Церковный календарь
Новости


2018-10-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Отрицаніе вмѣсто утвержденія (1992)
2018-10-14 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 103-й (14 марта 1918 г.)
2018-10-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 5-я (1922)
2018-10-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 4-я (1922)
2018-10-13 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Пятьдесятъ лѣтъ жизни Зарубежной Церкви (1992)
2018-10-13 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Измѣна Православію путемъ календаря (1992)
2018-10-12 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Тайна беззаконія въ дѣйствіи (1992)
2018-10-12 / russportal
Опредѣленіе Архіер. Собора РПЦЗ отъ 13/26 октября 1953 г. (1992)
2018-10-11 / russportal
Преп. Ѳеодоръ Студитъ. Письмо къ Григорію мірянину (1908)
2018-10-11 / russportal
Преп. Ѳеодоръ Студитъ. Письмо къ Василію патрицію (1908)
2018-10-11 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 3-я (1922)
2018-10-11 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 2-я (1922)
2018-10-11 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). О постановленіяхъ II Ватиканскаго собора (1992)
2018-10-11 / russportal
Епископъ Григорій (Граббе). Докладъ о положеніи экуменизма (1992)
2018-10-10 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Соврем. экуменическое обновленчество (1992)
2018-10-10 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 102-е (12 марта 1918 г.)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 16 октября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Творенія святыхъ отцовъ и учителей Церкви

Свт. Григорій Богословъ († 389 г.)

Свт. Григорій Богословъ (Назіанзенъ), архіеп. Константинопольскій, великій отецъ Церкви и вселенскій учитель. Родился ок. 329 г. въ Аріанзѣ (въ Каппадокіи). Въ раннемъ дѣтствѣ св. Григорій видѣлъ сонъ, предуказывавшій ему путь послѣдующей жизни: цѣломудріе и чистота въ образѣ прекрасныхъ дѣвъ явились ему, приглашая слѣдовать за собою. Среднее образованіе получилъ въ Кесаріи Каппадокійской. Послѣ этого продолжилъ образованіе въ Кесаріи Палестинской, Александріи и Аѳинахъ. Въ Аѳинахъ подружился со свт. Василіемъ Великимъ, причемъ два друга «знали лишь два пути — въ школу и христіанскую церковь» Ок. 357 г. покинулъ Аѳины и черезъ Константинополь прибылъ на родину, гдѣ принялъ св. крещеніе. Въ 359 г. въ день Рождества Христова былъ посвященъ во пресвитера своимъ отцомъ, Григоріемъ старшимъ, еп. Назіанза. Свт. Василій Великій, уже еп. Кесарійскій, почти насильно посвятилъ св. Григорія во епископа для мѣстечка Сасимъ. Послѣ смерти родныхъ, стремясь къ подвижничеству, удаляется въ Селевкію въ монастырь св. Ѳеклы. Изъ Селевкіи св. Григорій вызывается православными въ Константинополь для защиты св. Православія, гонимаго аріанами. Въ маѣ 381 г., когда по волѣ имп. Ѳеодосія, былъ созванъ 2-й Вселенскій Соборъ, св. Григорій, согласно желанію императора и народа, былъ избранъ на праздную каѳедру константинопольскаго епископа. Отцы собора утвердили это избраніе. Вскорѣ несогласія между нимъ и отцами собора (гл. образомъ изъ-за мѣръ по искорененію мелетіанскаго раскола), заставили свт. Григорія удалиться на родину, гдѣ онъ проводилъ время въ уединеніи, занимаясь литературными трудами. Здѣсь онъ мирно скончался въ 389 г. Сочиненія свт. Григорія раздѣляются на три группы: 45 словъ, 243 письма и собраніе стихотвореній. Характеръ его сочиненій, по-преимуществу, нравственно-догматическій и пастырелогическій. Слова и нѣкоторыя письма свт. Григорія имѣли большое вліяніе на выясненіе православнаго ученія о Пресвятой Троицѣ и о Лицѣ Господа Іисуса Христа. Память свт. Григорія Богослова — 25 января (7 февраля) и 30 января (12 февраля).

Творенія свт. Григорія Богослова

ТВОРЕНІЯ СВЯТЫХЪ ОТЦЕВЪ ВЪ РУССКОМЪ ПЕРЕВОДѢ,
издаваемыя при Московской Духовной Академіи, Томъ 1-й.

ТВОРЕНІЯ ИЖЕ ВО СВЯТЫХЪ ОТЦА НАШЕГО ГРИГОРІЯ БОГОСЛОВА, АРХІЕПИСКОПА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКАГО.
(Часть 1-я. Изданіе 1-е. М., 1843).

СЛОВО 3,
въ которомъ Григорій Богословъ оправдываетъ удаленіе свое въ Понтъ, по рукоположеніи въ пресвитера, и потомъ возвращеніе оттуда; также учитъ, какъ важенъ санъ священства, и каковъ долженъ быть епископъ.

Я побѣжденъ, и признаю надъ собою побѣду. Повинухся Господеви и умолихъ Его (Пс. 36, 7). Такъ да начнетъ слово мое блаженнѣйшій Давидъ, или, лучше сказать, Вѣщавшій въ Давидѣ и еще донынѣ чрезъ него Вѣщающій! Ибо для начинающаго всякое слово и дѣло самый лучшій порядокъ — и начинать Богомъ, и оканчивать Богомъ.

О причинѣ-же моего прежняго противленія и малодушія, по которому я удалихся бѣгая, и водворихся (Пс. 54, 8) на не малое время вдали отъ васъ, можетъ быть и желавшихъ моего пребыванія у васъ, а равно и о причинѣ настоящей моей покорности и перемѣны, по которой я самъ возвратился къ вамъ, пусть всякій говоритъ и думаетъ по своему: такъ какъ одинъ ненавидитъ, а другой любитъ; иный не извиняетъ, а другой даже одоб/с. 17/ряетъ меня. Людямъ всего пріятнѣе разсуждать о чужихъ дѣлахъ, особливо, если увлекаются или благорасположеніемъ, или ненавистію; въ какомъ случаѣ всего чаще и скрывается отъ нихъ истина. Но я, отложивъ стыдъ, представлю истину, и для обѣихъ сторонъ, то-есть для обвиняющихъ меня и для защищающихъ усердно, буду правдивымъ посредникомъ, самъ себя въ иномъ обвиняя, а въ иномъ оправдывая. И чтобы слово мое шло въ надлежащемъ порядкѣ, скажу сперва о томъ, что было со мною прежде — о моей боязливости. Ибо не могу снести, чтобы мною соблазнялись нѣкоторые изъ наблюдающихъ тщательно за всѣми моими поступками, правильны ли они, или нѣтъ (такъ какъ Богу угодно, чтобы и я значилъ нѣчто для Христіанъ); а соблазнившихся, если найдутся таковые, уврачую симъ защитительнымъ словомъ. Всего лучше не полагать другимъ преткновенія или соблазна, не погрѣшая и даже не подавая подозрѣнія, сколько сіе возможно, и сколько достанетъ силъ ума; потому что знаемъ, какое неизбѣжное и тяжкое наказаніе опредѣлилъ Неложный (Тит. 1, 2) соблазнившимъ и единаго отъ малыхъ. Но я подвергся сему, братія, не по невѣдѣнію и недоразумѣнію; напротивъ того (похвалюсь, хотя нѣсколько), по другимъ причинамъ, а не потому, чтобы презиралъ Божіи законы и повелѣнія.

