ и самое на/с. 290/чало, поставляемъ по закону стражу. А стражею и огражденіемъ служитъ, — кровію Агнца положенное знаменіе на прагѣ и на подвояхъ входа (Исх. 12, 7.). И симъ писаніе загадочно преподаетъ о душѣ нашей тоже естествословіе, какое измыслила и внѣшняя ученость, раздѣляющая душу на силу разумную, вожделѣвательную и раздражительную. Говорятъ же, что подчинено имъ и вожделѣніе, съ обѣихъ сторонъ поддерживающее познавательную силу души, что разсудокъ, будучи сопряженъ съ обѣими силами, правитъ ими, и отъ нихъ заимствуетъ силу, раздражительностію укрѣпляется въ мужествѣ, а вожделѣніемъ возвышается до причастія добра. Посему, пока душа ограждена такимъ соотношеніемъ своихъ силъ, какъ бы клиньями какими, твердо сплоченная своими понятіями о добродѣтели, пользуется она всякимъ взаимнымъ ихъ содѣйствіемъ къ произведенію прекраснаго, между тѣмъ какъ разсудокъ самъ собою доставляетъ безопасность низшимъ силамъ, а частію и отъ нихъ заимствуется равнымъ даромъ. Если же это соотношеніе силъ будетъ извращено, и высшее сдѣлается нисшимъ, такъ что разсудокъ, ниспавъ до попираемаго, вожделѣвательное и раздражительное расположеніе поставитъ вверху себя; то всегубитель проникаетъ тогда во внутренность, и вшествію его не препятствуетъ никакое противодѣйствіе крови, то есть, пребы/с. 291/вающимъ въ такомъ расположеніи не спобораетъ вѣра во Христа; ибо повелѣно помазать кровью сперва верхній брусъ въ двери, а потомъ уже касаться обоихъ подвоевъ. Но какъ же помазать кому сперва верхъ, когда не отыскивается верха?

Если же не оба сіи дѣйствія, и избіеніе первенцевъ, и изліяніе крови, совершаются у Израильтянъ; то нимало не дивись сему, и не отвергай поэтому предложеннаго умозрѣнія объ истребленіи зла, какъ оказывающагося не соотвѣтственнымъ истинѣ. Ибо теперь подъ разностію именъ: Израильтянинъ и Египтянинъ разумѣли мы разность добродѣтели съ порокомъ. Итакъ, если по высшему смыслу предполагается подъ именемъ Израильтянина разумѣть добродѣтельнаго; то основательно будетъ кому либо требовать, чтобы избиваемы были не начатки порожденій добродѣтели, но то, что полезнѣе уничтожать, нежели воспитывать. Посему справедливо научены мы Богомъ, что должно убивать начатки египетскаго поколѣнія, чтобъ оскудѣвало зло, умаляемое истребленіемъ начатковъ. Сіе разумѣніе согласно и съ исторіею. Ибо чрезъ пролитіе крови совершается охраненіе израильскихъ порожденій, чтобы доброе пришло въ совершенство; а чтó, достигнувъ совершенства, умножаетъ египетскій народъ, то, прежде усовершенія во злѣ, уничтожилось. Сему же /с. 292/ предлагаемому нами высшему понятію содѣйствуетъ то, чтó въ слѣдъ за симъ входитъ въ обозрѣніе сей исторіи. Ибо назначается пищею для насъ содѣлаться тому тѣлу, изъ котораго излита кровь, и показуемая на дверяхъ удаляетъ отъ насъ губителя Египтянъ.

И наружность вкушающихъ пищу сію представляется внимательною, озабоченною, не какъ у веселящихся на пирахъ, у которыхъ руки свободны, облаченіе одеждъ легкое, на ногахъ нѣтъ путнической обуви; а здѣсь все сему противно, ноги сжаты обувью, поясъ прижимаетъ облекающій хитонъ его къ чресламъ, въ рукѣ жезлъ грозный для псовъ. Въ семъ-то видѣ предлагается имъ снѣдь безъ всякой поварской приправы, какъ случилось съ поспѣшностію изготовленная на огнѣ, и вкушающіе снѣдаютъ ее со всею скоростію, спѣша одинъ передъ другимъ, пока не употребится вся плоть агнца; поглащая, что есть на костяхъ, не касаются они того, чтó внутри костей, потому что запрещено сокрушать кости сего агнца; а что остается отъ сей снѣди, то истребляется огнемъ. Изъ всего этого явно, что здѣсь буква указуетъ на высшій нѣкій смыслъ; и этотъ законъ объясняетъ намъ не образъ вкушенія (для подобныхъ вещей достаточный законодатель — природа « вложившая въ насъ пожеланіе пищи), напротивъ того означается симъ нѣчто другое. Ибо чтó будетъ для добро/с. 293/дѣтели, или для порока, отъ того, что пища принята такъ, или иначе? распущенъ, или стянутъ у ядущаго поясъ? ноги босыя, или надѣта обувь? въ рукѣ у него жезлъ, или отложенъ въ сторону? Но явно, чтó собою загадочно показываетъ этотъ путническій по наружности нарядъ. Ибо прямо повелѣваетъ познать здѣшнюю жизнь, — то, что, какъ путники, проходимъ мы настоящую жизнь, вмѣстѣ съ рожденіемъ по самой необходимости побуждаемые къ исшествію, къ которому надлежитъ имѣть въ готовности и руки и ноги, и всѣмъ прочимъ обезопасить себя на путь.

Чтобы тернія этой жизни (а тернія сіи — грѣхи) не уязвили босыхъ и ничѣмъ не охраненныхъ ногъ, надѣніемъ на ноги жесткость сапоговъ; а это — воздержная и строгая жизнь, которая сама собою сокрушаетъ и стираетъ острія терній, препятствуетъ грѣху, изъ малаго и незамѣтнаго взявшись начала, проникать до внутренности. Хитонъ, спущенный до ногъ и покрывающій ихъ собою, послужитъ препятствіемъ протекающему путь сей со тщаніемъ; а подъ хитономъ, по связи понятій, да разумѣется у насъ обильное наслажденіе тѣмъ, чтó наиболѣе цѣнится въ сей жизни, сокращаемое нѣсколько цѣломудреннымъ помысломъ — этимъ поясомъ путника. Что поясъ есть цѣломудріе, свидѣтельствуется это тѣмъ способомъ, по какому приводится въ дѣйствіе жизнь. И жезлъ, /с. 294/ защищающій отъ звѣрей, имѣетъ значеніе надежды, которою и подкрѣпляемъ душу въ изнеможеніи, и отражаемъ отъ себя оскорбительное. Подъ снѣдію же, предлагаемою намъ прямо съ огня (Исх. 12, 8.), разумѣю ту горячую и пламенѣющую вѣру, которую пріемлемъ безъ замедленія, и которой вкусивъ, сколько съ перваго раза принято ядущимъ, все сокровенное въ сихъ твердыхъ и неразлагаемыхъ понятіяхъ и глаголахъ оставляемъ безъ пытливости и развѣдыванія, предавая таковую пищу огню.

Въ уясненіе сихъ гаданій скажемъ то, что тѣ божественныя заповѣди, которыхъ смыслъ съ перваго взгляда удобопонятенъ, надлежитъ исполнять не лѣниво и не принужденно, но подобно алчущимъ, съ желаніемъ насытиться предлагаемымъ, чтобы пища сія послужила для насъ напутіемъ къ здравію. А какія понятія сокровенны (на примѣръ: чтó такое сущность Божія? чтó было до сотворенія? чтó внѣ видимаго? какая была нужда въ сотворенномъ? — и все подобное, изслѣдованіемъ чего занимается одно любопытство), о семъ не разыскивать должно, но познаніе сего предоставить единому Святому Духу, испытующему, какъ говоритъ Апостолъ, глубины Божія (1 Кор. 2, 10.). Ибо, чтó въ Писаніи вмѣсто Духа многократно упоминается и именуется огнь, извѣстно это каждому, кто изучалъ Писаніе. Къ та/с. 295/ковой же мысли приводитъ насъ и наставленіе премудрости: крѣплѣшихъ себе не испытуй (Сир. 3, 21.), т. е. не сокрушай костей слова, потому что нѣтъ тебѣ потребности въ сокровенномъ.

Такъ Моисей силою изводитъ народъ изъ Египта: и всякій идущій по слѣдамъ Моисея тѣмъ же образомъ освободитъ отъ египетскаго мучительства всѣхъ, кѣмъ только рукововодитъ его слово. Но слѣдующимъ за симъ вождемъ къ добродѣтели, думаю, не должно быть скудными въ египетскомъ богатствѣ и нестяжателями иноплеменныхъ драгоцѣнностей; но, взявъ у противниковъ всю собственность, надлежитъ имѣть это у себя, какъ заемъ; чтó сдѣлать народу и повелѣвается тогда Моисеемъ. Не одобритъ законодателева рѣшенія, кто по первому взгляду пойметъ сіе такъ, что будто бы Моисей велитъ давшихъ въ заемъ лишить собственности, и дѣлается наставникомъ несправедливости. Но никто и не скажетъ, что законодатель дѣйствительно отдалъ такое приказаніе, имѣя въ виду послѣдующіе законы, рѣшительно воспрещающіе всякую обиду ближнему, хотя инымъ и кажется справедливымъ дѣломъ, что Израильтяне симъ примышленіемъ взяли съ Египтянъ заслуженную плату: ибо вина не меньше, если такій приказъ не чистъ отъ лжи и обмана. Кто взялъ что нибудь взаемъ, и не отдаетъ опять за/с. 296/имодавцу, если это чужое, поступаетъ несправедливо, какъ отнявшій собственность. Если же завладѣетъ и своимъ, но обманувъ заимодавца надеждою получить назадъ, то, безъ сомнѣнія, будетъ названъ обманщикомъ. Посему того смысла, какой представляется съ перваго взгляду, приличнѣе понятіе высшее, повелѣвающее добродѣтельно ведущимъ свободную жизнь заготовлять богатство внѣшняго образованія, которымъ украшаются иноплеменники по вѣрѣ. Ибо нравственную и естественную философію, геометрію и астрономію, и словесныя произведенія, и все, чтó уважается пребывающими внѣ Церкви, наставникъ добродѣтели повелѣваетъ, взявъ въ видѣ займа у богатыхъ подобнымъ сему въ Египтѣ, хранить у себя, чтобы употребить въ дѣло при времени, когда должно будетъ божественный храмъ таинства украсить словеснымъ богатствомъ. Такъ собирающіе себѣ таковое богатство, каждый отъ себя приносятъ оное Моисею, трудящемуся надъ скиніею свидѣнія, удѣляя на устроеніе святыни. Это, какъ можно видѣть, дѣлается и нынѣ. Многіе внѣшнюю ученость, какъ нѣкій даръ, приносятъ Церкви Божіей. Таковъ и былъ великій Василій, прекрасно во время юности купившій египетское богатство, принесшій его въ даръ Богу, и таковымъ богатствомъ украсившій истинную скинію Церкви.

/с. 297/ Но возвратиться должно къ тому, съ чего мы начали. Тѣхъ, которые обратили уже взоръ къ добродѣтели, и въ жизни послѣдуютъ законодателю, когда оставятъ они предѣлы египетскаго владычества, сопровождаютъ какія-то прираженія искушеній, причиняющимъ затрудненія, страхованія и крайнія опасности, которыми приводимый въ боязнь умъ не утвердившихся еще въ вѣрѣ впадаетъ въ совершенное отчаяніе сподобиться благъ. Но если будетъ Моисей, или кто изъ подобныхъ ему вождей народа; то онъ противопоставитъ страху совѣтъ, устрашенный умъ ободряя упованіемъ на божественную помощь, чего, впрочемъ, не было бы, если бы сердце предстоящаго не возглаголало къ Богу. Ибо многіе изъ поставленныхъ на таковое предстояніе заботятся только о внѣшнемъ, чтобы оно было въ хорошемъ положеніи, а о сокровенномъ, чтó видимо одному Богу, мало у нихъ попеченія. Не такъ было у Моисея; въ чемъ онъ повелѣваетъ Израильтянамъ благодушествовать, не произнося, по видимому, никакого гласа къ Богу, о томъ вопіетъ, какъ свидѣтельствуетъ о семъ Самъ Богъ, научая, думаю, словомъ симъ и насъ, что благозвученъ и доходитъ до Божія слуха оный именно гласъ, — не вопль, съ напряженіемъ издаваемый, но помышленіе, возсылаемое отъ чистой совѣсти.

А кто таковъ, тому для помощи въ закон/с. 298/ныхъ борьбахъ малымъ уже оказывается братъ, — тотъ именно братъ, по Божіей волѣ срѣтившій Моисея идущаго къ Египтянамъ, котораго слово сіе представило въ чинѣ Ангела. Напротивъ того бываетъ тогда явленіе превысшаго Естества, открывающее Себя въ такой мѣрѣ, въ какой можетъ вмѣстить естество пріемлющее. Что такъ было тогда, слышимъ это изъ исторіи, и что такъ бываетъ всегда, дознаемъ умнымъ воззрѣніемъ. Ибо, когда побѣжитъ кто отъ царя египетскаго, и внѣ уже его предѣловъ убоится прираженія искушеній; тогда вождь указуетъ ему неожиданное спасеніе свыше. Когда окружающій преслѣдуемаго силою своею врагъ по необходимости дѣлаетъ для него проходимымъ море, къ которому ведетъ вождь — облако (вотъ имя вождю, какое бывшими прежде насъ прекрасно принято въ значеніе благодати Святаго Духа); тогда симъ-то вождемъ совершается путеводительство достойныхъ къ добру. Кто ему послѣдуетъ, тотъ переходитъ чрезъ воду въ слѣдъ за шествующимъ по морю вождемъ, которымъ даруется безопасность въ свободѣ, по уничтоженіи въ водѣ преслѣдовавшаго въ рабствѣ.

Ибо кто не знаетъ, что египетское воинство — наши многоразличныя душевныя страсти, которыми порабощается человѣкъ? Это — кони, это колесницы и всадники на нихъ, стрѣлки, пращники, тяжело вооруженные, и /с. 299/ прочее множество вражеской дружины. Ибо скажетъ ли кто, что раздражительные помыслы или стремленія къ удовольствію, къ печали, къ любостяжательности, отличаются чѣмъ либо отъ упомянутаго воинства? Злословіе — вотъ камень, прямо пущенный изъ пращи; порывъ раздражительности — вотъ копье, потрясающее остріемъ; а страсть къ удовольствіямъ будемъ представлять себѣ конями, съ неудержимымъ какимъ-то порывомъ влекущими за собою колесницу и трехъ всадниковъ въ ней, которыхъ именуетъ исторія тристатами.

Подъ сими тремя несущимися на колесницѣ, научившись предварительно таинственному значенію подвоевъ и прага, уразумѣешь, конечно, тречастное раздѣленіе души, возводя понятіе къ разумному, вожделѣвательному и раздражительному въ душѣ. Итакъ все это и все единоплеменное съ симъ вмѣстѣ съ вождемъ лукаваго нашествія впадаетъ за Израильтяниномъ въ воду. Съ сего времени естество воды, подъ водительствомъ вѣры въ жезлъ и освѣщающаго облака, дѣлается животворнымъ для прибѣгающихъ къ водѣ, и мертвящимъ для гонителей.

Сверхъ сего исторія научаетъ симъ, каковыми надлежитъ быть проходящимъ чрезъ воду, именно, по исшествіи изъ воды ничего не привлекающимъ за собою изъ сопротивнаго воинства. Ибо если выйдетъ съ кѣмъ врагъ, /с. 300/ то и послѣ воды остается онъ въ рабствѣ, извлекши живымъ мучителя, котораго не потопилъ въ глубинѣ. А этимъ (чтобы уяснить кому для себя сіе гаданіе, раскрывъ его вполнѣ) означается, что всѣ преходящіе чрезъ таинственную воду въ крещеніи должны умертвить въ водѣ все полчище грѣха; какъ-то: любостяжательность, безчинное пожеланіе, хищническій замыслъ, страсть кичливости и гордыни, вспыльчивость, гнѣвъ, мстительность, зависть, ненависть; такъ какъ страстямъ нѣкоторымъ образомъ обычно слѣдовать за естествомъ человѣческимъ, должны они умертвить въ водѣ все сіе и подобное сему, а равно и самыя порочныя движенія мысли и ихъ послѣдствія, какъ въ таинствѣ пасхи, ибо это — имя той жертвы, кровь которой для воспользовавшагося ею дѣлается возбраненіемъ смерти. Посему, какъ тамъ законъ повелѣваетъ ѣсть хлѣбъ прѣсный — пасху (а опрѣснокъ изготовляется безъ примѣси старой закваски), и симъ даетъ разумѣть, что пресѣкшему непрерывное послѣдованіе времени премѣненіемъ на лучшее должно уже къ послѣдующей жизни не примѣшивать никакого остатка грѣха, но положить послѣ сего особое начало жизни; такъ и здѣсь требуется, чтобы въ спасительномъ крещеніи, какъ бы въ нѣкоей глубинѣ, потопивъ всякое египетское лице, то есть, всякій видъ грѣха, исходили мы одни, не вовлекая въ /с. 301/ жизнь ничего иноплеменнаго. Ибо сіе-то самое узнаемъ изъ исторіи, которая говоритъ, что въ одной и той же водѣ жизнію и смертію различаются враждебное и дружественное, враждебное предается тлѣнію, а дружественное оживотворяется. Такъ многіе изъ принявшихъ таинственное крещеніе, по незнанію законныхъ предписаній, предшествовавшую въ жизни закваску порока примѣшиваютъ къ жизни по крещеніи, и послѣ того, какъ прешли воду, своими начинаніями вмѣстѣ съ собою изводятъ живымъ и египетское воинство. Ибо иный прежде дара крещенія обогатился хищничествомъ и неправдою, или клятвопреступленіемъ пріобрѣлъ чтó либо во владѣніе, или прелюбодѣйно жилъ съ женою, или отваживался въ жизни на иное чтó либо непозволительное, и думаетъ, что и послѣ купели, продолжая наслажденіе добытымъ прежде, свободенъ отъ грѣховнаго рабства, какъ не усматривающій, что покоренъ лукавымъ властителямъ. Ибо свирѣпый и неистовый властелинъ — страсть непотребства, удовольствіями, какъ бичами какими, терзающая раболѣпный помыслъ. Другой подобный властелинъ — любостяжательность, не дающая никакого покоя своему служителю, который, чѣмъ больше работаетъ, услуживая велѣніямъ владыки и пріобрѣтая по его пожеланіямъ, тѣмъ къ большому всегда понуждается труду. И все иное, чтó дѣлается /с. 302/ ради грѣха, принадлежитъ къ числу мучителей и властителей; и если кто служитъ имъ, то, хотябы прешелъ онъ чрезъ воду, по моему мнѣнію, еще не коснулся воды таинственной, которой свойственно истреблять лукавыхъ мучителей.