Какъ въ тѣлѣ иное начальствуетъ и какъ-бы предсѣдательствуетъ, а иное состоитъ подъ начальствомъ и управленіемъ: такъ и въ Церквахъ (по закону ли справедливости, воздающей по достоинству, или по закону Промысла, все связующаго), Богъ поста/с. 18/новилъ, чтобы одни, для кого сіе полезнѣе, словомъ и дѣломъ направляемые къ своему долгу, оставались пасомыми и подначальными; а другіе, стоящіе выше прочихъ по добродѣтели и близости къ Богу, были пастырями и учителями къ совершенію Церкви, и имѣли къ другимъ такое-же отношеніе, какое душа къ тѣлу и умъ къ душѣ, дабы то и другое, недостаточное и избыточествующее, будучи, подобно тѣлеснымъ членамъ, соединено и сопряжено въ одинъ составъ, совокуплено и связано союзомъ Духа, представляло одно тѣло, совершенное и истинно достойное самого Христа — нашей Главы. Посему не думаю, чтобы безначаліе и безпорядокъ были полезнѣе порядка и начальства, какъ для всего прочаго, такъ и для людей; напротивъ того, всего менѣе полезны они людямъ, которымъ угрожаетъ опасность въ важнѣйшемъ. Для нихъ, если не соблюдутъ перваго требованія разума, чтобы не грѣшить, важно второе, чтобы согрѣшившіе возвращаемы были на истинный путь. А поелику хорошо и справедливо быть начальникамъ и подначальнымъ; то, по моему мнѣнію, равно худо и въ одинакой мѣрѣ противно порядку, какъ всѣмъ желать начальства, такъ и никому не принимать онаго на себя. Когда бы всѣ стали избѣгать сего начальствованія или, правильнѣе назвать, служенія; тогда бы прекрасной полнотѣ Церкви не доставало значительнѣйшаго, и она не была-бы уже прекрасною. Притомъ, гдѣ и кѣмъ совершалось бы у насъ таинственное и горѣ возводящее Богослуженіе, которое у насъ всего превосходнѣе и досточтимѣе, если-бы не было ни Царя, ни Князя, ни Священства, ни Жертвы /с. 19/ (Ос. 3, 4), ни всего того, чего, какъ важнѣйшаго, были лишены непокоривые древле, въ наказаніе за великія преступленія? Съ другой стороны нимало не странно и не внѣ порядка, что многіе богомудрые изъ подначальныхъ восходятъ на степень начальника; сіе не вопреки правиламъ, какія предписываетъ любомудріе, и не предосудительно; равно какъ и то, что искусному корабельщику даютъ управлять корабельнымъ носомъ, а тому, кто, управляя носомъ, умѣетъ наблюдать вѣтры, повѣряютъ кормило; или (если угодно еще) мужественный воинъ дѣлается начальникомъ отряда, а хорошему начальнику отряда поручается все войско и распоряженіе всѣми военными дѣлами.

И я не степени сана устыдился, желая высшей, что можетъ-быть подумаетъ иный изъ людей ни къ чему негодныхъ и злыхъ, которые судятъ о другихъ по собственнымъ своимъ страстямъ. Я не такъ мало разумѣю и Божіе величіе и человѣческую низость, чтобы для всякаго сотвореннаго естества не признавать великимъ дѣломъ — хотя сколько-нибудь приближаться къ Богу, Который единъ всего свѣтозарнѣе, всего славнѣе, и превосходитъ чистотою всякую веществениую и невещественную природу.

Итакъ что-же со мною произошло? Какая была причина моего непослушанія? Многимъ казалось, что я былъ тогда самъ не въ себѣ, сдѣлался совершенно инымъ человѣкомъ, а не какимъ меня знали, противился и упорствовалъ больше, нежели сколько было позволительно. Посему выслушайте тому причины вы, которымъ давно желательно ихъ знать.

/с. 20/ Особенно пораженъ я былъ неожиданностію, подобно человѣку, поражаемому внезапнымъ громомъ, не собрался съ мыслями: и потому преступилъ скромность, къ которой пріучалъ себя всю жизнь. Потомъ овладѣла мною какая-то привязанность ко благу безмолвія и уединенія. Любя его съ самого начала, сколько едва-ли любилъ кто другой изъ занимающихся науками, въ важнѣйшихъ и опаснѣйшихъ для меня обстоятельствахъ давъ Богу обѣтъ безмолвной жизни, даже коснувшись уже оной, какъ находившійся въ преддверіи, и, по извѣданіи, воспылавшій большимъ желаніемъ, я не вынесъ принужденія, не допустилъ ввергнуть себя въ мятежи и насильно отвлечь отъ такой жизни, какъ-бы отъ священнаго убѣжища. Мнѣ казалось, что всего лучше, замкнувъ какъ-бы чувства, отрѣшившись отъ плоти и міра, собравшись въ самото себя, безъ крайней нужды не касаясь ни до чего человѣческаго, бесѣдуя съ самимъ собою и съ Богомъ, жить превыше видимаго и носить въ себѣ божественные образы, всегда чистые и несмѣшенные съ земными и обманчивыми напечатлѣніями, быть и непрестанно дѣлаться истинно чистымъ зерцаломъ Бога и божественнаго, пріобрѣтать ко свѣту свѣтъ — къ менѣе ясному лучезарнѣйшій, пожинать уже упованіемъ блага будущаго вѣка, сожительствовать съ Ангелами и, находясь еще на землѣ, оставлять землю и быть возносиму Духомъ горѣ. Если кто изъ васъ объятъ сею любовію; то пойметъ, что говорю, и извинитъ тогдашнее состояніе моего духа. Но слова мои не убѣдятъ можетъ-быть многихъ, именно всѣхъ тѣхъ, кому смѣшнымъ кажет/с. 21/ся сей родъ жизни, къ которому они не расположены или по собственному неразумію, или потому что иные проходятъ его недостойно; подкрѣпляемые завистію, также злонравіемъ и поползновеніемъ многихъ на худшее, они и хорошее именуютъ худымъ, любомудріе называютъ тщеславіемъ. А отъ-сего непремѣнно погрѣшаютъ въ одномъ изъ двухъ, — или дѣлаютъ зло, или не вѣрятъ добру.

Сверхъ сего произошло со мною еще нѣчто (открою предъ вами всю мою тайну): не знаю, благородно-ли это, или нѣтъ; однако же такъ было. Мнѣ стыдно было за другихъ, которые, будучи ничѣмъ не лучше прочихъ (если еще не хуже), съ неумытыми, какъ говорится, руками, съ нечистыми душами берутся за святѣйшее дѣло, и прежде нежели сдѣлались достойными приступить къ священству, врываются во святилище, тѣснятся и толкаются вокругъ святой трапезы, какъ-бы почитая сей санъ не образцемъ добродѣтели, а средствомъ къ пропитанію, не служеніемъ, подлежащимъ отвѣтственности, но начальствомъ, не дающимъ отчета. И такіе люди, скудные благочестіемъ, жалкіе въ самомъ блескѣ своемъ, едва-ли не многочисленнѣе тѣхъ, надъ кѣмъ они начальствуютъ; такъ что, съ продолженіемъ времени и сего зла, не останется, какъ думаю, надъ кѣмъ имъ и начальствовать, — когда всѣ будутъ учить, вмѣсто того, чтобы, какъ говоритъ Божіе обѣтованіе, быть научеными Богомъ (Ис. 54, 13); всѣ станутъ пророчествовать, и, по древнему сказанію, по древней притчѣ, будетъ и Саулъ во пророцѣхъ (1 Цар. 10, 11). Иные пороки по временамъ то /с. 22/ усиливались, то прекращались; но ничего никогда, и нынѣ и прежде, не бывало въ такомъ множествѣ, въ какомъ нынѣ у Христіанъ сіи постыдныя дѣла и грѣхи. Но ежели не въ нашихъ силахъ остановить стремленіе зла; то по крайней мѣрѣ ненавидѣть и стыдиться его есть не послѣдняя степень благочестія.

Но вотъ послѣдняя причина, которая важнѣе приведенныхъ; ибо касаюсь уже главнѣйшаго въ словѣ, и не солгу (что было бы и непозволительно разсуждающему о такомъ предметѣ): я не думалъ, и теперь не думаю, чтобы одно и тоже значило — водить стадо овецъ или воловъ, и управлять человѣческими душами. Тамъ достаточно и того, чтобы волы или овцы сдѣлались самыми откормленными и тучными. А на сей конецъ пасущій ихъ будетъ выбирать мѣста, обильныя водою и злачныя, перегонять стада съ одного пастбища на другое, давать имъ отдыхъ, поднимать съ мѣста и собирать, иныхъ жезломъ, а большую часть свирѣлью. У пастыря овецъ и воловъ нѣтъ другаго дѣла, развѣ иногда придется ему повоевать немного съ волками и присмотрѣть за больнымъ скотомъ. Всего же больше озабочиваютъ его дубъ, тѣнь, свирѣли и то, чтобы полежать на прекрасной травѣ, у студеной воды подъ вѣтеркомъ устроить на время изъ зелени ложе, иногда съ стаканомъ въ рукѣ пропѣть любовную пѣснь, поговорить съ волами или овцами, и изъ нихъ же, чтó пожирнѣе, съѣсть или продать. А о добродѣтели овецъ или воловъ никто никогда не позаботится. Ибо что у нихъ за добродѣтель? И кто изъ пастуховъ предпочиталъ собст/с. 23/венному удовольствію полезное для стада? Но человѣку, который съ трудомъ умѣетъ быть подъ начальствомъ, еще, кажется, гораздо труднѣе умѣть начальствовать надъ людьми, особенно имѣть такое начальство, каково наше, которое основывается на Божіемъ законѣ и возводитъ къ Богу, въ которомъ чѣмъ больше высоты и достоинства, тѣмъ больше опасности даже для имѣющаго умъ. И онъ, во-первыхъ, подобно серебру и золоту обращаясь всюду, во всякомъ обстоятельствѣ и дѣлѣ не долженъ звучать, какъ поддѣльная и нечистая монета, не долженъ нисколько содержать въ себѣ вещества худшаго, которое бы требовало сильнѣйшаго огня. Иначе тѣмъ большее произойдетъ зло, чѣмъ надъ большимъ числомъ людей будетъ онъ начальствовать; потому что порокъ, распространяющійся во многихъ, значительнѣе порока, остановившагося на одномъ. И не такъ удобно ткань принимаетъ въ себя невыводимую краску, и близкія вещи занимаютъ одна отъ другой зловоніе или благовоніе, не такъ быстро разливается въ воздухѣ, и изъ воздуха сообщается животнымъ какое-нибудь вредное испареніе, производящее заразу и называемое заразою; какъ подчиненные въ скорѣйшемъ обыкновенно времени принимаютъ въ себя пороки начальника, и даже пороки гораздо легче, нежели противное пороку — добродѣтель. Въ семъ порокъ и беретъ особенно верхъ надъ добродѣтелію. И я всего болѣе скорблю при мысли, что порокъ есть дѣло удобно возбуждающее къ соревнованію и безъ труда исполняемое, что всего легче сдѣлаться порочнымъ, хотя-бы никто насъ въ томъ не руковод/с. 24/ствовалъ; напротивъ того стяжаніе добродѣтели есть дѣло рѣдкое и трудное, хотя бы и многое къ ней влекло и побуждало. Сію самую мысль, какъ думаю, имѣлъ и блаженнѣйшій Аггей, когда приведенъ былъ къ сему чудному и весьма вѣрному изображенію: Вопросите іереевъ о законѣ, говоритъ онъ: священное мясо, прикоснувшееся въ ризѣ къ какому-нибудь яству или питію, или сосуду, освятитъ ли тотчасъ, чтó къ нему приблизилось? И когда іереи сказали: нѣтъ; вопросите еще, говоритъ: когда что-либо прикоснется къ нечистой вещи, не тотчасъ ли приметъ въ себя скверну? На сіе они сказали: приметъ, и по причинѣ сообщенія не будетъ уже чистымъ (Агг. 2, 13. 14). Что значитъ сіе? То-же, что и я говорю. Добродѣтель не удобопріемлема для человѣческой природы, какъ и огонь для влажнаго вещества; но большая часть людей готовы и способны принимать въ себя худое, подобно тростнику, который, по сухости своей, легко воспламеняется и сгараетъ при вѣтрѣ отъ искры. Ибо всякій скорѣе принимаетъ въ себя въ большей мѣрѣ малый порокъ, нежели высокую добродѣтель въ малой мѣрѣ. Такъ небольшое количество полыни тотчасъ сообщаетъ горечь свою меду, а медъ и въ двойной мѣрѣ не сообщаетъ полыни своей сладости. Выдерни малый камень; онъ повлечетъ за собою всю рѣку на открытое мѣсто; удержать же и преградить ее едва возможетъ самая твердая плотина.