Но обратимся опять къ тому, что слѣдуетъ въ словѣ. Кто прешелъ разумѣемое нами море, и видитъ въ немъ мертвымъ этого умопредставляемаго Египтянина, тотъ не только обращаетъ взоры къ Моисею, этому жезлоносцу добродѣтели, но преимущественно вѣруетъ Богу, какъ говоритъ слово повѣствованія, покорствуетъ же и угоднику Его Моисею (Исх. 14, 31.). Это, какъ видимъ, бываетъ и нынѣ съ истинно прешедшими воду; они, предавъ себя самихъ Богу, повинуются и покаряются, какъ говоритъ Апостолъ (Евр. 13, 17.), служащимъ Божеству въ священствѣ.

За симъ слѣдуетъ трехдневный отъ моря путь; и на ономъ, когда на нѣкоемъ мѣстѣ расположились станомъ, найденная вода сперва оказалась негодною къ питію по причинѣ горечи; но вложенное древо сдѣлало ее пріятнымъ для жаждущихъ питіемъ. Сказаніе сіе сообразно съ ходомъ дѣлъ. Оставившему египетскія удовольствія, которымъ служилъ онъ до перехода чрезъ море, удаленная отъ удовольствій жизнь кажется сперва трудною и непріятною, но, если вложено будетъ въ воду древо, то /с. 303/ есть, если кто пріиметъ таинство воскресенія, которому начало положено древомъ (слыша же о древѣ, конечно, будешь разумѣть крестъ); то всякой сладости, удовольствіемъ исполняющей чувство, дѣлается тогда слаще и удобопіемѣе добродѣтельная жизнь, услаждаемая надеждою будущаго.

Мѣсто остановки въ дальнѣйшемъ путешествіи, украшенное финиковыми деревами и источниками, упокоеваетъ утомленныхъ путниковъ. Двѣнадцать тамъ источниковъ водныхъ, текущихъ чистой и сладкой струей; и семьдесятъ финиковыхъ деревъ величественныхъ, сѣннолиственныхъ, съ годами достигшихъ высокаго роста. Чтоже находимъ въ этомъ по послѣдовательному порядку исторіи? То, что таинство древа, которымъ вода добродѣтели дѣлается удобопіемою для жаждущихъ, приводитъ насъ къ двѣнадцати источникамъ и семидесяти финиковымъ деревамъ, то есть, къ евангельскому ученію, въ которомъ двѣнадцатью источниками служатъ Апостолы. Такое число на сію потребность избралъ Господь и содѣлалъ, что чрезъ нихъ источается слово, какъ и одинъ изъ Пророковъ предвозвѣстилъ объ источающейся отъ Апостоловъ благодати, когда говоритъ: въ церквахъ благословите Бога, Господа отъ источникъ Исраилевыхъ (Пс. 67. 27.). А семидесятью финиковыми деревами пусть будутъ, кромѣ двѣнадцати учениковъ, /с. 304/ для цѣлой вселенной поставленные Апостолы, которыхъ столько же было числомъ, сколько, по сказанію исторіи, и финиковыхъ деревъ.

Но въ путешествіи семъ надлежитъ, думаю, поспѣшить словомъ; потому что изъ немногаго, нами примѣнительно представленнаго для трудолюбивыхъ, легко составить свой взглядъ и на прочіе станы. А станы сіи суть тѣ добродѣтели, въ которыхъ слѣдующій за столпомъ облачнымъ народъ, идя впередъ, какъ бы располагается станомъ и упокоевается. Посему, миновавъ въ словѣ средніе станы, напомню о чудотвореніи при камнѣ, котораго упорное и твердое естество содѣлалось питіемъ для жаждущихъ, по разрѣшеніи упорства въ мягкость воды. Но нѣтъ никакого труда послѣдовательность исторіи приспособить къ высшему взгляду. Кто Египтянина оставилъ мертвымъ въ водѣ, самъ услажденъ древомъ, напоенъ апостольскими источниками, и упокоевался подъ тѣнію финиковыхъ деревъ, тотъ дѣлается уже способнымъ принять Самаго Бога. Ибо камень, какъ говоритъ Апостолъ, есть Христосъ (1 Кор. 10, 4.), для невѣрныхъ сухій и упорный, а какъ скоро приложитъ кто жезлъ вѣры, дѣлающійся удобопіемымъ для жаждущихъ и текущимъ внутрь пріемлющихъ Его: Я и Отецъ Мой, говоритъ Онъ, пріидемъ и обитель у Него сотворимъ (Іоан. 14, 23.).

Но достойно также не быть оставленнымъ безъ особаго вниманія и то, что по переходѣ /с. 305/ чрезъ море послѣ того, какъ услаждена вода путникамъ добродѣтели, послѣ пріятнаго пребыванія при источникахъ и финиковыхъ деревахъ, и послѣ питія изъ камня, тогда только дѣлается совершенное истощаніе египетскихъ путевыхъ запасовъ. И такимъ образомъ, когда не осталось у нихъ никакой иноплеменной пищи, взятой изъ Египта, свыше истекаетъ пища, какая-то вмѣстѣ разнообразная и однообразная; ибо по видимости была она однообразна, но въ качествѣ имѣла разнообразіе, для каждаго дѣлаясь сообразною роду его пожеланія. Чему же симъ научаемся? Тому, сколькими очистительными средствами надлежитъ очищать себя человѣку отъ египетской и иноплеменной жизни, чтобы влагалище души своей содѣлать пустымъ отъ всякой грѣховной пищи, какую уготовляютъ Египтяне, и потомъ уже чистою душею принимать въ себя свыше сходящую пищу, которую не сѣяніе при помощи земледѣлія произрастило намъ, но которая есть готовый несѣянный и не оранный хлѣбъ, сходящій свыше, обрѣтаемый же на землѣ.

По загадочному смыслу исторіи, безъ сомнѣнія, уразумѣешь сіе истинное брашно (Іоан. 6, 55.). а именно, что хлѣбъ сходяй съ небесе (33.) не есть что либо не тѣлесное. Ибо нетѣлесное какъ будетъ пищею тѣлу? А нетѣлѣсное, безъ сомнѣнія, не есть тѣло. Тѣло же /с. 306/ хлѣба сего не воздѣлывало ни ораніе, ни сѣяніе; но земля, оставаясь такою, какова она есть, оказывается исполненною сей Божественной пищи, которой причащаются алчущіе, симъ чудотвореніемъ предварительно научаемые таинству Дѣвы. Посему невоздѣланный сей хлѣбъ есть и Слово, при разнообразіи качества измѣняющее силу свою соотвѣтственно способности ядущихъ; ибо нетолько можетъ быть хлѣбомъ, но содѣлывается и млекомъ, и мясомъ, и овощемъ и всѣмъ, что есть только пригоднаго и нравящагося изъ предложеннаго въ пищу, какъ учитъ предложившій намъ, ученикамъ своимъ таковую трапезу, божественный Апостолъ Павелъ, который слово свое обращаетъ для болѣе совершенныхъ въ твердую и плотяную пищу, и для изнемогающихъ въ зеліе, для младенчествующихъ же въ млеко (1 Кор. 3, 2.).

А тѣ чудеса, какія повѣтствуетъ о сей пищѣ исторія, служатъ уроками для жизни добродѣтельной. Ибо говоритъ она, что всѣмъ предлагалась равная доля пищи, не по различію силы собирающихъ, не избыточествовала сверхъ потребности, и не имѣла недостатка (Исх. 16, 18.). А это, по моему разсужденію, есть совѣтъ, вообще предлагаемый всѣмъ. добывающимъ вещественныя средства къ поддержанію жизни, — не переступать предѣловъ потребности, но хорошо знать, что въ дѣлѣ /с. 307/ пропитанія для всего одна мѣра — дневное продовольствіе. Если приготовлено во много кратъ больше потребности, чреву не свойственно преступить собственную свою мѣру, и оно не расширяется по мѣрѣ избытка припасовъ; но, какъ говоритъ исторія, непреизбыточествова иже много пріятъ; потому что негдѣ было положить излишнее, и иже мало, неменѣе пріятъ (Исх. 16, 18.); потому что потребность удовлетворялась соразмѣрно съ найденнымъ. А тѣмъ, что у скрывающихъ излишнее, избытокъ превращается въ червей, слово сіе нѣкоторымъ образомъ громко вопіетъ любостяжательнымъ, что все, удерживаемое сверхъ потребности, по этому любостяжательному вожделѣнію на слѣдующій день, то есть, въ ожидаемой жизни, для сокрывавшаго это дѣлается червемъ. Но кто слышитъ о червѣ семъ, тотъ, конечно, пойметъ сіе о червѣ не умирающемъ, которому даетъ жизнь любостяжательность.

А то, что отложенное только на субботу оставалось цѣлымъ, не подвергаясь никакой порчѣ, заключаетъ въ себѣ такой нѣкій совѣтъ: тогда полезно для тебя любостяжательное произволеніе, когда собираемое не терпитъ порчи; тогда полезно для насъ дѣлаемое, когда, прешедши пятокъ сея жизни, по смерти будемъ въ бездѣйствіи: ибо день предшествующій субботѣ есть и именуется пріуготовле/с. 308/ніе (пятокъ) къ субботѣ; а это есть настоящая жизнь, въ которую заготовляемъ себѣ нужное для жизни грядущей. Въ ней не совершается ни одного изъ дѣлъ, дозволенныхъ намъ нынѣ, ни земледѣлія, ни торговли, ни военной службы, ни чего либо инаго, озабочивающаго насъ здѣсь, даже и вовсе ничего; но живя въ совершенномъ покоѣ отъ таковыхъ дѣлъ, будемъ собирать тамъ плоды сѣмянъ, посѣянныхъ нами нынѣ въ настоящей жизни, — и плоды нетлѣнные, если сѣмена настоящей жизни добрыя, — тлѣнные же и гибнущіе, если таковыми произраститъ ихъ намъ дѣланіе сей жизни. Ибо сказано: сѣяй въ духа, ота духа пожнетъ животъ вѣчный; а сѣяй въ плоть, отъ плоти пожнетъ истлѣніе (Гал. 7, 8.). Но одно уготовленіе къ лучшему, въ собственномъ смыслѣ, именуется пяткомъ; почему постановляется онъ закономъ; и отложенное при ономъ есть нетлѣніе. Но разумѣемое въ противномъ смыслѣ должно быть наименовано не пяткомъ, а превращеніемъ пятка. Потому-то одинъ только пятокъ, служащій къ преспѣянію, узаконяетъ людямъ исторія, о противоположномъ же смысленнымъ даетъ разумѣть самымъ умолчаніемъ.

Но какъ при воинскихъ наборахъ предводитель воинства сперва обращаетъ вниманіе на заготовленіе съѣстныхъ припасовъ, и потомъ уже даетъ знакъ выходить на войну: такимъ же образомъ и воины добродѣтели, принявъ за/с. 309/пасъ таинственной снѣди, потомъ уже начинаютъ брань съ иноплеменниками, предводителемъ въ битвѣ имѣя преемника Моисеева Іисуса. Примѣчаешь ли, какъ послѣдовательно идетъ слово? Пока человѣкъ, угнетенный лукавымъ мучительствомъ, еще немощенъ, не мститъ врагу самъ собою; потому что не въ силахъ; но другой сражается за немощныхъ, и наноситъ врагу ударъ за ударомъ. Когда же освободится отъ рабства преобладающимъ, усладится древомъ, упокоится отъ трудовъ въ пристанищѣ подъ финиковыми деревами, познаетъ таинство камня и пріобщится небесной пищи; тогда уже, не чужею рукою мститъ непріятелю, но, какъ бы вышедши уже изъ дѣтскаго возраста, и достигнувъ цвѣтущей юности, самъ собою вступаетъ въ борьбу съ сопротивникомъ, имѣя военачальникомъ, не Моисея, — служителя Божія, но Самаго Бога, у Котораго Моисей былъ служителемъ. Ибо законъ, данный въ началѣ въ образъ и сѣнь грядущаго, не остается ратоборствующимъ въ дѣйствительныхъ борьбахъ, — военачальствуетъ же исполнитель закона и преемникъ Моисеевъ, предвозвѣщаемый соименностію тогдашняго военачальника.

А народъ, если видитъ руки законодателя воздѣтыми, беретъ въ битвѣ верхъ надъ врагомъ; если же видитъ опущенными, уступаетъ врагу. И воздѣяніе Моисеевыхъ рукъ озна/с. 310/чаетъ взглядъ на законъ съ понятіями самыми высокими, а преклоненіе къ землѣ — низкое, по землѣ пресмыкающееся, истолкованіе и наблюденіе закона по его буквѣ. Отягчавшія руки Моисеевы поддерживаетъ священникъ, употребляя содѣйственникомъ близкаго ему по роду. И это не внѣ связи съ разсмотрѣннымъ; потому что истинное священство, по причинѣ соединеннаго съ нимъ Божія слова, тяготою іудейскаго смысла до земли униженную дѣйственность закона снова возводитъ на высоту, и упадающій законъ подпираетъ камнемъ, чтобы онъ, возставъ, подъ образомъ воздѣянія рукъ, показывалъ взирающимъ свою цѣль. Ибо дѣйствительно способными сіе видѣть въ законѣ наипаче усматривается таинство креста. Посему говоритъ гдѣ-то Евангеліе, что отъ закона іота и черта не преходятъ (Матѳ. 5, 18.), означая въ сказанномъ двѣ черты, одну поперегъ и другую сверху въ низъ, которыми написуется образъ креста, чтó было видимо тогда и въ Моисеѣ, который разумѣется здѣсь вмѣсто закона, и для взирающихъ на него служитъ причиною торжества и побѣды. Послѣдовательнымъ опять нѣкіимъ восхожденіемъ слово руководствуетъ мысль нашу на высоты добродѣтели. Ибо кто подкрѣпился въ силахъ пищею, показалъ эту силу въ борьбѣ съ противниками и оказался побѣдителемъ надъ противоборствующими, тотъ возводится тогда /с. 311/ къ таинственному оному боговѣдѣнію. А симъ научаетъ насъ слово, въ чемъ и сколько надлежитъ преуспѣть по жизни, чтобы осмѣлиться потомъ приступить мыслію къ горѣ боговѣдѣнія, услышать гласъ трубъ, войдти во мракъ, гдѣ Самъ Богъ, и начертать на скрижаляхъ Божественныя писмена, — и если онѣ сокрушатся по чьему либо прегрѣшенію, снова представить Богу руками истесанныя скрижали, и чтобы на нихъ Божественнымъ перстомъ начертались писмена, не приведенныя въ исполненіе на первыхъ.

Но лучше будетъ послѣдовательно по порядку самой исторіи приспособить смыслъ ея къ высшему разумѣнію. Когда, кто, взирая на Моисея и на облако (которые оба путеводятъ идущихъ стезею добродѣтели, и Моисей при этомъ замѣняетъ законныя предписанія, а облако — предводителя въ законѣ), умомъ достигшимъ чистоты, въ прехожденіи чрезъ воду, убивъ и отдѣливъ отъ себя иноплеменника; вкуситъ Мерры, то есть, жизни, удаленной отъ удовольствій, которая на первый разъ кажется вкушающимъ горькою и противною, а въ пріявшихъ древо производитъ сладостное ощущеніе; и потомъ насладившись красотами евангельскихъ финиковыхъ деревъ и источниковъ, исполнившись живой воды, которая есть камень, принявъ въ себя небесный хлѣбъ, и покажетъ свое мужество надъ иноплеменни/с. 312/ками, при чемъ причиною побѣды служитъ воздѣяніе рукъ законодателя, предуказующее собою таинство креста: тогда возводится онъ къ созерцанію превысшаго Естества. Путемъ же къ таковому вѣдѣнію бываетъ для него чистота, не только тѣла, очищаемаго какими либо окропленіями, но и одеждъ, измовенныхъ водою отъ всякой нечистоты. А сіе значитъ, что намѣревающемуся приступить къ созерцанію всего сущаго, должно очистить себя во всемъ, быть чистымъ и несквернымъ по душѣ и по тѣлу, омывшимъ съ себя нечистоту соотвѣтственно душѣ и тѣлу, — чтобы могли мы оказаться чистыми предъ Тѣмъ, Кто видитъ сокровенное, и чтобы благоприличіе въ видимомъ сообразно было внутреннему расположенію души. Посему-то предъ восхожденіемъ на гору, по Божію повелѣнію, измываются ризы (Исх. 19, 10.), и ризами гадательно означается благоприличная наружность жизни. Ибо никто не скажетъ, что эта чувственная нечистота ризъ для восходящихъ къ Богу бываетъ препятствіемъ къ сему восхожденію; напротивъ того думаю, что ризами прекрасно именуется вся наружность житейскихъ занятій. Исправивъ это, и какъ можно дальше, отогнавъ отъ горы стадо безсловесныхъ, приступаетъ потомъ человѣкъ къ восхожденію до высокихъ понятій. А что ни одному безсловесному не дозволяется являться /с. 313/ у горы, это, по моему предположенію, значитъ, что въ созерцаніи умопредставляемаго превышается знаніе, доставляемое чувствомъ. Ибо природѣ безсловесныхъ свойственно распоряжаться по одному чувству безъ участія ума; ими руководитъ зрѣніе; нерѣдко и слухъ приводитъ въ стремленіе къ чему нибудь, и все иное, отъ чего чувство приходитъ въ дѣятельность, имѣетъ великую силу въ безсловесныхъ. Созерцаніе же Бога совершается не по видимому, и не по слышимому, и никакимъ изъ обыкновенныхъ понятій не объемлется; ибо сего око не видѣ, и ухо не слыша, и это не есть что либо изъ входящаго обыкновенно на сердце человѣку (1 Кор. 2, 9.). Напротивъ того, намѣревающемуся приступить къ уразумѣнію высокаго, надлежитъ предочистить нравъ свой отъ всякаго чувственнаго и безсловеснаго движенія, омывъ умъ отъ всякаго мнѣнія, составляемаго по какому либо предположенію, и отлучивъ себя отъ привычнаго собесѣдованія съ своею сожительницею, то есть, съ чувственностію (она есть какъ бы супруга и сожительница нашей природы); и когда станетъ кто чистъ отъ всего этого, тогда уже осмѣливаться ему приступить къ горѣ.