Итакъ первое, чего изъ сказаннаго нами бояться должно, есть то, чтобы намъ не оказаться худыми живописцами чудной добродѣтели, особенно-же не/с. 25/годнымъ подлинникомъ для другихъ живописцевъ, можетъ быть и не худыхъ, но многихъ, или чтобы намъ не подойдти подъ пословицу: беремся лечить другихъ, а сами покрыты струпами. Во-вторыхъ, если-бы кто изъ насъ сохранилъ себя, даже сколько можно болѣе, чистымъ отъ всякаго грѣха; то не знаю еще, достаточно ли и сего готовящемуся учить другихъ добродѣтели. Кому ввѣрено сіе, тотъ не только не долженъ быть порочнымъ (симъ гнушаются и многіе изъ подчиненныхъ ему); но долженъ отличаться добродѣтелію, по заповѣди, повелѣвающей уклониться отъ зла и сотворить благо (Пс. 36, 27). Онъ обязанъ не только изглаждать въ душѣ своей худые образы, но и напечатлѣвать лучшіе, чтобы ему превосходить другихъ добродѣтелію больше, нежели сколько онъ выше ихъ достоинствомъ. Онъ долженъ не знать даже мѣры въ добрѣ и въ восхожденіи къ совершенству, почитать не столько прибылію то, что пріобрѣтено, сколько потерею то, что не достигнуто, пройденное же обращать всегда въ ступень къ высшему, и не высоко думать о себѣ, если и многихъ превосходитъ, но признавать урономъ, если не соотвѣтствуетъ въ чемъ сану. Ему должно измѣрять успѣхи свои заповѣдію, а не примѣромъ ближнихъ (порочны ли они, или успѣваютъ нѣсколько въ добродѣтели), не взвѣшивать на малыхъ вѣсахъ добродѣтель, какою обязаны мы Великому, отъ Котораго все, и для Котораго все, не думать, что всѣмъ прилично одно и тоже; такъ какъ не у всѣхъ одинъ и тотъ-же возрастъ, однѣ и тѣ-же черты лица; не одинакова природа животныхъ, не одина/с. 26/ковы качества земли, красота и величіе свѣтилъ. Напротивъ того, должно почитать порокомъ въ частномъ человѣкѣ то, что произведено имъ худаго, заслуживаетъ наказаніе и строго истязуется самымъ закономъ, а въ начальникѣ и предстоятелѣ даже то, что онъ не достигъ возможнаго совершенства и не преуспѣваетъ непрестанно въ добрѣ; потому что ему надобно превосходствомъ своей добродѣтели привлекать народъ къ порядку, и не силою обуздывать, но доводить до порядка убѣжденіемъ. Ибо все, что дѣлается недобровольно, кромѣ того, что оно насильственно и не похвально, еще и не прочно. Вынужденное, подобно растенію, насильно согнутому руками, какъ скоро бываетъ оставлено на волѣ, обыкновенно возвращается въ прежнее свое положеніе. Напротивъ того, что дѣлается по свободному произволенію, то, какъ скрѣпляемое узами сердечнаго расположенія, и весьма законно и вмѣстѣ надежно. Посему законъ нашъ и Самъ Законоположникъ особенно повелѣваетъ пасти стадо не нуждею, но волею (1 Петр. 5, 2).

Положимъ даже, что иный непороченъ и взошелъ на самый верхъ добродѣтели; все еще не вижу, какимъ запасшися знаніемъ, на какую понадѣявшись силу, отважится онъ на такое начальство. Ибо править человѣкомъ, самымъ хитрымъ и измѣнчивымъ животнымъ, по моему мнѣнію, дѣйствительно есть искуство изъ искуствъ, и наука изъ наукъ. Въ чемъ всякій можетъ удостовѣриться, если врачеваніе душъ сравнитъ съ леченіемъ тѣлъ, извѣдаетъ, сколько трудно послѣднее, и разберетъ, сколько наше врачеваніе еще труднѣе, а вмѣстѣ и предпочтитель/с. 27/нѣе, и по свойству врачуемаго, и по силѣ знанія, и по цѣли врачеванія. Одно трудится надъ тѣлами, надъ веществомъ бреннымъ и стремящимся долу, надъ веществомъ, которое непремѣнно разрушится и подвергнется своей участи, хотя теперь, съ помощію искуства, и преодолѣется произшедшее въ немъ разстройство; ибо тѣло, уступивъ природѣ и не выходя изъ своихъ предѣловъ, будетъ разрушено или болѣзнію или временемъ. А другое печется о душѣ, которая произошла отъ Бога и божественна, которая причастна горняго благородства, и къ нему поспѣшаетъ, хотя и сопряжена съ худшимъ (можетъ быть, и по другимъ причинамъ, какія извѣстны единому Богу, сопрягшему ее съ тѣломъ, и развѣ еще тому, кто самимъ Богомъ наученъ таковымъ тайнамъ, но сколько знаемъ — я и подобные мнѣ люди) для двухъ слѣдующихъ цѣлей. Во-первыхъ, чтобы душа могла наслѣдовать горнюю славу за подвигъ и за борьбу съ дольнимъ, и, бывъ здѣсь искушена ими, какъ золото огнемъ, получила уповаемое въ награду за добродѣтель, а не только какъ даръ Божій. И конечно въ томъ верхъ благости Божіей, что добро содѣлано и нашею собственностію, не только всѣяно въ насъ съ естествомъ, но воздѣлывается также нашимъ произволеніемъ и движеніями свободы преклонной на ту и другую сторону. Во-вторыхъ, чтобы душа могла и худшее, постепенно отрѣшая отъ дебелости, привлекать къ себѣ и возводить горѣ, чтобы она, ставъ руководительницею для служебнаго вещества, и обративъ его въ сослужебное Богу, была для тѣла тѣмъ-же, чѣмъ Богъ для души.

/с. 28/ Врачующій тѣло принимаетъ во вниманіе мѣсто, случай, возрастъ, время года и тому подобное, даетъ лекарства, предписываетъ образъ жизни, предостерегаетъ отъ вреднаго, чтобы прихоти больнаго не воспрепятствовали искуству; иногда-же, когда и надъ кѣмъ нужно, употребляетъ прижиганія, рѣзаніе и другіе еще болѣе жестокіе способы леченія. Хотя все сіе оказывается очень труднымъ и тяжелымъ, однакоже не столько, какъ наблюдать и врачевать нравы, страсти, поведеніе, свободное произволеніе и все въ насъ тому подобное, исторгать, что прирасло къ намъ звѣрскаго и дикаго, а на мѣсто сего вводить и укоренять все, что есть кроткаго и благороднаго, установлять надлежащее отношеніе между душею и тѣломъ, не попуская, чтобы лучшее управлялось худшимъ, чтó было-бы величайшею несправедливостію, но низшее по природѣ подчиняя начальственному и владычественному, какъ безъ сомнѣнія требуетъ Божій законъ, прекрасно постановленный для всего творенія, и видимаго и сверхчувственнаго.

Въ разсужденіи всего изчисленнаго мною примѣчаю еще и то, что охраняемое врачемъ тѣло, каково есть по своей природѣ, таковымъ и остается, само-же собою ни мало не злоумышляетъ и не ухищряется противъ средствъ, употребляемыхъ искуствомъ; напротивъ того, врачебное искуство владѣетъ веществомъ, развѣ иногда произойдетъ какой либо временный безпорядокъ отъ воли больнаго, чтó впрочемъ не трудно предотвратить и пресѣчь. А въ насъ мудрованіе, самолюбіе и то, что неумѣемъ и не терпимъ легко уступать надъ собою по/с. 29/бѣду, служатъ величайшимъ препятствіемъ къ добродѣтели, и составляютъ какъ-бы ополченіе противъ тѣхъ, которые подаютъ намъ помощь. Сколько надлежало-бы прилагать старанія, чтобы открыть врачующимъ болѣзнь, столько употребляемъ усилія, чтобы избѣжать врачеванія. Мы храбры противъ самихъ себя и искусны ко вреду своего здравія. То рабски скрадываемъ грѣхъ, утаевая его во глубинѣ души, какъ нѣкоторый загноившійся и злокачественный струпъ, какъ будто, сокрывши отъ людей, сокроемъ и отъ великаго ока и суда Божія; то подъ различными предлогами извиняемъ въ себѣ грѣхи, и придумываемъ оправданія своимъ страстямъ; то, заградивши слухъ, подобно аспиду глухому и затыкающему уши, принимаемъ всѣ мѣры, чтобы не слышать гласа обавающихъ (Пс. 57, 5. 6), и не пользоваться врачевствами мудрости, которыми исцѣляется душевный недугъ; то наконецъ (какъ поступаютъ болѣе смѣлые и храбрые изъ насъ) явно не стыдимся ни грѣха, ни врачующихъ грѣхъ, идемъ, какъ говорится, съ открытою головою на всякое беззаконіе. Какое разстройство ума! или какъ еще приличнѣе назвать такую болѣзнь! — Кого надлежало-бы любить, какъ благодѣтелей, гонимъ отъ себя, какъ враговъ, ненавидя обличающихъ во вратѣхъ (Агг. 2, 15), гнушаясь словомъ праведнымъ (Амос. 5, 10), и подобно тѣмъ, которые, терзая собственную плоть, думаютъ, что терзаютъ плоть ближнихъ, предполагаемъ нанести тѣмъ большій вредъ своимъ доброжелателямъ, чѣмъ больше зла сдѣлаемъ сами себѣ.

Посему-то полагаю, что наше врачебное искуство /с. 30/ гораздо труднѣе, а слѣдственно и предпочтительнѣе искуства врачевать тѣла; но оно труднѣе еще и потому, что послѣднее мало заглядываетъ въ глубь, болѣе-же занимается видимымъ: напротивъ того, наше врачеваніе и попеченіе все относится къ потаенному сердца человѣку (1 Петр. 3, 11), и наша брань — со врагомъ, внутрь насъ воюющимъ и противоборствующимъ, который, оружіемъ противъ насъ употребляя насъ-же самихъ (что всего ужаснѣе!), предаетъ насъ грѣховной смерти. А для сего намъ нужны: великая и совершенная вѣра, въ большей мѣрѣ Божіе содѣйствіе, но не въ малой также, какъ убѣжденъ я, и собственная наша ревность, выражаемая и дѣйствительно оказываемая словомъ и дѣломъ, если нужно, чтобы наши души, которыя для насъ всего предпочтительнѣе, хорошо были врачуемы, очищаемы и цѣнимы дороже всего.

Что-же касается до цѣли того и другаго врачеванія (намъ остается еще сличить ихъ въ семъ отношеніи); то цѣль одного, или сохранить здоровье и благосостояніе плоти, когда оно есть, или возвратить, когда оно утрачено, — хотя и не извѣстно, полезно-ли сіе, будетъ обладающему здоровьемъ. Ибо и противоположное сему часто приносило великую пользу, равно какъ нищета и богатство, слава и безславіе, униженіе и знатность, также все, что по природѣ своей занимаетъ средину, не преклоняясь ни на ту, ни на другую сторону, дѣлается лучшимъ и худшимъ по употребленію и произволу обладающихъ. Но цѣль другаго врачеванія — окрылить душу, исхитить изъ міра и предать Богу, сохранить образъ Божій, если цѣлъ, поддержать, /с. 31/ если въ опасности, обновить, если поврежденъ, вселить Христа въ сердца (Ефес. 3, 17) Духомъ; короче сказать: того, кто принадлежитъ къ горнему чину, содѣлать богомъ и причастникомъ горнаго блаженства. Сего хотятъ для насъ и пѣстунъ законъ, и посредствующіе между Христомъ и Закономъ Пророки, и Совершитель и конецъ духовнаго закона — Христосъ, и истощившее Себя Божество, и воспріятая плоть, и новое смѣшеніе — Богъ и человѣкъ — единый изъ Божества и человѣчества, и чрезъ Единаго то и другое. Для сего Богъ примѣсился къ плоти чрезъ посредство души, и далекое между собою совокуплено чрезъ сродство посредствующаго съ тѣмъ и другимъ; все соединилось во едино за всѣхъ и за единаго Праотца, — душа за душу преслушную, плоть за плоть покорившуюся душѣ и вмѣстѣ осужденную; Христосъ, непричастный грѣху и высшій грѣха, за Адама, бывшаго подъ грѣхомъ. Для сего ветхое замѣнено новымъ; страданіемъ воззванъ страдавшій; за каждый нашъ долгъ воздано особо Тѣмъ, Кто превыше насъ; и открылось новое таинство — человѣколюбивое Божіе смотрѣніе о падшемъ чрезъ непослушаніе. Для сего рожденіе и Дѣва, для сего ясли и Виѳлеемъ; рожденіе вмѣсто созданія, Дѣва вмѣсто жены, Виѳлеемъ вмѣсто Едема, ясли вмѣсто рая, малое и видимое вмѣсто великаго и сокровеннаго. Для сего Ангелы, славящіе Небеснаго, содѣлавшагося потомъ Земнымъ, пастыри, видящіе славу на Агнцѣ и Пастырѣ; звѣзда путеводствующая, волхвы покланяющіеся и приносящіе дары, чтобы прекратилось идолослуженіе. Для сего Іисусъ пріемлетъ крещеніе и свидѣтель/с. 32/ ство свыше, для сего постится, бываетъ искушаемъ и побѣждаетъ побѣдившаго. Для сего изгоняются демоны, исцѣляются болѣзни, и великое дѣло проповѣди поручается малымъ, и совершается ими. Для сего мятутся народы, и люди помышляютъ тщетное. Для сего древо за древо, и руки за руку; руки, мужественно распростертыя, за руку невоздержно простертую; руки пригвожденныя за руку своевольную, руки совокупляющія во едино концы міра за руку извергшую Адама. Для сего вознесеніе на крестъ за паденіе, желчь за вкушеніе, терновый вѣнецъ за худое владычество, смерть за смерть, тьма для свѣта, погребеніе за возвращеніе въ землю, воскресеніе для воскресенія. Все сіе было для насъ Божіимъ нѣкоторымъ дѣтоводительствомъ и врачеваніемъ нашей немощи, возвращающимъ ветхаго Адама туда, откуда онъ низпалъ, и приводящимъ къ древу жизни, отъ котораго удалилъ насъ плодъ древа познанія, безвременно и неблагоразумно вкушенный. Сего-то врачеванія служители и сотрудники — всѣ мы, предсѣдательствующіе предъ другими, мы, для которыхъ важно — знать и врачевать собственныя немощи и недуги, или вѣрнѣе сказать, это еще не столько важно (но меня заставила выразиться такъ порочность многихъ, находящихся съ семъ санѣ), — гораздо-же важнѣе — быть въ состояніи врачевать и искусно очищать другихъ, чтобы отъ сего была польза тѣмъ и другимъ, и имѣющимъ нужду во врачеваніи и поставленнымъ врачевать.