Подлинно крутая и неприступная гора — богословіе, и къ подгорію его едва подходитъ большая часть людей; развѣ кто Моисей, и /с. 314/ при восхожденіи будетъ вмѣщать въ слухъ звуки трубъ, которые, по точному слову исторіи, по мѣрѣ восхожденія дѣлаются еще болѣе крѣпкими (Исх. 19. 19.). А проповѣдь о Божіемъ естествѣ дѣйствительно есть труба, поражающая слухъ; велико открываемое съ перваго раза, но больше и важнѣе достигающее до слуха напослѣдокъ. Законъ и Пророки вострубили о Божественной тайнѣ домостроительства о человѣкѣ: но первые гласы слабы были для того, чтобы достигнуть до непокорнаго слуха; и потому отяжелѣвшій слухъ Іудеевъ не принялъ гласа трубъ. Но съ продолженіемъ времени трубы, какъ говоритъ Писаніе, содѣлались болѣе крѣпкими; потому что послѣдніе звуки, изданные евангельскою проповѣдію. достигли слуха. Такъ Духъ впослѣдствіи громче звучалъ въ своихъ орудіяхъ, и звукъ дѣлался болѣе напряженнымъ. Орудія же, издававшія одинъ духовный звукъ, были Пророки и Апостолы, отъ которыхъ, какъ говоритъ псалмопѣніе: во всю землю изыде вѣщаніе ихъ, и въ концы вселенныя глаголы ихъ (Пс. 18, 5.). Если же множество не вмѣщаетъ сходящаго свыше гласа, но предоставляетъ самому Моисею узнать тайны и преподать народу ученіе, какое дознаетъ онъ по наставленію свыше: то это введено и въ церкви. Не всѣ сами собою доходятъ до уразумѣнія таинъ. но, избравъ изъ себя способнаго вмѣстить божественное, /с. 315/ съ благопризнательностію преклоняютъ предъ нимъ слухъ, почитая вѣрнымъ все, чтó услышатъ отъ сего посвященнаго въ божественныя тайны. Ибо не всѣ, какъ сказано, Апостолы, не всѣ Пророки (1 Кор. 12, 29.). Но не во многихъ церквахъ соблюдается сіе нынѣ. Ибо многіе, имѣющіе еще нужду въ очищеніи отъ сдѣланнаго въ прежней жизни, какіе-то не омытые, оскверненные житейскими привязанностями, прикрываясь своимъ неразумнымъ чувствомъ, осмѣливаются на божественное восхожденіе, гдѣ приводятся въ колебаніе собственными своими помыслами; потому что еретическія мнѣнія дѣлаются какими-то камнями, совершенно погребающими подъ собою самаго изобрѣтателя худыхъ ученій.

Чтó же означается тѣмъ, что Моисей пребываетъ во мракѣ, и въ немъ только видитъ Бога? Ибо повѣствуемое нынѣ кажется нѣсколько противоположнымъ первому богоявленію. Тогда Божество видимо было во свѣтѣ, а теперь — во мракѣ. И этого не почитаемъ выходящимъ изъ ряда представляющагося высшему нашему взгляду. Учитъ же симъ слово, что вѣдѣніе благочестія въ первый разъ бываетъ свѣтомъ для тѣхъ, въ комъ появляется. Почему представляемое въ умѣ противоположно благочестію есть тма, а отвращеніе отъ тмы дѣлается причастіемъ свѣта. Умъ же, простираясь далѣе, съ большею и совершеннѣйшею /с. 316/ всегда внимательностію углубляясь въ уразумѣніе истинно постижимаго, чѣмъ паче приближается къ созерцанію, тѣмъ болѣе усматриваетъ несозерцаемость Божественнаго естества. Ибо оставивъ все видимое, не только, чтó воспріемлетъ чувство, но и чтó видитъ, кажется, разумъ, непрестанно идетъ къ болѣе внутреннему, пока пытливостію разума не проникнетъ въ незримое и непостижимое, и тамъ не увидитъ Бога. Ибо въ этомъ истинное познаніе искомаго; въ томъ и познаніе наше, что не знаемъ, потому что искомое выше всякаго познанія, какъ бы нѣкіимъ мракомъ, объято отвсюду непостижимостію. Посему, и возвышенный Іоаннъ, бывшій въ семъ свѣтозарномъ мракѣ, говоритъ: Бога никтоже видѣ нигдѣ же (Іоан. 1, 18.), рѣшительно утверждая сими словами, что не людямъ только, но и всякому разумному естеству, недоступно вѣдѣніе Божіей сущности. Посему Моисей, когда сталъ выше вѣдѣніемъ, тогда исповѣдуетъ, что видитъ Бога во мракѣ, то есть, тогда познаетъ, что Божество въ самомъ естествѣ Своемъ то самое и есть, чтó выше всякаго вѣдѣнія и постиженія. Ибо сказано: вниде Моисей во мракъ, идѣже бяше Богъ (Исх. 20, 21.). Кто же Богъ? Тотъ, Кто положи тму закровъ Свой (Пс. 17, 12.), какъ говоритъ Давидъ. Въ этомъ мракѣ и посвященный въ тайны.

Но бывшій тамъ, чему предварительно на/с. 317/ставленъ былъ мракомъ, тому снова обучается мракомъ же, чтобы, какъ думаю, для насъ стало тверже это ученіе, засвидѣтельствованное Божіимъ гласомъ. Ибо слово Божіе, вопервыхъ запрещаетъ людямъ уподоблять Божество чему либо познаваемому (Исх. 20, 4.); такъ какъ всякое понятіе, согласно съ какимъ либо удобопостижимымъ представленіемъ составляемое по нѣкоему естественному уразумѣнію и предположенію, созидаетъ Божій кумиръ, а не возвѣщаетъ о Самомъ Богѣ. Но добродѣтель по благочестію дѣлится на два вида, относясь частію къ Божеству. а частію къ преспѣянію нравовъ; потому что и чистота нрава есть часть благочестія. Посему, дознавъ вопервыхъ, чтó надлежало познать о Богѣ (а познаніемъ было не знать о Богѣ ничего, познаваемаго человѣческимъ разумѣніемъ), потомъ научается Моисей и второму виду добродѣтели, дознавъ, какими упражненіями достигаемъ преспѣянія въ добродѣтельной жизни.

Послѣ сего Моисей вводится въ нерукотворенную скинію. Кто же послѣдуетъ за нимъ, когда входитъ онъ въ таковыя тайны и столько возвышается умомъ? Тотъ, кто, какъ бы ступая съ вершины на вершину, восхожденіемъ на высоты непрестанно становится выше и выше себя самаго. Такъ Моисей, сперва оставляетъ подгоріе, отдѣлившись отъ всѣхъ оказав/с. 318/шихся немощными къ восхожденію. Потомъ пріемлетъ слухомъ гласы трубъ, возносясь на высоту восхожденія. При семъ проникаетъ въ невидимое святилище боговѣдѣнія, и даже въ немъ не останавливается; но преходитъ въ нерукотворенную скинію: ибо въ этомъ встрѣчаетъ дѣйствительно предѣлъ и самъ возвысившійся таковыми восхожденіями. Мнѣ кажется, что и въ другомъ смыслѣ небесная труба дѣлается учителемъ для восходящаго къ нерукотворенному входу. Ибо устроеніе небесныхъ чудесъ, взывающее о являемой въ существахъ премудрости и проповѣдующее въ видимомъ великую славу Божію, по сказанному: небеса повѣдуютъ славу Божію (Пс. 18. 2.), по ясности и доброзвучности наставленія само дѣлается велегласною трубою, какъ говоритъ одинъ изъ Пророковъ: вострубилъ Богъ свыше. А кто очистилъ себя и изострилъ слухъ сердца, тотъ, принявъ сей звукъ, разумѣю производимый обозрѣніемъ существъ, путеводится имъ къ вѣдѣнію Божіей силы, такъ что проникаетъ разумомъ туда, гдѣ Самъ Богъ. Сіе-то въ Писаніи именуется мракомъ, который по толкованію, какъ сказали мы, означаетъ невѣдомое и незримое. Въ немъ-то бывъ Моисей, видитъ нерукотворенную оную скинію, которую показываетъ дольнимъ въ вещественномъ подобіи.

Посему, какая же это нерукотворенная ски/с. 319/нія, показуемая Моисею на горѣ? Та, на которую повелѣвается ему взирать, какъ на первообразъ, чтобы рукотвореннымъ устройствомъ ея показать нерукотворенное чудо. Ибо сказано: виждь, да сотвориши все по образу, показанному тебѣ на горѣ (Исх. 24, 40.). Эти золотые столпы, утвержденные на серебряныхъ основаніяхъ и съ серебряными также надглавіями; эти еще другіе приличные столпы, у которыхъ надглавія и основанія изъ вещества мѣди и въ серединѣ между концами серебро; нутръ же у всѣхъ столповъ — дерево, не принимающее въ себя гнилости; отъ наружности кругомъ разливается блистаніе таковыхъ веществъ; нѣкій также кивотъ сіяетъ чистымъ золотомъ; и то, на чемъ держится золотой этотъ окладъ — тоже дерево, непринимающее въ себя гнилости. При семъ нѣкій свѣтильникъ, одинъ въ стволу при основаніи, а къ верху дѣлящійся на семь вѣтвей, съ равнымъ числомъ круговъ на вѣтвяхъ. Вещество свѣтильника — золото, въ составѣ его никакой пустоты, ни даже деревянной внутри опоры. Сверхъ сего алтарь, очистилище и, такъ называемые, херувимы, которыхъ крылами осѣненъ ковчегъ — все это было золото, не на внѣшней только поверхности имѣло доброцвѣтность, но все было цѣльное, одно и тоже вещество простиралось внутрь до самой глубины. Сверхъ того были испещ/с. 320/ренныя завѣсы ткатскаго искусства, въ которыхъ разные цвѣты для красоты ткани взаимно были переплетены между собою; сими завѣсами отдѣлялось въ скиніи, и чтó было видимо и доступно нѣкоторымъ изъ священнодѣйствующихъ, и чтó для всѣхъ непроницаемо и недоступно; и прежде упомянутой части имя было: святое; а сокровенной: святое святыхъ. Кромѣ того купели, кадильники, облаченіе внѣшними опонами, опоны власяныя и кожи, окрашенныя въ красный цвѣтъ, — это и все прочее. чтó Моисей приготовляетъ по Божію слову, какой умъ уразумѣетъ во всей точности? чему нерукотворенному служитъ сіе подобіемъ? Какую пользу взирающимъ приноситъ это вещественное подобіе видѣннаго Моисеемъ на горѣ?

Но хорошо, кажется мнѣ, поступимъ, точное разсужденіе о семъ предоставивъ тѣмъ, которые имѣютъ силу духомъ испытывать глубины Божіи, если только найдется кто либо таковой, что можетъ, какъ сказалъ Апостолъ, духомъ глаголать тайны (1 Кор. 14, 2.). А что о предложенномъ мнѣніи сказано нами по догадкѣ и предположительно, то предоставимъ на судъ читателямъ признать достойнымъ того, чтобы это, или отвергнуть, или принять, какъ принявшій на себя судъ рѣшитъ своимъ умомъ. Посему, послѣдуя Павлу, отчасти раскрывающему въ этомъ тайну, и взявъ для себя въ /с. 321/ сказанномъ хотя малый предлогъ, утверждаемъ, что Моисей въ образѣ наученъ былъ тайнѣ скиніи, объемлющей собою вселенную. Скинія же сія да будетъ Христосъ, Божія сила и Божія Премудрость; она нерукотворенна по собственному своему естеству, допускаетъ же устроеніе, когда должно стало скиніи сей быть водруженною въ насъ; такъ что нѣкоторымъ образомъ она есть и несозданная и созданная; какъ предсуществующая, она не сотворена, а какъ пріявшая сей вещественный составъ, стала сотворенною. Сказуемое нами, вѣроятно, не неясно для пріявшихъ въ точности таинство нашей вѣры. Ибо единое изъ всего, и чтó было прежде вѣковъ, и что произошло напослѣдокъ вѣковъ, чтó не имѣло нужды во временномъ происхожденіи (какъ имѣть нужду во временномъ рожденіи тому, чтó прежде временъ и вѣковъ?), и ради насъ, по безразсудству растлившихъ бытіе свое, допустило то, чтó пришло въ бытіе, подобно намъ, чтобы ставшее внѣ сущаго снова возвести въ сущее. А это есть единородный Богъ, въ Себѣ все объемлющій, но и въ насъ водрузившій Свою скинію.

Еслиже скиніею именуется столь великое благо, то нимало не смущайся, христолюбецъ, что заключающаяся въ реченіи выразительность умаляетъ величіе естества Божія; ибо и никакое другое изъ именъ недостойно есте/с. 322/ства, означаемаго имъ, но всѣ одинаково ниже точнаго значенія, какъ признаваемыя малыми, такъ и тѣ, въ которыхъ предположительно усматривается нѣкое величіе понятій. Но какъ изъ всѣхъ прочихъ именъ каждое въ извѣстномъ значеніи благочестиво употребляется въ показаніе Божіей силы; — таковы, напримѣръ, имена: врачъ, пастырь, покровитель, хлѣбъ, ангелъ, виноградная лоза, путь, дверь, обитель, вода, камень, источникъ и все иное, чтó говорится о Богѣ: такъ въ нѣкоемъ боголѣпномъ значеніи именуется Онъ и симъ словомъ: скинія. Ибо всеобъемлющая существа сила, въ которой обитаетъ вся полнота Божества, этотъ общій покровъ вселенной, Тотъ, Кто все въ Себѣ содержитъ, въ собственномъ смыслѣ именуется скиніею.

Необходимо же, чтобы видѣніе было соотвѣтственно имени, и каждая часть видимаго руководила къ какому либо взгляду, открывающему боголѣпное представленіе. Итакъ, поелику великій Апостолъ говоритъ, что завѣсою въ дольней скиніи есть плоть (Евр. 10, 20.), говоритъ же, думаю, потому, что составъ ея изъ различныхъ четырехъ стихій, и вѣроятно самому Апостолу, когда было ему видѣніе скиніи, и восхищенъ онъ былъ въ пренебесныя святилища, открыты были духомъ тайны рая: то хорошо будетъ обратить вниманіе на сіе частное истолкованіе, принаровить къ части и /с. 323/ цѣлый нашъ взлядъ на скинію. Извлечемъ же изъ собственныхъ словъ Апостола объясненіе загадочныхъ представленій о скиніи. Въ одномъ мѣстѣ говоритъ онъ объ Единородномъ, Котораго разумѣемъ подъ скиніею: яко Тѣмъ создана быша всяческая, яже видимая, яже невидимая, аще престоли, аще власти, аще начала, аще господствія, аще силы (Колос. 1, 16.). Посему добровидные и златокованные столпы, носила, кольца и эти херувимы, прикрывающіе крылами кивотъ, и все прочее, чтó заключаетъ въ себѣ описаніе сооруженія скиніи, (если кто, взирая на это, будетъ имѣть высшій взглядъ) суть премірныя силы, созерцаемыя въ скиніи, по Божественному изволенію поддерживающія собою вселенную. Тамъ истинныя наши носила, — посылаеми въ служеніе за хотящихъ наслѣдовати спасеніе (Евр. 1, 14.), — какъ бы кольцами какими прикрѣпленныя къ спасаемымъ нашимъ душамъ, лежащихъ на землѣ поднимающія на себѣ въ высоту добродѣтели. О Херувимахъ же Писаніе сказавъ, что они крылами покрываютъ таинства, положенныя въ кивотѣ завѣта, подтверждаетъ симъ представленный нами взглядъ на скинію: ибо знаемъ, что сіе имя употребляется о тѣхъ силахъ, окрестъ Божія естества созерцаемыхъ, которыя видѣли умомъ Исаія и Іезекіиль. Да и кивотъ завѣта, покрываемый крылами, да не представляется чѣмъ-то страннымъ для слу/с. 324/ха; ибо и у Исаіи дознаемъ подобное сему, загадочно сказанное Пророкомъ о крылахъ. Здѣсь упоминается кивотъ, а тамъ лице, но подъ тѣмъ и другимъ одно существо разумѣется, чѣмъ, какъ мнѣ кажется, и дается намъ понять, что взглядъ на неизреченное недоступенъ. И если слышишь о свѣтильникахъ, раздѣльно держащихся на одномъ свѣщникѣ, чтобы возсіявающій всюду свѣтъ былъ богатъ и обиленъ; то не погрѣшишь разсуждая, что сей скиніи приличны многообразныя облистанія Духа, какъ говоритъ Исаія, различая семь свѣтлостей Духа (Ис. 11, 2.). А очистилище, думаю, не требуетъ и истолкованія, такъ какъ сокровенное его значеніе раскрыто Апостоломъ, который говоритъ: Егоже предположи Богъ очищеніе (Рим. 3, 25.) душъ нашихъ. Слыша объ алтарѣ и алтарѣ кадильномъ, представляю мысленно непрестанно совершаемое въ сей скиніи поклоненіе пренебесныхъ силъ; ибо сказано, что языкъ, не только земныхъ и преисподнихъ, но и небесныхъ возсылаетъ хвалу Началу всѣхъ: а это есть пріятная Богу жертва, плодъ устенъ, какъ говоритъ Апостолъ (Евр. 13, 15.), и благоуханіе молитвъ. Если же въ числѣ прообразованій усматриваемъ окрашенную кожу и волосяныя ткани: то симъ не нарушается неразрывная цѣльность взгляда. Пророческое око, пришедши въ видѣніе Божественнаго, усматриваетъ тамъ предопредѣ/с. 325/ленное спасительное страданіе, которое означается тѣмъ и другимъ изъ сказаннаго. Какъ красный цвѣтъ толкуется: кровь; такъ волосы: умерщвленіе; потому что волосъ на тѣлѣ лишенъ ощущенія, почему и служитъ знакомъ въ собственномъ смыслѣ мертвости.