Сверхъ сего врачи тѣлъ должны переносить извѣстные намъ труды, бдѣнія, заботы и, какъ сказалъ /с. 33/ одинъ изъ ихъ мудрецовъ (а), — изъ чужихъ несчастій собирать себѣ скорби, иное дознавая и изобрѣтая сами, иное заимствуя и собирая у другихъ, они должны обращать сіе въ пользу требующихъ; и что ими найдено или избѣгнуто, не исключая и самыхъ малостей, для нихъ не маловажно, но признается имѣющимъ силу къ укрѣпленію здоровья, или къ отвращенію опасности. И для чего все сіе? Чтобы больше дней прожилъ на землѣ человѣкъ, и человѣкъ, можетъ быть, не полезный для общества, но самый негодный, которому, по его порочности, было-бы даже лучше давно умереть, и чрезъ то освободиться отъ порока, сего величайшаго недуга. Но положимъ, что онъ и добрый человѣкъ; долго-ли онъ будетъ жить? Ужели всегда? И что пріобрѣтетъ отъ здѣшней жизни? Желать разрѣшиться отъ нея, по моему мнѣнію, есть первое и вѣрнѣйшее благо, и свойственно человѣку подлинно здравомыслящему, и умному. Но намъ, когда мы въ опасности утратить спасеніе души, души блаженной и безсмертной, которая будетъ вѣчно или наказываема за порочность, или прославляема за добродѣтель, — какой предлежитъ подвигъ, и какія нужны свѣдѣнія, чтобы хорошо и другихъ уврачевать и самимъ уврачеваться, чтобы исправить образъ жизни и персть покорить духу! Ибо не одинаковы понятія и стремленія у мужчины и женщины, у старости и юности, у нищеты и богатства, у веселаго и печальнаго, у больнаго и здороваго, у на/с. 34/чальниковъ и подчиненныхъ, у мудрыхъ и невѣждъ, у робкихъ и смѣлыхъ, у гнѣвливыхъ и кроткихъ, у стоящихъ твердо и падающихъ. А если еще разберемъ подробнѣе: то какое различіе между вступившими въ супружество и безбрачными! И у послѣднихъ опять — между пустынножителями, между находящимися въ общежитіяхъ и между остающимися въ мірѣ! Между опытными и преуспѣвшими въ созерцаніи и между тѣми, которые просто исполняютъ должное! Между городскими и сельскими жителями, между простосердечными и хитрыми, между занятыми дѣломъ и живущими праздно, между претерпѣвшими измѣну счастія и благоуспѣшными, не встрѣчавшими неудачъ! Всѣ таковые различествуютъ между собою желаніями и стремленіями иногда болѣе, нежели сколько они различны по тѣлесному виду, или (если угодно) по сочетанію и растворенію стихій, изъ которыхъ мы состоимъ; и потому не легко имѣть надъ ними смотрѣніе. Но какъ тѣламъ не одинаковыя даются лекарство и пища, — иное пригодно здоровому, иное больному; такъ и души врачуются различнымъ образомъ и способомъ. Свидѣтелями таковаго врачеванія сами болящіе. Однихъ назидаетъ слово, другіе исправляются примѣромъ. Для иныхъ нуженъ бичъ, а для другихъ узда; ибо одни лѣнивы и неудобоподвижны къ добру, и такихъ должно возбуждать ударами слова; другіе сверхъ мѣры горячи духомъ и неудержимы въ стремленіяхъ, подобно молодымъ, сильнымъ конямъ, бѣгущимъ далѣе цѣли, и такихъ можетъ исправить обуздывающее и сдерживающее слово. Для однихъ полезна похвала, для другихъ /с. 35/ укоризна; но та и другая — во время; напротивъ того безъ времени и безъ основанія онѣ вредятъ. Однихъ исправляетъ увѣщаніе, другихъ — выговоръ, и послѣдній или по всенародномъ обличеніи, или по тайномъ вразумленіи. Ибо одни привыкли пренебрегать вразумленіями, сдѣланными наединѣ, но приходятъ въ чувство, если укорятъ ихъ при многихъ; другіе-же при гласности обличеній теряютъ стыдъ, но ихъ смиряетъ тайный выговоръ, и за такое снисхожденіе къ себѣ воздаютъ они благопокорностію. Иные, надмеваясь мыслію, что дѣла ихъ тайны, о чемъ они и заботятся, считаютъ себя умнѣе другихъ, и въ такихъ надобно тщательно наблюдать всѣ, даже самые маловажные, поступки; а въ другихъ лучше инаго не замѣчать, и, какъ говорится, видя не видать, слыша не слышать, чтобы, подавивъ ихъ ревностію обличеній, не возбудить къ упорству и напослѣдокъ не сдѣлать дерзновенными на все, истребивъ въ нихъ стыдъ — сіе средство ко внушенію покорности. Иногда нужно гнѣваться, не гнѣваясь, оказывать презрѣніе, не презирая, терять надежду, не отчаяваясь, сколько сего требуетъ свойство каждаго; другихъ должно врачевать кротостію, смиреніемъ и соучастіемъ въ ихъ лучшихъ о себѣ надеждахъ. Однихъ полезно побѣждать; отъ другихъ часто полезнѣе быть самому побѣжденнымъ; и хвалить или охуждать должно — у инаго достатокъ и могущество, а у инаго нищету и разстройство дѣлъ. Ибо наше врачевство не таково, каковы добродѣтель и порокъ, изъ которыхъ первая всегда и для всѣхъ всего лучше и полезнѣе, а послѣдній всего хуже и вред/с. 36/нѣе; у насъ одно и тоже, на примѣръ строгость или кротость, а равно и прочее, мною исчисленное, не всегда даже для однихъ и тѣхъ-же оказывается или самымъ спасительнымъ, или опаснымъ. Напротивъ того для иныхъ хорошо и полезно одно, а для иныхъ другое, первому противное, — сообразно тому, думаю, какъ требуютъ время и обстоятельства, и какъ допускаетъ нравъ врачуемаго. Хотя, сколько-бы кто ни употреблялъ тщанія и ума, не возможно всего изобразить словомъ и обнять мыслію въ такой подробности, чтобы вкратцѣ былъ видѣнъ весь ходъ врачеванія; однако-же на самомъ опытѣ и на дѣлѣ дѣлается то извѣстнымъ и врачебной наукѣ и врачу. Вообще-же извѣстно намъ, что какъ для ходящаго по высоко-натянутому канату не безопасно уклоняться въ стороны, и малое, по видимому, уклоненіе влечетъ за собою большее, безопасность-же его зависитъ отъ равновѣсія; такъ и въ нашемъ дѣлѣ, кто по худой жизни, или по невѣжеству, уклоняется въ ту и другую сторону, для того очень опасно, что и самъ онъ впадетъ въ грѣхъ, и вовлечетъ въ него управляемыхъ. Напротивъ того должно идти самымъ царскимъ путемъ и остерегаться, чтобы, какъ сказано въ Притчахъ, не уклониться ни на десно, ни на шуе (Притч. 4, 27). Таково свойство нашихъ немощей, и отъ сего столько труда доброму Пастырю, обязанному хорошо знать души своихъ пасомыхъ, и быть вождемъ ихъ по закону прямаго и справедливаго пастырства, которое было-бы достойно истиннаго нашего Пастыря.

Что-же касается до самаго раздаянія слова, (скажу напослѣдокъ о томъ, что составляетъ пер/с. 37/вую нашу обязанность, и разумѣю слово Божественное и высокое, о которомъ нынѣ всѣ любомудрствуютъ); то, ежели кто другой приступаетъ къ дѣлу сему съ дерзновеніемъ и почитаетъ оное доступнымъ для всякаго ума, я дивлюсь многоумію (чтобы не сказать: малоумію!) такого человѣка. Для меня кажется не простымъ и не малаго духа требующимъ дѣломъ — каждому даяти во время житомѣріе (Лук. 12, 42) слова, и съ разсужденіемъ вести домостроительство истины нашихъ догматовъ, то есть, нашего любомудраго ученія о мірахъ или мірѣ, о веществѣ, о душѣ, объ умѣ и умныхъ существахъ, какъ добрыхъ, такъ и злыхъ, о Промыслѣ, все связующемъ и распоряжающемъ всѣми событіями, какъ согласными съ разумомъ, такъ по видимому и противорѣчащими дольнему — человѣческому уму; также о первоначальномъ нашемъ устроеніи и о послѣднемъ возсозданіи, о прообразованіяхъ и истинѣ, ими прообразуемой, о завѣтахъ, о первомъ и второмъ Христовомъ пришествіи, о воплощеніи, страданіяхъ и смерти Христовой, о воскресеніи, о кончинѣ міра, о судѣ и воздаяніи — и грозномъ и славномъ; а что главное, о томъ, чему должно вѣровать — о начальной, царственной и блаженной Троицѣ. Въ семъ догматѣ для обязанныхъ просвѣщать другихъ всего опаснѣе, чтобы намъ, изъ опасенія многобожія, заключивъ Божество въ одну Ѵпостась, не оставить въ ученіи своемъ однихъ голыхъ именъ, признавъ за одно, Отца, и Сына, и Святаго Духа, а также, чрезъ уклоненіе въ противное, раздѣливъ Божество на трехъ или разнородныхъ и другъ другу чуждыхъ, или /с. 38/ неподчиненныхъ и безначальныхъ — такъ сказать, противоположныхъ Боговъ, не впасть въ равное первому зло, подобно тому, что бываетъ съ кривымъ деревомъ, которое чрезъ мѣру гнутъ въ противную сторону. А какъ нынѣ въ ученіи о Богѣ три недуга — безбожіе, іудейство и многобожіе, и изъ нихъ защитникомъ перваго Ливійскій Савеллій, втораго — Александрійскій Арій, а третьяго — нѣкоторые изъ числа чрезъ мѣру у насъ православныхъ; то какое-же мое ученіе? Избѣгая всего, что есть вреднаго въ сихъ трехъ ложныхъ ученіяхъ, держаться въ предѣлахъ благочестія. И во первыхъ, не увлекаться въ безбожіе Савеллія, слѣдуя его новому разложенію и сложенію, по которому либо утверждаютъ не столько то, что всѣ Ѵпостаси суть одно, сколько то, что каждая — ничто (ибо выступающее изъ себя и переходящее взаимно другъ въ друга перестаетъ уже быть тѣмъ, чѣмъ оно есть): либо воображаютъ и составляютъ себѣ какого-то сложнаго и страннаго Бога, подобнаго баснословнымъ животнымъ. Во-вторыхъ, не уклоняться въ іудейскую скудость, разсѣкая естества съ Аріевымъ, справедливо такъ называемымъ, умоизступленіемъ, и не приписывать Божескому естеству зависти, ограничивая Божество однимъ Нерожденнымъ, какъ-бы изъ опасенія, чтобы Богъ не потерпѣлъ ущерба, будучи Отцемъ истиннаго и равночестнаго по естеству Бога. Наконецъ не вводить избѣгнутаго уже нами языческаго многоначалія, и трехъ началъ, какъ одного другому не противополагать, такъ и одного съ другимъ не сопоставлять. Не должно быть такими любителями Отца, чтобы даже отни/с. 39/мать у него отечество; ибо чьимъ былъ-бы Онъ Отцемъ, если-бы Сынъ или, наравнѣ съ тварію, былъ отдѣленъ отъ Него и разъединенъ съ Нимъ по естеству, (потому что чуждое уже не Сынъ); или былъ смѣшанъ и слитъ съ Отцемъ, и, что тоже значитъ, сливалъ Его съ Собою! Не должно быть и такими любителями Христа, чтобы у Сына не оставлять даже сыновства (ибо чьимъ былъ-бы Онъ Сыномъ, если-бы не имѣлъ началомъ Отца?), а у Отца не оставлять преимущества — быть началомъ, принадлежащаго Ему, какъ Отцу и Родителю. Ибо Отецъ былъ-бы началомъ чего-то низкаго и недостойнаго, или, вѣрнѣе сказать, началомъ въ низкомъ и недостойномъ смыслѣ, если-бы не былъ началомъ Божества и благости, созерцаемой въ Сынѣ и въ Духѣ Святомъ, — въ первомъ; какъ въ Сынѣ и въ Словѣ, а въ другомъ, какъ въ исходящемъ и неразрѣшаемомъ Духѣ. Необходимо нужно какъ соблюсти единство Божіе, такъ и исповѣдывать три Ѵпостаси, притомъ каждую съ личнымъ Ея свойствомъ.