Итакъ сіе-то усматриваетъ въ этомъ Пророкъ, когда возводитъ взоръ къ горней скиніи. Если же кто обратитъ взглядъ на дольнюю скинію; то, поелику у Павла нерѣдко Церковь именуется Христомъ, хорошо сдѣлаетъ, признавъ, что служители Божественнаго таинства, которыхъ Писаніе называетъ столпами Церкви, а также Апостолы, учители и Пророки, именуются одними и тѣми же именами. Ибо не Петръ только, Іоаннъ и Іаковъ суть столпы Церкви; и не одинъ Іоаннъ Креститель бѣ свѣтильникъ горя (Іоан. 5, 35.): но и всѣ послужившіе утвержденіемъ Церкви, и по дѣламъ своимъ содѣлавшіеся свѣтилами, называются и столпами, и свѣтильниками. Вы есте свѣтъ міра, говоритъ Господь Апостоламъ (Матѳ. 5, 14.). А Божественный Апостолъ и другимъ еще повелѣваетъ быть столпами, говоря: тверди бывайте не поступни (1 Кор. 15, 58.), и Тимоѳея устроилъ онъ въ прекрасный столпъ, содѣлавъ его, какъ самъ выражается, столпомъ и утвержденіемъ истинной Церкви (1 Тим. 3, 15.). Въ сей скиніи всегда видимы и жертвы хваленія и ѳиміамъ молитвы, приносимыя и утромъ и /с. 326/ вечеромъ. Даетъ же сіе разумѣть великій Давидъ, исправляя въ воню благоуханія предъ Богомъ ѳиміамъ молитвы, и съ воздѣяніемъ рукъ священнодѣйствуя жертву (Пс. 140, 2.). А кто слышитъ о купеляхъ, тотъ, безъ сомнѣнія, представитъ въ умѣ таинственной водою омывающихъ скверну грѣховъ: купелію былъ Іоаннъ, во Іорданѣ омывая крещеніемъ покаянія; купелію былъ Петръ, однажды вдругъ три тысячи приведшій къ водѣ; купелію былъ Филиппъ для евнуха Кандакіи. Купелями бываютъ и сообщающіе благодать всѣмъ причащающимся сего дара. Не погрѣшитъ противъ надлежащаго разумѣнія, кто предположитъ, что опоны (Исх. 26, 1.), во взаимномъ между собою соединеніи объемлющія вокругъ скинію, означаютъ исполненное любви и мира единомысліе вѣрующихъ. Ибо такъ истолковалъ Давидъ, который говоритъ: полагаяй предѣлы твоя миръ (Пс. 147, 3.). А кожа червленая (14.) и опоны власяныя (7.), служащія къ украшенію скиніи, получатъ сообразное себѣ значеніе, то есть, умерщвленіе грѣховной плоти, загадочно изображенное червленою кожію, и суровый образъ жизни по воздержанію, чѣмъ особенно украшается скинія Церкви, потому что кожи, не имѣющія въ себѣ данной природою жизненной силы, отъ червленой краски дѣлаются благоцвѣтными. А сіе научаетъ насъ тому, что цвѣтущая Духомъ благодать не въ /с. 327/ комъ другомъ бываетъ, а только въ умертвившихъ себя грѣху. Если же червленымъ цвѣтомъ означается въ словѣ цѣломудренная стыдливость, то охотно соглашаюсь на сіе сужденіе. Но сплетеніе волосъ, производя грубую и жесткую для осязанія ткань, даетъ подразумѣвать суровое воздержаніе, изнуряющее силы неразлучныхъ съ нами страстей: все же подобное сему доказываетъ собою дѣвственная жизнь, изнуряющая плоть живущихъ такъ. Если же внутренность скиніи, называемая: святое святыхъ, для многихъ недоступна: то и сего не почитаемъ противорѣчащимъ послѣдовательности нашихъ разумѣній. Ибо истина сущихъ дѣйствительно есть нѣчто святое, даже святое святыхъ, и для многихъ неприкосновенное и неприступное. Поелику она пребываетъ въ сокровенной и неизглаголанной глубинѣ таинственной скиніи, то познанію о превышающихъ понятіе сущихъ надлежитъ быть не пытливымъ. Должно вѣровать, что искомое есть, однакоже не подлежитъ взорамъ всѣхъ, а пребываетъ неизглаголаннымъ въ сокровенныхъ глубинахъ мысли.

Сему и подобному научившись изъ видѣнія того, чтó въ скиніи, достигшее до чистоты и возведенное на высоту таковыми зрѣлищами душевное оное Моисеево око снова восходитъ на самый верхъ иныхъ представленій, изучая облаченіе священства. Сюда принадлежатъ риза /с. 328/ внутренняя (Исх. 28, 31.), риза верхняя, и этотъ сіяющій блескомъ различныхъ камней наперсникъ (4.), и повязка на головѣ, и надъ нею дщица (Исх. 29, 6.), надраги (Лев. 6, 10.), пуговицы, звонцы (28, 33.). Потомъ поверхъ всего слово и явленіе, и въ обоихъ усматриваемая истина, также съ обѣихъ сторонъ примкнутые къ нимъ нарамники съ начертанными на нихъ именами патріарховъ. Множество сихъ облаченій, да и самыя именованія ихъ таковы, что не возможно точное въ подробности ихъ обозрѣніе. Ибо что за наименованія тѣлесныхъ одеждъ: — явленіе, слово, истина? Конечно симъ явно показывается, что исторіею описывается не это, не чувственное облаченіе, а душевное убранство, истканное добродѣтельными предначинаніями.

Цвѣтъ подира — синета (28, 32.); нѣкоторые же изъ объяснявшихъ слово сіе прежде насъ говорятъ, что симъ цвѣтомъ означается воздухъ. Но дѣйствительно ли таковый цвѣтъ имѣетъ какое либо сродство съ цвѣтомъ воздуха, сего не намѣренъ я утверждать въ точности; но и не отвергаю утверждаемаго; потому что понятіе сіе согласно съ надлежащимъ взглядомъ на добродѣтель, а именно, требуетъ, чтобы намѣревающійся быть священнослужителемъ предъ Богомъ, тѣло свое представить въ священнодѣйствіе, и содѣлаться не мертвеннымъ закланіемъ въ жертвѣ живой и въ /с. 329/ служеніи словесномъ, не повреждалъ души какимъ либо грубымъ и многоплотянымъ облаченіемъ жизни, но чистотою оной, подобно какой либо паутинной нити, утончалъ всѣ житейскія предначинанія, приближался къ тому, чтобы стать парящимъ горѣ, легкимъ, воздушнымъ, и сокрушить въ себѣ это тѣлесное естество. Въ такомъ случаѣ, когда услышимъ послѣднюю трубу, по гласу Повелѣвающаго, оказавшись необремененными и легкими, превыспренно, вмѣстѣ съ Господомъ, понесемся по воздуху, никакимъ бременемъ не уклекаемые на землю. Посему кто, по совѣту Псалмопѣвца, истаялъ яко паучину душу свою (Пс. 38, 12.), тотъ облекся въ воздушный оный хитонъ, нисходящій отъ главы до края ногъ.

Законъ требуетъ, чтобы добродѣтель не была въ чемъ либо скудна. Посему золотые звонцы, привѣшенные къ пуговицамъ, означаютъ сіяніе добрыхъ дѣлъ. Ибо два рода дѣятельности, которыми собирается богатство добродѣтели: вѣра въ Бога и совѣстливость въ продолженіе жизни; вотъ тѣ пуговицы и звонцы, которые великій Павелъ придаетъ одеждѣ Тимоѳеевой, говоря, что должно ему имѣть вѣру и благую совѣсть (1 Тим. 1, 19.). Итакъ часто и велегласно да звучитъ вѣра въ проповѣди о Святой Троицѣ; а жизнь да уподобляется свойству гранатоваго плода: ибо наружная сторона сего плода негодна въ пи/с. 330/щу, будучи покрыта твердою и жесткою скорлупой, но внутренность пріятна для зрѣнія по разнообразію и строгому порядку въ устройствѣ плода, а еще пріятнѣе для вкуса, услаждая чувство. И любомудренная и суровая жизнь, будучи непривлекательна и непріятна для чувства, исполнена благихъ надеждъ, услажденная собственнымъ своимъ плодомъ. Ибо, когда Дѣлатель нашъ разкроетъ въ свое время гранатный плодъ жизни, и покажетъ красоту заключеннаго въ немъ, тогда вкушающимъ сладостно будетъ причащеніе собственныхъ своихъ плодовъ. И Божественный Апостолъ говоритъ нѣгдѣ: всякое наказаніе въ настоящее время, то есть, чтó первоначально встрѣчается прикасающемуся къ гранатовому плоду, не мнится радость быти, но печаль. Послѣди же плодъ миренъ воздаетъ (Евр. 12, 11.): это сладость охотно вкушаемой внутренности.

Повелѣваетъ же Писаніе, чтобы хитонъ сей былъ и съ ометами: ометы же сіи суть шаровидные привѣски, привѣшиваемые не ради нужды, но для украшенія. А изъ сего дознаемъ, что не заповѣдію только должна измѣряться добродѣтель, но нужно, чтобы и нами было нѣчто изобрѣтаемо изъ примышляемаго отвнѣ, и къ одеждѣ придавалось нѣкое прибавленіе украшенія, какъ и поступалъ Павелъ, отъ себя соплетавшій прекрасные ометы къ заповѣдямъ. Хотя законъ повелѣваетъ служа/с. 331/щимъ олтарю св. олтаремъ дѣлиться (1 Кор. 9, 13.), не запрещаетъ сестру жену водити (5.), и проповѣдающимъ благовѣстіе отъ благовѣстія жити (14.); Павелъ проповѣдуетъ Евангеліе даромъ, терпя и жажду, и голодъ, и наготу. Вотъ тѣ прекрасные ометы, которые прибавленіемъ своимъ къ заповѣдямъ украшаютъ хитонъ.

Потомъ сверхъ подира налагаются двѣ ризы, спускающіяся съ раменъ до персей и по хребту, соединяемыя между собою на обоихъ раменахъ двумя застежками. А застежками служатъ камни, изъ которыхъ каждый имѣетъ начертанными на себѣ шесть именъ патріарховъ. Ткань сихъ ризъ пестрая. Синета соплетена съ багряницею, и червленый цвѣтъ примѣшанъ къ виссону; а между всѣмъ этимъ разсыпана золотая нить, такъ что отъ этой разновидности въ цвѣтѣ одна нѣкая срастворенная красота блистаетъ на ткани. А чтó дознаемъ изъ сего, состоитъ въ слѣдующемъ: верхнее облаченіе есть все, чтó собственно составляетъ украшеніе сердца, слагается изъ многихъ различныхъ добродѣтелей. Синета соплетается съ багряницею, потому что съ чистотою жизни сопрягается царство. Червленица соплетается съ виссономъ, потому что свѣтлая и чистая жизнь обыкновенно соединена какъ-то бываетъ съ румянцемъ стыдливости: просіявающее же между этими цвѣтами золото загадочно даетъ уразумѣть сокровище, предоставленное таковой жиз/с. 332/ни. Патріархи начертанные на нарамникахъ немало привносятъ къ таковому нашему убранству: потому что прежними примѣрами добрыхъ мужей паче украшается человѣческая жизнь.

Къ украшенію же верхнихъ ризъ прилагается еще другое сверху украшеніе: это — щитцы отъ злата (Исх. 28, 13.), висящіе на томъ и другомъ нарамникѣ, поддерживающіе собою нѣчто изъ золота въ видѣ четырехъугольника, издающее блескъ отъ двѣнадцати камней, которые расположены рядами; рядовъ было четыре, и каждый заключалъ въ себѣ по три камня. Въ камняхъ нельзя было находить сходства у одного съ другимъ, но каждый украшался особеннымъ своимъ блескомъ. Таковъ наружный видъ украшенія. А подразумѣваемое значеніе щитцевъ, висящихъ съ раменъ — обоедесноручность дѣйствующаго оружіемъ противъ сопротивника, чтобы, такъ какъ, по сказанному нѣсколько выше, добродѣтель преуспѣваетъ вѣрою и благою въ сей жизни совѣстію, — ясно было, что подъ прикрытіемъ щитцевъ безопасенъ человѣкъ съ обѣихъ сторонъ, оставаясь неуязвимымъ отъ подобныхъ стрѣлъ при помощи оружій правды десныхъ и шуихъ (2 Кор. 6, 7.). Четыреугольное же украшеніе, съ обѣихъ сторонъ поддерживаемое щитцами, гдѣ на камняхъ написаны были соименные колѣнамъ патріархи, служитъ покры/с. 333/валомъ сердца, и симъ слово научаетъ насъ, что двумя сими щитцами отразившій стрѣлы лукаваго украситъ собственную свою душу всѣми добродѣтелями патріарховъ, когда каждый изъ нихъ своимъ блистаніемъ возсіяетъ на ризѣ добродѣтели. А видъ четыреугольника да будетъ для тебя указаніемъ необходимости твердо пребывать въ добрѣ, потому что таковое очертаніе, при прямыхъ сторонахъ равно опираясь на углы, съ трудомъ прелагается въ другой видъ. Привязи, которыми украшенія сіи прикрѣплялись къ плечамъ, по моему мнѣнію, служатъ повелѣніемъ заботиться о высокой жизни, почитать себя обязанными къ любомудрію созерцательному присоединять и дѣятельное, такъ чтобы сердце служило знаменованіемъ созерцанія, а рамена — дѣлъ. Голова же, украшенная увясломъ, означаетъ вѣнецъ уготованный жившимъ хорошо, и его украшаетъ напечатлѣнный на золотой дщицѣ таинственными начертаніями.

На облеченнаго въ такое украшеніе не возлагается обувь, чтобы не былъ онъ обремененъ въ шествіи, и не затруднялся въ движеніи возложеніемъ на себя мертвыхъ кожъ, по тому разумѣнію, какое внушено было при воззрѣніи на гору. Посему, какъ могла обувь содѣлаться украшеніемъ ногѣ, будучи при первомъ тайнодѣйствіи отринута, какъ препятствіе къ восхожденію?

/с. 334/ Возшедшій же на такую высоту, обозрѣнными у насъ по порядку восхожденіями, несетъ въ рукахъ богосозданныя скрижали, которыя содержатъ на себѣ Божественный законъ, но сами сокрушаются, сокрушаемыя ожесточеннымъ упорствомъ согрѣшившихъ. Грѣхъ же состоялъ въ сдѣланіи идола, въ образѣ тельца, сего изваяннаго идолопоклонникамъ кумира. Моисей, обративъ его въ порошокъ. всего растворилъ въ водѣ, и сдѣлалъ питіемъ для согрѣшившихъ, чтобы всѣми мѣрами привести въ уничтоженіе то вещество, которое послужило людскому нечестію. Симъ наипаче тогда и о томъ, чтó совершается нынѣ, въ наши времена, пророчески возвѣщала исторія. Ибо вся идольская прелесть уничтожена совершенно, будучи истреблена устами благочестивыхъ, которые добрымъ исповѣданіемъ совершили въ себѣ уничтоженіе нечестиваго вещества; и установленныя древле идолослужителями таинства содѣлались истинно мимотекущею и неосуществимою водою, — истребляемою тѣми самыми устами, которые нѣкогда предавались идолобѣсію. Ибо, когда видишь, что подверженные прежде такой суетѣ нынѣ истребляютъ и уничтожаютъ идоловъ, на которыхъ была у нихъ надежда; не покажется ли и тебѣ, что исторія ясно взываетъ: всякій идолъ будетъ нѣкогда поглощенъ устами преложившихся отъ прелести къ благочестію?

/с. 335/ Моисей вооружаетъ левитовъ на соплеменниковъ, и они, прошедши станъ отъ края до края, безъ разбора избиваютъ встрѣчающихся, острію меча предоставивъ рѣшеніе участи умерщвляемыхъ; всякаго, кто ни попадался, равно предавали они смерти, не различая убиваемыхъ людей, не обращая вниманія, врагъ ли кто, или другъ, сторонній или домашній, родственникъ или чужой: но было одно какое-то направленіе руки, одинаково и равно устремленное на всякаго встрѣчнаго. Сказаніе же о семъ можетъ служить для насъ слѣдующимъ полезнымъ урокомъ: поелику на худое дѣло умудрились всѣ цѣлымъ народомъ, и все ополченіе участвовало въ грѣхѣ, какъ одинъ человѣкъ; то и бичь поражаетъ ихъ безъ различія. Какъ, наносящій удары застигнутому въ какомъ либо грѣхѣ налагаетъ бичь на какую бы то ни было часть тѣла, зная, что боль, ощущаемая въ одномъ членѣ, сообщается и всему тѣлу: такъ, поелику въ этомъ тѣлѣ, рѣшившемся на грѣхъ, всякой членъ наказываемъ былъ одинаково, то бичь, обращаемый на части, уцѣломудривалъ цѣлое. Посему, если иногда равный грѣхъ усматривается во многихъ, гнѣвъ же Божій дѣйствуетъ не на всѣхъ, но только на нѣкоторыхъ; то надлежитъ разумѣть сіе такъ, что Богъ по человѣколюбію исправляетъ сдѣланное, и хотя не всѣ несутъ на себѣ удары, однакоже всѣ уцѣломудри/с. 336/ваются, и отвращаются отъ грѣха ударами частными. Но это еще только историческій смыслъ написаннаго, примѣнительный же смыслъ можетъ оказать намъ пользу такимъ образомъ: законодатель въ общей проповѣди говоритъ всѣмъ: аще кто есть Господень, да идетъ ко мнѣ (Исх. 32, 26.), то есть, таковъ гласъ закона, повелѣвающій всѣмъ: кто хочетъ быть другомъ Божіимъ, да будетъ другомъ мнѣ — закону; потому что другъ закону, конечно, и другъ Божій. И собравшимся къ нему по такой проповѣди даетъ повелѣніе дѣйствовать мечемъ противъ брата, и друга, и ближняго. Взирая же на послѣдовательность сего обозрѣнія, разумѣемъ сіе такъ: всякій, помышляющій о Богѣ и законѣ, очищается убіеніемъ въ себѣ того, чтó усвоилъ онъ на зло себѣ. Ибо не всякій братъ, другъ и ближній въ Писаніи понимается хорошо: но иный бываетъ и братъ и чужій, и другъ и врагъ, и ближній и сопротивникъ. Разумѣемъ же подъ сими именами всегдашніе наши помыслы, которыхъ жизнь содѣлываетъ нашу смерть, а смерть — нашу жизнь. Таковое понятіе согласно съ сказаннымъ уже въ изслѣдованіи объ Ааронѣ, когда, по причинѣ содѣйствія его Моисею, представили его споборникомъ, хранителемъ ангеломъ, творящимъ знаменія въ устрашеніе Египтянъ, справедливо имѣющимъ право, какъ на имя старшаго, потому что естество ангель/с. 337/ское и безплотное создано прежде естества нашего, такъ и на имя брата по сродству умопредставляемаго ангельскаго естества съ нашимъ умопредставляемымъ естествомъ.

Поелику же имѣетъ мѣсто возраженіе: какъ можно полагать, чтобы служило къ лучшему содѣйствіе Аарона, который сталъ для Израильтянъ служителемъ при сотвореніи идола, то слово наше, и выше еще упоминая о семъ, объяснило нѣсколько подобоименность братства, а имонно, что не одно и тоже означается всегда однимъ и тѣмъ же реченіемъ, когда одно имя берется въ противоположныхъ понятіяхъ. Инаковъ братъ, который истребляетъ египетскаго мучителя, и инаковъ также, который дѣлаетъ Израильтянамъ идола, хотя имя у обоихъ и одно. На таковыхъ-то братьевъ Моисей обнажаетъ мечъ. Ибо, о чемъ даетъ повелѣніе другимъ, тоже равнымъ образомъ узаконяетъ и себѣ. А убіеніе такого брата есть уничтоженіе грѣха. Ибо всякій, кто уничтожилъ зло, утвердившееся въ комъ либо по совѣту сопротивника, и въ себѣ убилъ это зло, жившее нѣкогда грѣхомъ. Такое о семъ мнѣніе да одерживаетъ паче верхъ въ насъ, если и другое нѣчто возмемъ изъ исторіи для сего обозрѣнія. Ибо говорится, что, по повелѣнію этого Аарона, должно было Израильтянамъ обобрать у себя усерязи (Исх. 32, 2.), и что обобраніе ихъ, послужило веществомъ для идо/с. 338/ла. Посему чтó же скажемъ? То, что Моисей украсилъ слухъ Израильтянъ усерязями, то есть, закономъ, а лжеименный братъ отъемлетъ приданное слуху украшеніе, и дѣлаетъ изъ него идола. И при первоначальномъ вторженіи грѣха было нѣкое отъятіе усерязей — совѣтъ преслушать заповѣдь. Можетъ ли другомъ и ближнимъ первозданныхъ почитаемъ быть змій, совѣтующій, какъ нѣчто полезное и доброе, отступить отъ Божія повелѣнія? Это и значитъ отъять у слуха усерязь заповѣди. Посему убивающій таковыхъ братьевъ, друзей и ближнихъ, услышитъ отъ закона оныя слова, по сказанію исторіи, произнесенныя Моисеемъ таковымъ убійцамъ. Наполнисте руки ваша днесь Господу, кійждо въ сынѣ своемъ, и въ братѣ, да дастся на васъ благословеніе (Исх. 32, 29.).

Но благовременно, кажется, войдти въ слово сіе припоминанію о допустившихъ грѣхъ; чтобы дознать, какъ богозданныя скрижали, на которыхъ начертанъ былъ божественный законъ, падшія изъ Моисеевыхъ рукъ на землю, и сокрушенныя упорствомъ дольняго, Моисей приноситъ снова, уже не совершенно тѣже самыя, но только съ тѣми же на нихъ писменами. Ибо взявъ скрижали изъ вещества дольняго, предложилъ могуществу Начертывающаго на нихъ законъ. И такимъ образомъ призываетъ благодать, на каменныхъ дскахъ /с. 339/ неся законъ, послѣ того, какъ Самъ Богъ изобразилъ слова на камнѣ; потому что и ими путеводимымъ возможно еще придти въ уразумѣніе Божія о насъ промышленія. Ибо, если истиненъ божественный Апостолъ, именующій скрижали сердца (2 Кор. 3, 31.), то есть, владычественное души; безъ сомнѣнія же истиненъ испытующій духомъ глубины Божіи: то послѣдовательно можно изъ этого дознать, что естество человѣческое, устроенное Божіими руками и украшенное неписанными начертаніями закона, въ началѣ было не сокрушимо и безсмертно; потому что естественно была въ насъ согласная съ закономъ воля, обнаруживающаяся въ отвращеніи отъ зла, и въ чествованіи Божества. Когда же коснулся насъ гласъ грѣха, который въ первомъ писаніи именуется гласомъ змія, а въ исторіи скрижалей гласомъ поющихъ отъ вина (Исх. 32. 18.): тогда, павъ на землю, природа наша сокрушается. Но истинный Законоположникъ, прообразомъ Котораго былъ Моисей, снова изъ земли нашей истесалъ себѣ скрижали нашего естества. Ибо не бракъ соорудилъ Ему божественную плоть, но Самъ Онъ дѣлается каменосѣчцемъ собственной Своей плоти, исписуемой Божественнымъ перстомъ. Духъ Святый снишелъ на Дѣву, и сила Вышняго осѣнила Ее (Лук. 1. 35.). Когда же совершилось сіе; естество снова пріобрѣло несокрушимость, на/с. 340/чертаніями перста содѣланное безсмертнымъ. Перстомъ же во многихъ мѣстахъ Писанія именуется Духъ Святый. И такимъ образомъ совершается въ такой степени и мѣрѣ претвореніе прославленія Моисеева, что дольнему оку стало невмѣстимо явленіе оной славы. Изучившій же Божественное таинство нашей вѣры, безъ сомнѣнія, не незнаетъ, сколько согласуется съ исторіей сей высшій взглядъ. Ибо Возстановитель сокрушенной скрижали нашего естества (уразумѣешь, безъ сомнѣнія, въ сказанномъ Того, Кто уврачевалъ наши сокрушенія), поелику снова въ древнюю лѣпоту возвелъ сокрушенную скрижаль нашего естества, какъ сказано, украсивъ ее Божественнымъ перстомъ, дѣлается уже невмѣстимымъ для взоровъ недостойныхъ, по превосходству славы ставъ неприступнымъ для взирающихъ на Него. Ибо по истинѣ, егда пріидетъ, какъ говоритъ Евангеліе, во славѣ Своей, и вси Ангели съ Нимъ (Матѳ. 25, 31.), и для праведныхъ едва будетъ вмѣстимъ и видимъ: а нечестивый и іудействующій, какъ сказуетъ Исаія, останется непричастнымъ сего видѣнія. Да возмется нечестивый, говоритъ, да не видитъ славы Господни (Ис. 26, 10.). Но сіе ввели мы въ рѣчь, слѣдуя порядку разсмотрѣннаго относительно къ высшему взгляду на сіе мѣсто; теперь же возвратимся къ тому, чтó слѣдуетъ.

Почему тотъ, о комъ Божественный гласъ /с. 341/ свидѣтельствуетъ, что во многихъ богоявленіяхъ явственно видѣлъ Бога, а именно, когда говоритъ: лицемъ къ лицу, якоже аще бы кто возглаголалъ къ своему другу (Исх. 33, 11.), при всемъ этомъ, какъ несподобившійся еще того, чего, по свидѣтельству Писанія, должно признать его сподобившимся, молитъ Бога явить Себя ему (13.); какъ будто всегда являвшійся не былъ еще имъ видимъ? И гласъ свыше хотя соглашается теперь уступить желанію просящаго и не отрекается даже присовокупить ему сей благодати, однакоже вводитъ еще въ отчаяніе, объявляя, что просимое имъ и невмѣстимо для жизни человѣческой. Но есть, говоритъ Богъ, нѣкое у Мене мѣсто, и на мѣстѣ томъ камень, а въ камнѣ разсѣлина, въ которой повелѣваетъ пребывать Моисею. Потомъ налагаетъ Богъ руку на устье разсѣлины, проходитъ мимо, и Моисей видитъ задняя Повелѣвшаго, и остается въ той мысли, что увидѣлъ, о чемъ просилъ, и что обѣтованіе Божественнаго гласа неложно (21-23.).

Если взирать на сіе, ограничиваясь буквою, то смыслъ для ищущихъ онаго, не только останется неяснымъ, но даже и нечистымъ отъ превратнаго о Богѣ понятія. Ибо у того только, чтó представляется въ очертаніи, есть и переднее и заднее; а всякое очертаніе есть предѣлъ тѣла; такъ что представляющій Бога въ очертаніи не признаетъ Его свободнымъ /с. 342/ отъ тѣлеснаго естества: всякое же тѣло, безъ сомнѣнія, сложно: а сложное имѣетъ составъ изъ соединенія разнородностей; и о составномъ никто не скажетъ, что оно не разлагаемо; а разлагаемое не можетъ быть нетлѣннымъ; потому что тлѣніе есть разложеніе составнаго. Посему, если кто задняя Божія пойметъ буквально; то послѣдовательно и необходимостію доведенъ будетъ до сей нелѣпости, потому что переднее и заднее, безъ сомнѣнія, бываетъ въ очертаніи, а очертаніе у тѣла; тѣло же разлагаемо и разлагается по собственной своей природѣ; такъ какъ разлагаемо все сложное; разлагаемое же не можетъ быть нетлѣннымъ. Посему, кто рабски слѣдуетъ буквѣ, тотъ по необходимой связи понятій допуститъ въ Богѣ тлѣніе. Но Богъ нетлѣненъ и нетѣлесенъ. Какой же посему смыслъ приличествуетъ написанному, кромѣ представляющагося съ перваго взгляда? Если же въ связи рѣчи эта часть написаннаго принуждаетъ насъ отыскивать другой смыслъ: то конечно надлежитъ тоже разумѣть и о цѣломъ. Ибо что разумѣемъ въ части, подобнымъ сему необходимо принимаемъ и цѣлое.

Итакъ и мѣсто у Бога, и камень на томъ мѣстѣ, и помѣщеніе въ камнѣ, которое именуется разсѣлиною, и вшествіе туда Моисея, и наложеніе руки Божіей на устье, и прохожденіе мимо, и воззваніе, и послѣ сего видѣніе /с. 343/ заднихъ, — основательнѣе будетъ разсматривать по закону возведенія смысла къ высшему взгляду. Посему чтó же изображается симъ? Какъ готовыя къ паденію тѣла, какъ скоро пріобрѣтутъ нѣкое стремленіе катиться по наклонности, хотя послѣ перваго движенія и никто не будетъ понуждать ихъ вновь, сами собою сильнѣйшимъ порывомъ несутся внизъ, пока путь ихъ покатъ и клонится къ низу, притомъ не встрѣчается ничего такого, чтó противнымъ движеніемъ пресѣкало бы ихъ стремленіе: такъ вопреки сему душа, отрѣшившаяся отъ земнаго пристрастія, дѣлается несущеюся горѣ и скорою въ этомъ движеніи выспрь, воспаряя отъ дольняго въ высоту. И какъ свыше ничто не пресѣкаетъ ея стремленія (естество добра къ себѣ привлекаетъ возводящихъ къ нему взоры): то конечно непрестанно становится она выше и выше себя самой, по вожделѣнію небеснаго, какъ говоритъ Апостолъ, простираясь въ предняя (Фил. 3. 13.), и будетъ всегда совершать пареніе къ высшему. Ибо по причинѣ уже пріобрѣтеннаго, вожделѣвая не оставлять недостигнутою еще выше усматриваемую высоту, непрерывно продолжаетъ стремленіе къ горнему, тѣмъ самымъ, въ чемъ преуспѣла, непрестанно обновляя усиліе къ полету. Ибо одна только дѣятельность, обращенная къ добродѣтели, питаетъ силы трудомъ, не ослабляя, но увеличи/с. 344/вая дѣломъ напряженіе къ нему. Посему говоримъ, что Моисей, всегда бывшій великимъ, нимало не останавливается въ восхожденіи, не полагаетъ себѣ никакого предѣла въ стремленіи къ горнему: но однажды вступивъ на лѣствицу, на которой, какъ говоритъ Іаковъ, утвержается Богъ (Быт. 23, 13.), непрестанно восходитъ на высшую и высшую ступень, и не престаетъ возвышаться; потому что и на высотѣ находитъ всегда ступень, которая выше достигнутой имъ. Отрекается онъ отъ ложнаго родства съ египетскою царевною; дѣлается отмстителемъ за Еврея; переселяется жить въ пустыню, которой не возмущала жизнь человѣческая; пасетъ въ себѣ стадо кроткихъ животныхъ, видитъ сіяніе свѣта; по снятіи обуви необременительнымъ дѣлаетъ восхожденіе къ свѣту; избирается для освобожденія родственнаго и единоплеменнаго народа; видитъ тонущаго врага, покрываемаго волнами; располагается станомъ подъ облакомъ; утоляетъ жажду камнемъ; на небѣ воздѣлываетъ хлѣбъ; потомъ воздѣяніемъ рукъ побораетъ иноплеменника; слышитъ гласъ трубы; входитъ во мракъ; проникаетъ во святилище нерукотворенной скиніи; изучаетъ тайны божественнаго священства; уничтожаетъ идола, умилостивляетъ Божество; возобновляетъ законъ, сокрушенный грѣхомъ Іудеевъ, сіяетъ славою, и превознесенный на такія высоты, пламенѣетъ еще /с. 345/ вожделѣніемъ, ненасытимо ищетъ бóльшаго, и чтó всегда имѣлъ во власти, еще того жаждетъ; и какъ не причастившійся дотолѣ, домогается улучить это, прося Бога, чтобы явилъ ему Себя, не въ такой только мѣрѣ, въ какой вмѣстить онъ можетъ, но каковъ Богъ Самъ въ Себѣ. Мнѣ кажется, что чувствовать это свойственно душѣ, которая исполнена какимъ-то пламенѣющимъ любовію расположеніемъ къ прекрасному по естеству, и которую отъ видимой ею красоты надежда влечетъ всегда къ красотѣ высшей, непрестанно пріобрѣтаемымъ всегда возжигая въ ней вожделѣніе сокровеннаго. Почему сильный любитель красоты, непрестанно видимое имъ принимая за изображеніе вожделѣваемаго, желаетъ насытиться видѣніемъ отличительныхъ чертъ первообраза. Сіе-то и выражаетъ это дерзновенное и преступающее предѣлы вожделѣнія прошеніе насладиться красотою, не при помощи какихъ либо зерцалъ, или въ образахъ, но лицемъ къ лицу. Божественный гласъ даетъ просимое, въ самомъ отказѣ не многими реченіями показывая какую-то неизмѣримую глубину понятій. Ибо щедродаровитость Божія соизволила исполнить желаніе Моисея; но не обѣщала ему какого-либо успокоенія и пресыщенія въ этомъ желаніи. Богъ не показалъ бы Себя своему служителю, еслибы видимое было таково, что могло бы успокоить вожделѣніе взирающаго. /с. 346/ Въ томъ и состоитъ истинное видѣніе Бога, что у взирающаго на Него никогда не прекращается это вожделѣніе. Богъ говоритъ: не возможеши видѣти лица Моего, не бо узритъ человѣкъ лице Мое, и живъ будетъ (Исх. 33, 20.). И сіе слово показываетъ не то, будтобы зрѣніе лица Божія для взирающихъ дѣлается виною смерти (какъ возможно лицу жизни стать когда либо виною смерти для приближающихся?); но, поелику, хотя Божество по естеству животворяще, однакоже собственно отличительнымъ признакомъ Божественнаго естества служитъ то, что Оно выше всего отличаемаго по признакамъ; то полагающій, что Богъ есть нѣчто познаваемое, уклонившись отъ сущаго къ тому, чтó признано существующимъ въ способномъ вмѣстить сіе представленіе, не имѣетъ въ себѣ жизни. Ибо подлинно сущее есть истинная жизнь: а сіе не доступно вѣдѣнію. Посему, если животворящее естество превышаетъ вѣдѣніе, то постигаемое, безъ сомнѣнія, не есть жизнь: а чтó не жизнь, то не имѣетъ свойства содѣлаться сообщающимъ жизнь. Посему не исполняется желаемое Моисеемъ въ томъ, въ чемъ вожделѣніе пребываетъ невыполнимымъ. Ибо сказаннымъ научается онъ, что Божество, по естеству Своему, неопредѣлимо, невключимо ни въ какій предѣлъ. А если бы Божество могло быть представлено въ какомъ либо предѣлѣ; /с. 347/ то по всей необходимости вмѣстѣ съ предѣломъ было бы представляемо и то, чтó за нимъ, потому что заключенное въ предѣлы, безъ сомнѣнія, чѣмъ нибудь оканчивается; какъ предѣломъ для живущихъ на сушѣ — воздухъ, и для живущихъ въ водѣ — вода. Посему, какъ рыба во всѣхъ своихъ предѣлахъ объемлется водою, а птица — воздухомъ, среда воды для плавающаго, а среда воздуха для летающаго, есть крайняя поверхность предѣла, объемлющая собою и птицу и рыбу, за которою слѣдуетъ или вода или воздухъ: такъ, если Божество представляемо будетъ въ предѣлѣ, необходимо Ему быть объемлемымъ чѣмъ либо инороднымъ по естеству, а объемлющему, какъ свидѣтельствуетъ послѣдовательность рѣчи, во много кратъ превосходить содержимое. Но признано, что Божество по естеству прекрасно; а чтó разнородно съ прекраснымъ, то конечно есть нѣчто иное, а не прекрасное, и чтó внѣ прекраснаго, то заключается въ естествѣ зла. А доказано, что объемлющее во много кратъ больше объемлемаго. Посему думающимъ, что Божество заключено въ предѣлы, по всей необходимости должно согласиться, что Оно объято зломъ. И какъ всегда объемлемое умалено предъ естествомъ объемлющимъ, то слѣдуетъ произойдти преобладанію преизобилующаго. И такъ заключающій Божество въ какой либо предѣлъ допускаетъ воз/с. 348/можность надъ прекраснымъ возобладать противоположному. Но это нелѣпо. Посему да не разумѣется какое либо постиженіе невидимаго естества. Непостижимому же не свойственно быть объемлемымъ. Напротивъ того всякое вождѣленіе прекраснаго, привлекаемое къ оному восхожденію, всегда возрастаетъ вмѣстѣ съ желаннымъ шествіемъ къ прекрасному. И сіе-то значитъ въ подлинномъ смыслѣ видѣть Бога, никогда не находить сытости своему вожделѣнію. Но кто видитъ, какъ только можно ему видѣть, тому надлежитъ непрестанно возгораться вожделѣніемъ увидѣть еще больше. И такимъ образомъ никакой предѣлъ не пресѣчетъ приращенія въ восхожденіи къ Богу, потому что и прекрасному не отыскивается никакого предѣла, и никакимъ пресыщеніемъ не пресѣкается усиливающееся вожделѣніе прекраснаго.

Но какое это мѣсто, разумѣемое Богомъ? какой это камень? И чтó опять за вмѣстимость въ камнѣ? Какая это рука Божія, закрывающая устье пещеры въ камнѣ? Какое это Божіе мимохожденіе? чтó такое задняя Божія, видѣніе чего обѣщаетъ Богъ дать Моисею, просившему зрѣнія лицемъ къ лицу? Безъ сомнѣнія, всему этому, и въ отдѣльности взятому, надлежитъ быть чѣмъ-то великимъ и достойнымъ великодаровитости Дающаго, чтобы обѣтованіе сіе можно было признать болѣе /с. 349/ величественнымъ и превысшимъ всякаго, бывшаго уже великому служителю, богоявленія. Посему, какъ же изъ сказаннаго уразумѣетъ кто ту высоту, на которой и Моисей послѣ столькихъ восхожденій желаетъ еще восходить; и Самъ, любящимя Бога вся поспѣшествующій во блатое (Рим. 8, 28.), подъ Своимъ путеводительствомъ облегчаетъ восхожденіе? Се мѣсто у Мене, говоритъ Богъ (Исх. 33, 21.). Съ объясненнымъ во взглядѣ семъ прежде согласно, можетъ быть, такое понятіе. Указавъ мѣсто, Богъ не ограничиваетъ указуемаго количествомъ (ибо для неколичественнаго нѣтъ мѣры), — но умолчаніемъ объ очертаніи относительно къ мѣрѣ руководитъ слушателя къ безпредѣльному и неизмѣримому. Посему слово, кажется мнѣ, выражаетъ таковую нѣкую мысль: поелику у тебя постоянно вожделѣніе простираться въ предняя, не имѣешь сытости въ продолженіе своего теченія, не знаешь никакого удовлетворенія добромъ, но всегда желаніе твое стремиться къ большему: то у Меня такое есть мѣсто, что проходящему оное никогда невозможно прекратить свое теченіе. Но сіе теченіе въ другомъ смыслѣ есть стояніе. Ибо говоритъ Богъ: поставлю тебя на камени (Исх. 33, 21.). Всего же чуднѣе это, почему одно и тоже есть и стояніе и движеніе. Кто восходитъ, тотъ, конечно, не стоитъ; и кто стоитъ, тотъ не восходитъ. А здѣсь са/с. 350/мое стояніе дѣлается восхожденіемъ. Это значитъ, что, чѣмъ кто въ большей мѣрѣ пребываетъ твердымъ и непреложнымъ, тѣмъ успѣшнѣе совершаетъ теченіе добродѣтели. А кто непостояненъ и поползновенъ въ своихъ помыслахъ, не стоитъ твердо въ добрѣ, но влается и скитается, какъ говоритъ Апостолъ (Ефес. 4, 14.), колеблемый и сокрушаемый предположеніями и сомнѣніями о существующемъ, — тотъ никогда не взойдетъ на высоту добродѣтели; подобно тому, какъ идущіе на возвышеніе по песку, хотя, по видимому, и переходятъ ногами большое пространство, трудятся безъ пользы; потому что ступни скользятъ всегда по песку въ низъ; такъ что, хотя и производится движеніе, но въ движеніи не происходитъ никакого поступленія впередъ. Если же кто, какъ говоритъ псалмопѣніе, извлекши ноги изъ глубокой тины, утвердилъ ихъ на камени (Псал. 39, 3.), — камень же есть Христосъ, всесовершенная добродѣтель, то, чѣмъ онъ тверже водруженъ въ добрѣ и не поступенъ, по совѣту Павлову (1 Кор. 15, 58.). тѣмъ удобнѣе совершаетъ теченіе, какъ бы нѣкіими крыльями, пользуясь симъ стояніемъ, и твердостію въ добрѣ окриляя сердце къ шествію горѣ.

Посему Показавшій Моисею мѣсто возбуждаетъ къ теченію поприщемъ, а обѣщая стояніе на камнѣ, показываетъ ему способъ боже/с. 351/ственнаго теченія. Вмѣстилище же въ камнѣ, которое въ Писаніи именуется разсѣлиною, прекрасно протолковалъ собственными своими словами божественный Апостолъ, говоря, что разорившимъ земную скинію соблюдается въ упованіи храмина нерукотворенная небесная (2 Кор. 5, 1.). Ибо дѣйствительно, кто, какъ говоритъ Апостолъ, теченіе совершилъ на этомъ широкомъ и пространномъ поприщѣ, которое въ божественномъ Писаніи наименовано мѣстомъ, и вѣру соблюлъ (2 Тим. 4, 7.), или какъ говорится загадочно, утвердилъ ноги свои на камени: того рука Подвигоположника украситъ вѣнцемъ правды. Но таковая награда въ Писаніи именуется различно. Ибо одно и тоже здѣсь называется разсѣлиною камня; а въ другихъ мѣстахъ сладостію рая (Быт. 3, 23.), вѣчнымъ кровомъ (Лук. 16, 9.), обителію у Отца (Іоан. 14, 2.), лономъ патріарха (Лук. 16, 22.), страною живыхъ (Пс. 114, 8.), водою покойною (Пс. 22, 2.), вышнимъ Іерусалимомъ (Гал. 4, 26.), царствіемъ небеснымъ (Матѳ. 7, 21.), почестію званія (Филип. 3, 14.), вѣнцемъ благодатей (Притч. 1, 9.), вѣнцемъ доброты (Прем. 5, 17.), столпомъ крѣпости (Псал. 60, 4.), веселіемъ за трапезою, сосѣденіемъ съ Богомъ, престоломъ суда (Псал. 9, 8.) мѣстомъ именитымъ (Иса. 56, 5.) и селеніемъ тайнымъ (Пса. 26. 9.). Посему утверждаемъ, что туже мысль имѣютъ и причисляющіе сюда вшествіе /с. 352/ Моисеево въ камень. Поелику у Павла подъ камнемъ разумѣется Христосъ; все же упованіе благъ, какъ вѣруемъ, во Христѣ, въ Которомъ, какъ дознали мы, сокровища благъ; то пребывающій въ какомъ либо благѣ, конечно во Христѣ, содержащемъ въ Себѣ всякое благо.

А кто достигъ сего, и покрытъ рукою Божіею, какъ возвѣстило слово (рука же Божія есть зиждущая существа сила, Единородный Богъ, Которымъ вся быша (Іоан. 1, 3.), Который и для совершающихъ теченіе служитъ мѣстомъ, какъ путь ихъ теченія, по собственному слову Его (Іоан. 14, 6.), для утвердившихся же дѣлается камнемъ и для успокоившихся домомъ); тотъ услышитъ тогда призывающаго, и будетъ позади зовущаго, то есть, пойдетъ во слѣдъ Господа Бога, какъ повелѣваетъ законъ. Слыша сіе, уразумѣлъ великій Давидъ, и живущему въ помощи Вышняго сказалъ: плещма Своима осѣнитъ тя (Пс. 90, 1. 4.); а сіе значитъ тоже, чтó быть позади Бога; потому что плечо принадлежитъ къ заднимъ частямъ. Да и о самомъ себѣ взываетъ Давидъ: прилпе душа моя по Тебѣ: мене же пріятъ десница Твоя (Пс. 62, 9.). Видишь, какъ согласно съ исторіею псалмопѣніе. Какъ Давидъ говоритъ о воспріятіи десницею прилпнувшаго по Богу; такъ и тамъ касается рука ожидающаго Божія гласа въ камнѣ, и умоляющаго о дозволеніи слѣдовать позади. Да и /с. 353/ Господь, вѣщавшій тогда Моисею, ставъ исполнителемъ собственнаго своего закона; подобнымъ сему образомъ излагаетъ ученикамъ, раскрывая явный смыслъ сказаннаго загадочно. Аще кто хощетъ по Мнѣ ити, а не предо Мною, говоритъ Онъ (Лук. 9, 23.). И умоляющему о вѣчной жизни предлагаетъ тоже самое. Ибо говоритъ: пріиди, ходи въ слѣдъ Мене (Марк. 10, 21.). Но идущій въ слѣдъ видитъ задняя. Посему Моисей, нетерпѣливо желающій видѣть Бога, научается теперь, какъ можно увидѣть Бога; а именно, что идти въ слѣдъ Бога, куда ни поведетъ Онъ, значитъ взирать на Бога, потому что мимохожденіе Божіе означаетъ вожденіе идущаго въ слѣдъ. Ибо незнающему пути невозможно безопасно совершить его иначе, какъ слѣдуя за путеводителемъ. Посему путеводитель тѣмъ самымъ, что предшествуетъ идущему въ слѣдъ, показываетъ ему путь. А идущій въ слѣдъ тогда не совращается съ прямаго пути, когда непрестанно видитъ задняя вождя. Ибо кто въ движеніи уклоняется въ сторону, или направляетъ взоръ, чтобы видѣть ведущаго въ лице, тотъ пролагаетъ себѣ иной путь, а не указуемый вождемъ. Почему говоритъ Богъ руководимому: лице Мое не явится тебѣ (Исх. 33, 23.), то есть, не становись лицемъ къ лицу предъ ведущимъ; потому что шествіе твое непремѣнно будетъ въ противоположную сторону; доб/с. 354/рое не въ лице смотритъ доброму, но слѣдуетъ за нимъ. Представляемое въ противоположности лицемъ къ лицу противостоитъ доброму. Ибо порокъ смотритъ вопреки добродѣтели: добродѣтель же не представляется лицемъ къ лицу противустоящею добродѣтели. Посему Моисей смотритъ не въ лице Богу, но видитъ задняя Его. А кто смотритъ въ лице, тотъ не будетъ живъ, какъ свидѣтельствуетъ Божественный гласъ: не бо узритъ кто лице Господне, и живъ будетъ (20.). Видишь, сколько важно научиться, какъ ходить въ слѣдъ Богу, а именно, послѣ высокихъ оныхъ восхожденій, послѣ страшныхъ и славныхъ богоявленій, къ концу только жизни едва удостоивается сей благодати научившійся стать позади Бога. Кто такъ ходитъ въ слѣдъ Бога, тотъ уже не встрѣчаетъ никакого столкновенія съ порокомъ.

Послѣ сего пораждается зависть къ нему братій: зависть — это начало зловредныхъ страстей, отецъ смерти, первая дверь грѣху, корень порока, порожденіе печали, матерь бѣдствій, поводъ къ непокорности, начало стыда. Зависть изгнала насъ изъ рая, ставъ зміемъ предъ Евою; зависть преградила доступъ къ древу жизни, и совлекши съ насъ священныя одежды, по причинѣ стыда привела къ вѣтвямъ смоковницы. Зависть вооружила Каина на естество, и произвела седмижды отмщае/с. 355/мую смерть (Быт. 4, 15.). Зависть содѣлала Іосифа рабомъ. Зависть — смертоносное жало, скрытое оружіе, болѣзнь естества, желчный ядъ, добровольное истощеніе, жестоко язвящая стрѣла, гвоздь для души, огонь подъ сердцемъ, пламень сожигающій внутренности. Для зависти неудача — не собственное свое зло, но чужое добро; и на оборотъ также для нея удача, — не свое хорошее, но худое у ближняго. Зависть мучится благоуспѣшностію людей, и посмѣвается ихъ бѣдствіямъ. Сказываютъ, что питающіеся мертвыми тѣлами грифы мрутъ отъ мѵра; потому что естеству ихъ сродно зловонное и испортившееся. И одержимый этою болѣзнію, при благоденствіи друзей, какъ бы отъ прикосновенія какого-то мѵра, гибнетъ. Если же слѣдствіемъ бѣдствія усматриваетъ какое либо страданіе, прилетаетъ къ страждущему, налагаетъ искривленный свой клювъ, извлекая имъ сокровенныя причины безуспѣшности. Многихъ прежде Моисея поборала зависть. Но приразившись къ сему великому человѣку, подобно какому либо глиняному изваянію ударившемуся о камень, сама себя сокрушаетъ. Ибо въ этомъ наипаче и оказалась польза хожденія съ Богомъ, которое совершалъ Моисей, протекающій Божіимъ мѣстомъ, ставшій на камнѣ, вмѣстившійся въ его разсѣлинѣ, покрываемый Божіею рукою, сзади идущій въ слѣдъ вождя; не въ лице ему взи/с. 356/рающій, но видящій задняя. Посему, что по мѣрѣ возможности содѣлался онъ наиблаженнымъ, доказываетъ сіе тѣмъ, что идетъ въ слѣдъ Бога, и притомъ выше полета брошенной изъ лука стрѣлы; потому что зависть пущаетъ стрѣлу въ него, но полетъ ея не достигаетъ высоты, на которой былъ Моисей. Тетива лукавства была не въ состояніи съ такою силою выстрѣлить въ Моисея страстію, чтобы отъ болѣвшихъ ею прежде дошла и до него. Но хотя Ааронъ и Маріамъ уязвлены были страстію злорѣчія (Числ. 12, 1.), и дѣлаются какбы нѣкіимъ лукомъ зависти, вмѣсто стрѣлъ поражая его словомъ: однакоже Моисей столько далекъ отъ общенія съ ними въ недугѣ, что даже врачуетъ заболѣвшихъ сею страстію, не только самъ оставаясь неподвижнымъ къ наказанію оскорбившихъ, но и умилостивляя за нихъ Бога, тѣмъ самымъ, чтó дѣлалъ, показывая, какъ думаю, что хорошо огражденный щитомъ добродѣтели не будетъ уязвленъ остріями стрѣлъ; потому что твердость вооруженія притупляетъ остріе и отражаетъ стрѣлы назадъ. Оружіемъ же, охраняющимъ отъ таковыхъ стрѣлъ, бываетъ Самъ Богъ, въ Котораго облекается воитель добродѣтели. Ибо сказано: облецытеся Господемъ Іисусомъ (Рим. 13, 14.). Вотъ несокрушимое всеоружіе, какимъ оградившись, Моисей лукаваго стрѣлка содѣлалъ бездѣйственнымъ. Такъ овладѣло Мо/с. 357/исеемъ смягчающее влеченіе къ оскорбившимъ; не не зналъ онъ, чтó справедливо по естеству, и притомъ въ отношеніи къ осужденнымъ на нелицепріятномъ судѣ, — но содѣлался молитвенникомъ за братій предъ Богомъ. А сего не сдѣлалъ бы, еслибы не былъ позади Бога, Который для безопаснаго вожденія путемъ добродѣтели показалъ ему задняя.

А таково и прочее за симъ послѣдовавшее. Поелику естественный врагъ человѣковъ не имѣлъ возможности сдѣлать вредъ Моисею; то обращаетъ оружіе на тѣхъ, кого легче ему уловить. И какъ бы стрѣлу какую, пустивъ въ народъ страсть чревоугодія, настроилъ его въ пожеланіи пищи уподобиться Египтянамъ, небесной оной пищѣ предпочтя яденіе египетскихъ мясъ. Но высокій душею мужъ, возносящійся выше таковой страсти, всецѣло преданъ былъ будущему наслѣдію, какое обѣтовалъ Богъ переселеннымъ изъ мысленнаго Египта, и шествующимъ въ оную землю, въ которой течетъ млеко смѣшанное съ медомъ. Посему-то соглядатаевъ дѣлаетъ нѣкіими наставниками, извѣщающими о благахъ этой земли. И сими соглядатаями, по моему разсужденію, могли быть, какъ подающіе благія надежды, то есть, помыслы пораждаемые вѣрою, утверждающіе въ упованіи на уготованныя блага; такъ доводящіе и до отчаянія въ добрыхъ надеждахъ, то есть, помыслы, внушае/с. 358/мые сопротивникомъ, ослабляющіе вѣру въ обѣтованія. Но Моисей, не обращая никакого вниманія на сопротивныхъ, признаетъ вѣрнымъ возвѣщающаго объ оной землѣ лучшее. Сообщающій же подтвержденіемъ своимъ вѣрность возвѣщаемому былъ предводитель лучшаго согляданія, Іисусъ. На него взирая, Моисей имѣлъ твердыя надежды на будущее, признакомъ тамошняго обилія почитая гроздъ виноградный, принесенный Іисусомъ на жердяхъ (Числ. 13. 24.). А слыша объ Іисусѣ, описывающемъ оную землю, и видя гроздъ, повѣшенный на древѣ, конечно, обратишь мысль къ Тому, на чтó и онъ взирая, укрѣпился въ надеждахъ. Ибо гроздъ, висящій на древѣ, Кто иный, кромѣ того въ послѣдніе дни повѣшеннаго на древѣ Грозда, кровь Котораго содѣлалась спасительнымъ питіемъ для вѣрующихъ?

Послѣ того, какъ предрекъ намъ сіе Моисей загадочно: кровь гроздову піяху (Второз. 32, 14.), чѣмъ указуется на спасительное страданіе, снова продолжается путь по пустынѣ, и народъ, отчаявшійся въ обѣтованныхъ благахъ, томится жаждою. Но Моисей снова наводняетъ для нихъ камнемъ пустыню. А таковое слово, при умозрительномъ взглядѣ, да научитъ насъ тому, что такое — таинство покаянія. Ибо по однократномъ вкушеніи воды отъ камня обратившіеся къ чреву и плоти и къ египетскимъ /с. 359/ удовольствіямъ осуждаются на гладъ помысловъ о причастіи благъ. Но возможно имъ снова при посредствѣ покаянія обрѣсти камень, который оставили, снова отверзсть себѣ водную струю, снова утолить жажду влагою, какую издаетъ камень тому, кто увѣровалъ, что согляданіе Іисусово истиннѣе согляданія сопротивныхъ, кто взираетъ на Гроздъ, за насъ источившій кровь и обагренный кровію, кто снова древомъ заставилъ камень источить имъ воду. Впрочемъ народъ не обучился еще ходить по слѣдамъ великодушія Моисеева, еще увлекается въ рабскія похоти, склоняется къ египетскимъ наслажденіямъ. Исторія примѣромъ ихъ показываетъ нѣсколько, что человѣческая природа всего болѣе преклонна къ таковой страсти, и что тысячи путей ведутъ къ этой болѣзни. Почему Моисей, какъ нѣкій врачъ, умѣющій при помощи искусства преодолѣвать всегда страсть, не позволяетъ болѣзни возобладать надъ ними даже до смерти. Пожеланіе неумѣстнаго породило имъ зміевъ, а угрызеніе сообщило смертоносный ядъ подвергшимся угрызенію: но великій законодатель подобіемъ змія привелъ въ бездѣйствіе силу настоящихъ зміевъ.

Но время уже яснѣе раскрыть сію загадку. Одно врачевство отъ злыхъ этихъ страстей — очищеніе душъ нашихъ, совершаемое таинствомъ благочестія. Главное же, чтó пріемлет/с. 360/ся вѣрою въ таинствѣ, есть воззрѣніе на страданіе за насъ Пострадавшаго. Страданіе же есть крестъ; почему взирающій на Него, какъ повѣствуетъ Писаніе, не терпитъ вреда отъ яда похотѣнія. Взирать на крестъ, значитъ всю жизнь свою содѣлать какъбы мертвою и распятою для міра, пребывать неподвижнымъ на всякій грѣхъ, какъ говоритъ Пророкъ, пригвоздившимъ страху Божію плоти своя (Пс. 118, 120.). Гвоздемъ же, удерживающимъ плоти, послужитъ воздержаніе. Посему, такъ какъ похотѣніе неумѣстнаго извлекаетъ изъ земли смертоносныхъ зміевъ (потому что всякое порожденіе лукаваго похотѣнія есть змій); то посему-то законъ предуказуетъ намъ являемое на древѣ: и это есть подобіе змія, а не змій, какъ и божественный Павелъ говоритъ: въ подобіи плоти грѣха (Рим. 8, 3.). А истинный змій — грѣхъ; кто предался грѣху, тотъ облекается въ естество змія. Посему человѣкъ освобождается отъ грѣха Пріявшимъ на Себя подобіе грѣха, Тѣмъ, Кто содѣлался подобенъ намъ, превратившимся въ собственный видъ змія, Тѣмъ, Кто угрызенія дѣлаетъ не смертельными, но не уничтожаетъ самыхъ зміевъ. Зміями же называю похотѣнія. Ибо взирающіе на крестъ не подвергаются дѣйствію на нихъ лукавой смерти; но не вовсе изгибло въ нихъ остающееся похотѣніе плоти на духъ. И въ вѣрныхъ нерѣдко дѣйствуютъ угрызенія похотѣ/с. 361/нія; но кто взираетъ на Вознесеннаго на древо, тотъ прочь гонитъ отъ себя страсть, страхомъ заповѣди, какъ бы врачевствомъ какимъ, разсѣявъ силу яда. А что вознесенный въ пустынѣ змій есть знаменіе крестнаго таинства, сему ясно учитъ Божіе слово, когда говоритъ: якоже Моисей вознесе змію въ пустыни, тако подобаетъ вознестися Сыну человѣческому (Іоан. 3, 14.).

Грѣхъ, по какой-то на зло намъ послѣдовательности, свойственнымъ ему путемъ идетъ еще далѣе, какъ бы непрерывною какою цѣпью простираясь впередъ. И законодатель, какъ нѣкій врачъ, вмѣстѣ съ стремленіемъ зла сраспростираетъ и свое врачевство. Поелику угрызеніе зміевъ для взирающихъ на подобіе змія (безъ сомнѣнія, разумѣешь сказанное загадочно) содѣлалось недѣйствительнымъ; то иной способъ грѣха примышляется разнообразно ухищряющимся противъ насъ на подобное сему, какъ и нынѣ можно видѣть совершающимся это во многихъ. Иные, когда цѣломудренною жизнію обуздаютъ страсть похотѣнія, самовольно вторгаются въ священство, человѣческими происками и усиліями присвоить себѣ рукоположеніе, оскорбляя Божіе домостроительство. А до сего злаго послѣдованія грѣху доводитъ тотъ, кого обвиняетъ исторія, что онъ внушаетъ людямъ злое. Когда земля, по вѣрѣ въ Вознесеннаго на древо, перестала въ /с. 362/ наказаніе похотливымъ раждать зміевъ, и убѣдились, что не повредятъ имъ ядоносныя угрызенія, тогда въ освободившихся отъ страсти похотѣнія входитъ недугъ гордыни. Признавая низкимъ хранить на себѣ чинъ, въ которой поставлены, сами вторгаются въ санъ священства, усиливаясь изгнать изъ него пріявшихъ служеніе сіе отъ Бога; погибли они, поглощенные разверзтою землею; а чтó осталось на землѣ отъ подобнаго скопища, то пожжено молніями. И Писаніе, думаю, повѣствованіемъ симъ научаетъ, что конецъ горделиваго превозношенія есть нисхожденіе въ преисподнюю. И иный на семъ, можетъ быть, основаніи не несправедливо опредѣляетъ гордость схожденіемъ долу. Если же, по предположенію многихъ, мысль о томъ клонится къ противному, не дивись сему; ибо многимъ кажется, будтобы словомъ: гордость означается — быть выше другихъ. Но истина повѣствуемаго подтверждаетъ наше опредѣленіе. Ибо если превознесшіеся надъ другими низошли долу въ зіяніи разсѣдшейся земли; то никто не осудитъ опредѣленія, по которому гордость есть паденіе въ самыя дольнія страны. Моисей взирающихъ на сіе научаетъ быть скромными и не превозноситься преспѣяніями, но всегда хорошо распоряжаться настоящимъ. Ибо по той причинѣ, что сталъ ты выше сластолюбія, не имѣешь уже права безотчетно предаваться /с. 363/ другому роду страсти. Всякая страсть, пока будетъ страстію, есть паденіе; въ замѣнѣ же страстей одной другою нѣтъ никакой разности паденій. Кто поползнулся отъ скользкости удовольствій, тотъ палъ; и кто запнулся по гордости, также палъ. Ни одного же рода паденій не изберетъ для себя имѣющій умъ, но равно долженъ избѣгать всякаго паденія, пока оно будетъ паденіемъ. Почему, если и нынѣ увидишь кого, что съ одной стороны свободенъ отъ недуга сластолюбія, но, стараясь показать, что онъ выше другихъ, вторгается въ священство; то представляй о немъ, что видишь его съ высоты гордости падающимъ въ преисподнюю.

Ибо въ послѣдующемъ законѣ учитъ, что священство есть достояніе божественное, а не человѣческое, учитъ же сему такъ: жезлы каждаго колѣна, означивъ именами давшихъ, Моисей полагаетъ при алтарѣ, чтобы жезлъ, отличенный отъ прочихъ нѣкіимъ Божественнымъ чудомъ, содѣлался свидѣтельствомъ рукоположенія свыше. И поелику сіе исполнилось, жезлы другихъ колѣнъ остались тѣмъ же, чѣмъ были, а жезлъ іерея, укоренившись въ себѣ самомъ, не отъ посторонней какой влаги, но вложенною въ него божественною силою, произрастилъ вѣтвь и плодъ; и плодъ пришелъ въ зрѣлость; плодомъ же былъ орѣхъ; то по совершеніи сего всѣ подвластные Моисею обу/с. 364/чились благочинію. По причинѣ же плода, произращеннаго жезломъ іерейскимъ, надобно придти къ мысли, сколько воздержною, строгою и суровою надлежитъ быть жизни въ священствѣ по внѣшнему ея поведенію, а внутренно, втайнѣ и невидимо какую содержать въ себѣ питательность, чтó въ орѣхѣ обнаруживается, когда питательное со временемъ созрѣетъ, твердая оболочка распадется, и деревянистый этотъ покровъ на питательномъ плодѣ будетъ сокрушенъ. Если же дознаешь, что жизнь какого либо, такъ называемаго, іерея похожа на яблоко, благоуханна, цвѣтетъ, какъ роза (весьма же многіе изъ нихъ украшаются виссономъ и червленицею, утучняютъ себя дорогими явстами, пьютъ вино процѣженное, мажутся первыми вонями (Амос. 6, 6.), и все, чтó только по первому вкушенію кажется сладкимъ, признаютъ необходимымъ для жизни пріятной); то прекрасно будетъ сказать тебѣ при этомъ евангельское слово: вижу плодъ, и по плоду не узнаю древа священства. Инаковъ плодъ священства; а инаковъ этотъ; тотъ плодъ — воздержаніе; а этотъ — роскошь; тотъ земною влагою не утучняется; а къ этому съ дольнихъ мѣстъ стекается много потоковъ наслажденій, съ помощію которыхъ такой красотою рдѣетъ зрѣлый плодъ жизни.

Когда же подчиненные Моисея стали свободны и отъ этой страсти; тогда вступаютъ /с. 365/ въ иноплеменную жизнь, между тѣмъ какъ законъ при уклоненіяхъ въ другую сторону ведетъ ихъ царскимъ путемъ. Ибо путнику уклоненіе въ сторону опасно. Какъ если двѣ сдвинувшіяся стремнины оставляютъ одну тропинку на высокомъ береговомъ утесѣ, то идущему по ней не безбѣдно туда и сюда уклоняться отъ средины, потому что на обѣихъ, можетъ быть, сторонахъ за уклоненіемъ послѣдуетъ обрывъ со стремнины: такъ и законъ требуетъ отъ идущаго по его слѣдамъ не оставлять пути, какъ говоритъ Господь, узкаго и тѣснаго (Матѳ. 7, 14.), никакого уклоненія ни въ лѣво, ни въ право не признавая благоуспѣшнымъ. И симъ словомъ опредѣляется то ученіе, что добродѣтели состоятъ въ срединѣ. Почему всякій порокъ обыкновенно совершается, или отъ недостатка, или отъ нарушенія мѣры, добродѣтели; напримѣръ относительно къ мужеству робость есть нѣкоторый недостатокъ сей добродѣтели; дерзость — нарушеніе мѣры; но чтó свободно отъ того или другаго изъ сихъ пороковъ, то усматривается въ срединѣ между ними и есть добродѣтель. Точно также и все прочее, чтó заботится о совершеннѣйшемъ, держится какъ-то средины между худымъ сосѣдствомъ; мудрость занимаетъ средину между хитростію и простотою. Непохвальны ни мудрость змія, ни простота голубя, если каждое изъ сихъ свойствъ взять одно, само по себѣ; но /с. 366/ поведеніе, держащееся средины между тѣмъ и другимъ, дѣлается добродѣтелію. У кого недостаетъ цѣломудрія, тотъ развратенъ; а кто имъ избыточествуетъ, тотъ сожженъ совѣстію, какъ опредѣляетъ Апостолъ (1 Тим. 4, 2.). Одинъ неудержимо утопаетъ въ удовольствіяхъ; другой и бракомъ гнушается наравнѣ съ прелюбодѣйствомъ; поведеніе же, усматриваемое въ срединѣ между сими, есть цѣломудріе. Поелику же, какъ говоритъ Господь, міръ сей во злѣ лежитъ (1 Іоан. 5, 19.), а для послѣдователей закона иноплеменно то, что противоположно добродѣтели, то есть порокъ: то проходящій жизнь въ этомъ мірѣ безопасно совершитъ необходимое сіе теченіе добродѣтели, если сохранитъ истинно царскій путь, углаженный и убѣленный добродѣтелію, нимало не совращаемый порокомъ на прилежащія распутія.

Но какъ, по сказанному, съ восхожденіемъ добродѣтели вмѣстѣ восходитъ и злокозненность противника, отъискивающая примѣнительно къ каждому поводы къ совращенію въ грѣхъ: то, чѣмъ болѣе народъ возрасталъ въ жизни по Богу, и сопротивникъ противъ этихъ сильныхъ въ военномъ дѣлѣ употребляетъ тогда иную кознь. Когда воюющіе видятъ, что полкъ превосходящихъ силами враговъ неодолимъ въ открытомъ бою, тогда преодолѣваетъ ихъ, ведя переговоры и ставя засады. Такъ и полчище злобы противъ укрѣпившихся зако/с. 367/номъ и добродѣтелію, не лицемъ къ лицу выводитъ силы свои, но въ какихъ-то засадахъ скрытно строитъ имъ козни. Поэтому, и злоумышляя на Израильтянъ, призываетъ въ помощь чародѣйство. И вотъ исторія говоритъ, что былъ нѣкій волхвъ (Іис. Нав. 13, 22.) и птицегадатель (Чис. 23, 23.), по какому-то демонскому дѣйствію имѣлъ при этомъ силу вредить, принадлежалъ же къ числу враговъ, и властителемъ Мадіанитянъ нанятъ былъ своими проклятіями нанести вредъ живущимъ по Богу; и онъ-то клятву перемѣнилъ въ благословеніе. А мы изъ связи разсмотрѣннаго доселѣ уразумѣваемъ, что волшебство недѣйствительно противъ живущихъ добродѣтельно; напротивъ того подкрѣпляемые Божіею помощію превозмогаютъ всякую кознь. О томъ, что упомянутый исторіею занимался птицегадательнымъ волхвованіемъ, свидѣтельствуетъ она, когда говоритъ: волхвованія въ рукѣ его (Числ. 22, 7.), и совѣщается онъ съ птицами, а еще прежде сего сказуетъ, какъ крикомъ ослицы наученъ, чтó предстояло его усилію.

Голосъ этой ослицы (такъ какъ волхву обычно было, по какому-то демонскому дѣйствію, совѣщаться съ голосами безсловесныхъ) Писаніе представляетъ, какъ бы членораздѣльнымъ, показывая, что предзанятые таковымъ демонскимъ обольщеніемъ доходятъ до убѣжденія принимать за слово по нѣкоему наблюденію /с. 368/ изъ голоса безсловесныхъ извлеченное ими наставленіе. И волхвъ, внимая сему, тѣмъ самымъ, чѣмъ обольщался, наученъ, что непреоборима сила тѣхъ, противъ кого онъ нанятъ. И по евангельской исторіи къ сопротивленію власти Господа готовилось полчище (легіонъ) демоновъ: но когда приближается къ нему Имѣющій державу надъ всѣми, возглашаетъ оно о превозмогающей силѣ и не скрываетъ истины, что Божіе естество — Тотъ, Кто въ надлежащее время наложитъ наказаніе на согрѣшившихъ. Ибо демонскій голосъ произноситъ: вѣмъ Тя кто еси, Святый Божій (Марк. 1, 24.); и: пришелъ еси прежде времене мучити насъ (Матѳ. 8, 29.). Тоже произошло и тогда; сопровождавшая волхва сила демонская открываетъ Вааламу непреоборимость и непобѣдимость народа Божія.

А мы, принаровляя исторію къ изслѣдованному доселѣ, утверждаемъ, что намѣревающійся проклясть живущихъ добродѣтельно не можетъ произнести ни одного огорчительнаго и противнаго слова, но проклятіе обращаетъ въ благословеніе. Разумѣется же подъ симъ то, что живущихъ добродѣтельно не касается укоризна злорѣчія. Ибо какъ нестяжателя укорить въ любостяжательности? Какъ объ отшельникѣ и живущемъ уединенно распускать кому либо слухъ, что онъ живетъ распутно? или о кроткомъ, что онъ раздражителенъ? или /с. 369/ о смиренномудренномъ, что онъ кичливъ? или иное чтó укоризненное разглашать о людяхъ, которые извѣстны съ противной стороны, у которыхъ та и цѣль, чтобы представить жизнь неуловимою для насмѣшника, да посрамится, какъ говоритъ Апостолъ, противный, ничто же имѣя глаголати (Тит. 2, 8.). Посему и голосъ призваннаго для проклятія произноситъ: чтó проклену, его же не кленетъ Господь (Числ. 23, 8.)? то есть, какъ буду злословить недавшаго пищи злословію? У него, поелику взоръ обращенъ къ Богу, то и жизнь неуязвима порокомъ.

Впрочемъ изобрѣтатель зла, когда не успѣлъ въ этомъ, не вовсе перестаетъ примышлять козни тѣмъ, на кого злоумышлялъ, а напротивъ того обращаетъ изобрѣтательность на особую военную хитрость, уловляетъ естество человѣческое въ порокъ приманкою удовольствій. И дѣйствительно удовольствіе, подобно какой-то приманкѣ, ко всякому пороку, какъ скоро поставлено на видъ, жадныя души удобно привлекаетъ удою погибели; особливо же естество наше безъ всякой какой-то осторожности вовлекается во зло сладострастіемъ. Такъ было и тогда; тѣхъ, которые преодолѣли оружіемъ, показали, что всякое прираженіе желѣза уступаетъ крѣпостію собственной ихъ силѣ, стремительно обратили въ бѣгство сопротивныя дружины, — ихъ самихъ сластолюбіе /с. 370/ уязвило женскими стрѣлами. И побѣдившіе мужей уступили побѣду женамъ. Едва только показались предъ ними женщины, вмѣсто оружій противопоставили имъ свои лица, и они немедленно забыли о силѣ мужества, раздраженіе ихъ перемѣнилось въ желаніе нравиться. И въ такое пришли состояніе, въ какомъ естественно быть до неистовства предавшимся беззаконному смѣшенію съ иноплеменницами. Освоеніе же со зломъ стало отчужденіемъ помощи добраго; потому что вскорѣ востало на нихъ Божество. Но ревнитель Финеесъ не ждалъ, чтобы грѣхъ былъ очищенъ по приговору свыше; напротивъ того самъ содѣлался и судіею и исполнителемъ казни. Подвигшись гнѣвомъ на неистовыхъ, исполнилъ онъ дѣло іерея, кровію очистивъ грѣхъ, и кровію не какого либо невиннаго животнаго, непринявшаго на себя никакой скверны непотребства, но кровію совокупившихся между собою въ грѣхѣ. И копье, пронзившее два ихъ тѣла, успокоило готовое подвигнуться на нихъ Божіе правосудіе, наслажденіе согрѣшившихъ сливъ въ едино съ ихъ смертію. Но мнѣ кажется, что исторія сія предлагаетъ вмѣстѣ людямъ душеполезный нѣкій совѣтъ, научающій насъ, что изъ многихъ страстей, поборающихъ человѣческіе помыслы, ни одна не имѣетъ на насъ такой силы, чтобы равняться ей съ недугомъ сластолюбія. Ибо что и эти Израильтяне, кото/с. 371/рые показали себя неубоявшимися египетской конницы, побѣдили Амаликитянъ, содѣлались страшными и послѣ нихъ слѣдовавшему народу, а потомъ преодолѣли дружину Мадіанитянъ, — и они самые внезапно, при одномъ воззрѣніи на иноплеменныхъ женщинъ, поработились сему недугу, и симъ, какъ сказано, не иное что доказываютъ, а только то, что сластолюбіе — такой нашъ врагъ, который съ трудомъ поборается и преодолѣвается, который, однимъ своимъ появленіемъ одержавъ верхъ надъ непобѣдимыми оружіемъ, воздвигъ памятникъ ихъ безчестія, стыдъ побѣжденныхъ предавъ позору, при свидѣтельствѣ дневнаго свѣта. Сластолюбіе въ скотовъ преобразило людей, которыхъ скотское и неразумное стремленіе къ непотребству убѣдило забыть человѣческую свою природу; и они не таятъ преступленія, но величаются безчестіемъ страсти, утѣшаются скверною срама, подобно свиньямъ открыто, въ глазахъ другихъ, валяются въ тинѣ нечистоты.

Чему же научаемся изъ сего повѣствованія? Тому, чтобы, дознавъ, съ какою силою вовлекаетъ въ зло недугъ сладострастія, какъ можно дальше, отъ подобнаго сосѣдства устраняли мы жизнь свою, и чтобы не могъ, какимъ бы то ни было путемъ, прокрасться къ намъ этотъ недугъ, подобный какому-то огню, однимъ приближеніемъ производящему губительное за/с. 372/паленіе. Сему учитъ Соломонъ, совѣтуя въ книгѣ Премудрости: обнаженною ногою не касаться горящаго угля и не класть огня въ нѣдра (Прит. 6, 27. 28.); такъ какъ въ нашей волѣ пребывать въ безстрастіи, пока мы далеко отъ поджигающаго насъ. А если до того сблизились, что будемъ касаться этого палящаго зноя, то огонь похотѣнія внѣдрится въ насъ, и такимъ образомъ послѣдуетъ то, что и нога будетъ обожжена, и нѣдро повреждено. Чтобы вдали берегли мы себя отъ подобнаго зла, Господь въ Евангеліи, собственнымъ словомъ Своимъ, какъ бы нѣкій корень страсти, отсѣкаетъ пожеланіе, возбуждаемое зрѣніемъ, научая, что принявшій въ себя страсть взоромъ даетъ путь болѣзни; потому что лукавыя страсти, подобно заразѣ, какъ скоро однажды овладѣютъ существеннымъ въ человѣкѣ, прекращаются только смертію.

Но думаю, что тѣмъ, которые цѣлую жизнь Моисееву предложили читателямъ въ образецъ добродѣтели, нѣтъ нужды длить слово. Кто напрягаетъ силы свои къ жизни высокой, тому и сказанное послужитъ нескуднымъ напутіемъ къ истинному любомудрію; а кто изнемогъ для подвиговъ добродѣтели, для того, если написать и во много кратъ больше сказаннаго, не будетъ пользы отъ этого труда, развѣ только будетъ предано забвенію то, въ чемъ слово наше, по опредѣленію высказанному въ пре/с. 373/дисловіи, стоитъ твердо, а именно: совершенная жизнь такова, что никакое описаніе совершенства не останавливаетъ дальнѣйшаго преспѣянія въ оной, но непрестанное возрастаніе въ усовершеніи жизни для души есть путь къ совершенству.

Приведя слово къ концу Моисеевой жизни, хорошо будетъ доказать, что сіе данное намъ правило совершенства несомнѣнно. Ибо кто въ теченіи всей жизни достигаетъ большей и большей высоты столь многими восхожденіями, тотъ не сомнѣвался стать еще выше себя самаго, такъ что жизнь его, подобно орлу, во всемъ, думаю, усматривается надоблачною, превыспреннею, парящею въ эѳирѣ мысленнаго восхожденія. Родился онъ, когда Египтянами родиться Еврею вмѣнялось въ проступокъ. Мучитель по закону наказывалъ родившагося. Но Моисей не подчиняется губительному закону, спасенный сперва родителями, а потомъ и самими постановившими законъ; и кому по закону надлежало стараться объ его смерти, тѣ приложили все попеченіе, нетолько о жизни его, но и о жизни славной, обучая юношу всякой премудрости. Послѣ сего ставитъ онъ себя выше человѣческой почести, преименитѣе царскаго сана, признавъ болѣе могущественнымъ и царственнымъ, вмѣсто званія царскаго оруженосца, и вмѣсто царскихъ украшеній, имѣть право стать на стражѣ доб/с. 374/родѣтели и величаться ея велелѣпіемъ. Потомъ спасаетъ соплеменника, низлагаетъ же ударомъ Египтянина, подъ которыми въ нашемъ послѣдовательномъ обозрѣніи разумѣемъ мы врага и друга души. Послѣ этого преподавателемъ высокихъ уроковъ дѣлаетъ безмолвіе, и просвѣщаетъ умъ свѣтомъ, возсіявшимъ изъ купины. И тогда прилагаетъ стараніе и соплеменниковъ сдѣлать участниками въ дарованныхъ ему свыше благахъ. При этомъ представилъ сугубое доказательство силы, карательное въ разнообразныхъ одна за другою послѣдовавшихъ казняхъ врагамъ, и благодѣтельное соплеменникамъ. Пѣшимъ переводитъ черезъ море многочисленный народъ, не отрядъ кораблей приготовивъ для себя, но въ Израильтянахъ для плаванія оснастивъ вѣру. Немокренною дѣлаетъ для Евреевъ глубину, а для Египтянъ море — моремъ. Воспѣлъ и побѣдную пѣснь, и путеводимъ былъ столпомъ, озаряемъ небеснымъ огнемъ, устроялъ свою трапезу изъ снѣди, подаваемой свыше, утолялъ жажду камнемъ, воздѣвалъ руки на погибель Амаликитянъ; и къ горѣ приступаетъ, услышалъ звукъ трубы, входитъ и во мракъ, приблизился къ Божію естеству, пребывалъ въ горней скиніи, придалъ благолѣпіе священству, устроилъ скинію, исправилъ жизнь законами, напослѣдокъ, по сказанному, преуспѣлъ въ войнахъ. При концѣ своихъ преспѣяній, /с. 375/ при помощи священства наказалъ непотребство; ибо сіе далъ разумѣть гнѣвъ Финееса, обнаруженный имъ противъ страсти.

Въ заключеніе всего этого восходитъ на гору упокоенія, не сходитъ на дольнюю землю, къ которой по обѣтованію обращалъ взоры стоявшій долу народъ, не вкушаетъ болѣе земной пищи помышлявшій о снѣди дождимой свыше, но пребывая выспрь на самой вершинѣ горы, какъ свѣдущій какой ваятель, преобразивъ себя въ полное изваяніе жизни, въ заключеніе произведенія со тщательностію прилагаетъ, не конецъ, но вѣнецъ дѣлу всему. Ибо чтó говоритъ о немъ исторія? Скончася Моисей, рабъ Господень, словомъ Господнимъ, и не увѣда никтоже погребенія его; и не отемнѣстѣ очи его, и не истлѣло лице его (Втор. 34, 5. 7.).

А изъ сего научаемся, что за столь многія преспѣянія удостоивается тогда этого высокаго имени — чтобы называться рабомъ Божіимъ, чтó значитъ тоже, какъ и сказать: онъ сталъ совершеннѣе всякаго. Ибо никто не возможетъ служить Богу, развѣ только тотъ, кто всѣхъ совершеннѣйшимъ содѣлался въ мірѣ. У Моисея и конецъ добродѣтельной жизни совершился словомъ Господнимъ. Исторія называетъ оный кончиною, кончиною живою, за которою не слѣдуетъ погребеніе, не насыпанутъ могильнаго холма, не оказывается поте/с. 376/мнѣнія въ очахъ и истлѣнія въ лицѣ. Итакъ чему же научаемся сказаннымъ? Одинъ конецъ имѣть въ виду въ продолженіе жизни, — чтобы за содѣланное нами въ жизни быть названу рабомъ Божіимъ. Ибо, когда преодолѣешь всѣхъ враговъ, Египтянина, Амаликитянина, Идумея, Мадіанитянина, перейдешь чрезъ воду, озаришься облакомъ, усладишься древомъ, испіешь отъ камня и вкусишь пищи свыше, чистотою и невинностію положишь путь къ восхожденію на гору, и бывъ тамъ, посвященъ будешь въ Божественное таинство при звукѣ трубъ, въ неудобозримомъ мракѣ приближишься вѣрою къ Богу, тамъ обученный таинствамъ скиніи и изучившій санъ священства; когда содѣлаешься каменосѣчцемъ сердца своего, чтобы на скрижаляхъ его Богомъ могли быть начертаны словеса Божіи; когда уничтожишь золотой кумиръ, то есть, изгладишь изъ жизни похоть любостяжанія; когда столько возвысишься, что содѣлаешься непреоборимымъ для Валаамова волхвованія (а слыша о волхвованіи, разумѣй многоразличную прелесть этой жизни, отъ которой люди, какъ бы напоенные изъ какой-то киркениной чаши, вышедши изъ собственнаго своего естества, превращаются въ видъ безсловесныхъ); когда совершится все это, и прозябнетъ въ тебѣ жезлъ священства, не всасывая въ себя для прозябенія никакой земной влаги, но самъ въ себѣ заключая силу /с. 377/ плодоношенія, и именно принесеніе въ плодъ орѣха, у котораго первое, чтó въ немъ представляется, горько и твердо, но содержащееся въ этомъ сладко и годно въ пищу; когда все возстающее противъ твоего достоинства, приведешь въ уничтоженіе, какъ Даѳана, поглощеннаго землею, или истребишь огнемъ, какъ Корея: тогда приблизишься къ концу; концемъ же называю то, ради чего все дѣлается. Какъ напримѣръ: конецъ земледѣлія — вкушеніе плодовъ; конецъ постройки дома — обитаніе въ домѣ; конецъ торговли — богатство; конецъ трудовъ подвижническихъ — вѣнецъ: такъ и конецъ высокаго житія — называться рабомъ Божіимъ, подъ чѣмъ разумѣется также и то, чтобы не имѣть надъ собою могильной насыпи, то есть, сдѣлать жизнь не влекущею за собой дурныхъ послѣдствій.

Но Писаніе сказываетъ другій признакъ сего рабства, — непотемнѣніе очей и неистлѣніе лица. Ибо оку, которое всегда во свѣтѣ, какъ отемнѣть отъ тмы, которой оно чуждается? И кто во всю жизнь преуспѣвалъ въ нетлѣніи, тотъ, конечно, не пріемлетъ въ себя никакого тлѣнія. Ибо кто дѣйствительно созданъ по образу Божію, и не измѣнилъ въ себѣ ни одной Божественной черты; тотъ носитъ въ себѣ сіи признаки, и подобіемъ во всемъ соотвѣтствуетъ первообразу, нетлѣніемъ, не/с. 378/измѣняемостію и отсутствіемъ всякой примѣси порока украшая свою душу.

Вотъ тебѣ, человѣкъ Божій, Кесарій, предлагается краткое сіе наше слово о совершенствѣ жизни добродѣтельной, изобразившее жизнь великаго Моисея, какъ нѣкій въ лицахъ первообразъ красоты, съ котораго и мы, каждый порознь, подражаніемъ симъ упражненіямъ, можемъ изображать въ себѣ очертаніе показанной намъ красоты. Что Моисей преуспѣлъ въ возможномъ совершенствѣ, въ этомъ найдется ли для насъ какой свидѣтель, достовѣрнѣйшій Божія слова, которое говоритъ ему: вѣмъ тя паче всѣхъ (Исх. 33, 12.). И то, что Самимъ Богомъ наименованъ онъ другомъ Божіимъ, и, что, желая лучше погибнуть со всѣми, если Богъ и имъ по благоволенію не окажетъ помилованія за все, въ чемъ согрѣшили, остановилъ гнѣвъ на Израильтянъ, потому что Богъ измѣнилъ опредѣленіе Свое, чтобы не огорчить друга, — и это и все сему подобное служитъ яснымъ свидѣтельствомъ и доказательствомъ того, что жизнь Моисея достигла самаго крайняго предѣла совершенства.

Итакъ, поелику вопросъ у насъ былъ о томъ, чтó такое совершенство въ добродѣтельномъ житіи; а по сказанному совершенство сіе найдено: то остается тебѣ, доблестный, имѣть предъ очами этотъ образецъ, и чтó усмотрѣно при высшемъ взглядѣ на сказанное /с. 379/ исторически, примѣнивъ это къ собственной жизни, стараться о томъ, чтобы познаннымъ быть отъ Бога и содѣлаться другомъ Божіимъ. Ибо вотъ въ подлинномъ смыслѣ совершенство — не раболѣпно, не по страху наказанія удаляться отъ порочной жизни, и не по надеждѣ наградъ дѣлать добро, съ какими нибудь условіями и договорами торгуя добродѣтельною жизнію; но теряя изъ вида все, даже чтó по обѣтованіямъ соблюдается надеждѣ, одно только почитать для себя страшнымъ — лишиться Божіей дружбы, и одно только признавать драгоцѣннымъ и вожделѣннымъ — содѣлаться Божіимъ другомъ, чтó, по моему разсужденію, и есть совершенство жизни. Но чтó можетъ быть найдено тобою твоимъ умомъ, превознесеннымъ къ болѣе велелѣпному и Божественному, найдется же и многихъ.....; то, безъ сомнѣнія, будетъ общею пользою для всѣхъ о Христѣ Іисусѣ Господѣ нашемъ, Которому слава и держава во вѣки, аминь.

Примѣчаніе:
(б) Точнѣе: взирая на аналогію смысла.

Источникъ: Творенія святаго Григорія Нисскаго. Часть первая. — М.: Типографія В. Готье, 1861. — С. 258-379. (Творенія святыхъ отцевъ въ русскомъ переводѣ, издаваемыя при Московской Духовной Академіи, Томъ 37.)

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.