Чтобы достаточно и соотвѣтственно достоинству предмета уразумѣть и изложить сіе, для того потребно слово болѣе продолжительное, нежели каково настоящее время, и даже думаю, какова настоящая жизнь. Особенно-же какъ нынѣ, такъ и всегда, потребенъ для сего Духъ, при одномъ содѣйствіи Котораго и можно только о Богѣ и мыслить, и говорить, и слушать. Ибо къ чистому должно прикасаться одно чистое и ему подобное. Теперь-же кратко упомянулъ я о семъ съ тою цѣлію, чтобы видно было, какъ трудно бесѣдующему о такихъ предметахъ, особенно въ многочисленномъ /с. 40/ собраніи людей всякаго возраста и разныхъ способностей, которое, подобно многострунному органу, требуетъ не одинаковыхъ удареній, — трудно, говорю, найти слово, которое-бы всѣхъ назидало и озаряло свѣтомъ вѣдѣнія. Трудно уже и по тому, что, какъ опасность съ трехъ сторонъ, то есть, отъ мысли, слова и слуха, то не возможно не преткнуться, если не во всемъ, по крайней мѣрѣ въ чемъ-либо одномъ. Ибо если умъ не просвѣщенъ, или слово слабо, или слухъ не очищенъ и потому не вмѣщаетъ слова; отъ одной изъ сихъ причинъ такъ-же, какъ и отъ всѣхъ, необходимо храмлетъ истина. Но трудно еще и потому, что здѣсь обращается во вредъ и опасность то самое, что для обучающихъ чему-либо другому содѣлываетъ ученіе весьма легкимъ и удобопріемлемымъ, то есть, заботливость слушателей о благочестіи. Ибо они, какъ вступающіе въ подвигъ за ученіе о Богѣ — Существѣ Высочайшемъ, и о своемъ спасеніи — первѣйшей для всѣхъ надеждѣ, чѣмъ горячѣе въ вѣрѣ, тѣмъ съ большимъ упорствомъ внимаютъ слову, почитая покорность оному не благочестіемъ, но измѣною истинѣ, и скорѣе готовы отказаться отъ всего, нежели отъ своихъ мыслей, съ которыми пришли, и отъ привычки къ догматамъ, въ которыхъ воспитаны. И замѣчу еще, что это недугъ людей болѣе умѣренныхъ и не совершенно худыхъ, которые, хотя погрѣшаютъ противъ истины, однако-же, какъ подвергающіеся сему изъ заботливости о благочестіи и имѣющіе ревность, только не по разуму, можетъ быть и не такъ строго будутъ осуждены, и не такъ много наказаны, какъ отпадающіе отъ /с. 41/ воли Господней по злонравію и лукавству. Даже они со временемъ могутъ еще переувѣриться и перемѣниться по той-же заботливости о благочестіи, по которой они противились; ежели только коснется ихъ слово, и, какъ желѣзо въ кремень, или внутренно, или внѣшнимъ образомъ, произведетъ благовременный ударъ въ ихъ оплодотворенное уже и достойное свѣта разумѣніе, въ которомъ отъ малой искры весьма скоро можетъ возсіять свѣтильникъ истины. Но что сказать о людяхъ, которые по тщеславію или любоначалію неправду въ высоту глаголютъ (Пс. 72, 8), съ велерѣчіемъ какого-нибудь Іаннія или Іамврія вооружаются не противъ Моvсея, но противъ истины, и возстаютъ противъ здраваго ученія? Что сказать о третьемъ родѣ людей, которые, по невѣжеству и слѣдствію онаго — дерзости, съ жадностію, какъ свиньи, кидаются на всякое ученіе, и попираютъ прекрасные бисеры истины? Или о всѣхъ тѣхъ, которые не имѣютъ у себя ни собственнаго мнѣнія, ни какого-либо образца, худаго или добраго, для ученія о Богѣ, но готовы слушать всякое ученіе и всякаго учителя, чтобы изъ всего выбрать лучшее и безопаснѣйшее, и такой выборъ довѣряютъ самимъ себѣ — худымъ судіямъ истины; а потомъ, переходя и возвращаясь отъ одной вѣроятности къ другой, нагруженные и подавленные ученіями всякаго рода, перемѣнивъ многихъ учителей, и многія писанія разбросавъ легкомысленно, какъ пыль на вѣтеръ, когда утомится и слухъ и умъ; (какое безразсудство!) начинаютъ оказывать одинаковое отвращеніе ко всякому ученію, и напечатлѣваютъ въ себѣ гибельное /с. 42/ правило — осмѣивать и презирать самую вѣру нашу, какъ нѣчто нетвердое, и не имѣющее въ себѣ ничего здраваго, дѣлая невѣжественное заключеніе отъ учащихъ къ ученію, подобно такому человѣку, который, имѣя разстроенные глаза или поврежденныя уши, винитъ солнце или звуки, первое, что оно темно и не блещетъ, а послѣдніе, что они слабы и беззвучны? Посему-то легче вновь напечатлѣвать истину въ душѣ, которая подобна еще неисписанному воску, нежели по старымъ письменамъ, то есть, послѣ принятыхъ худыхъ правилъ и догматовъ, начертывать слово благочестія, въ какомъ случаѣ оно сливается, и смѣшивается съ первыми. Правда, что лучше идти по гладкой и битой дорогѣ, нежели по шероховатой и непротоптанной, и легче пахать землю, которую неоднократно рѣзалъ и умягчалъ плугъ; однакоже лучше писать на душѣ, которую не избороздило еще негодное ученіе, и на которой не врѣзались глубоко начертанія порока. Иначе благочестивому краснописцу два будутъ дѣла — изгладить прежнія изображенія, и на мѣсто ихъ написать лучшія и достойныя сохраненія. Столько въ насъ отъ лукаваго лукавыхъ образовъ и начертаній относительно какъ къ прочимъ видоизмѣненіямъ (πάθη) души, такъ и къ самому слову; и столько-то трудовъ для того, кому ввѣрено сіе дѣтоводительство душъ и попеченіе о нихъ! Но еще большаго не коснулось мое слово, чтобы не содѣлаться обширнѣе надлежащаго.

Если-бы кто захотѣлъ укротить и сдѣлать ручнымъ многовиднаго и многообразнаго звѣря, составленнаго изъ многихъ, большихъ и малыхъ, крот/с. 43/кихъ и свирѣпыхъ звѣрей; то, безъ сомнѣнія, потребовалось-бы много труда и усилій, чтобы управлять такимъ разныхъ свойствъ чудовищнымъ существомъ; потому что не всѣ звѣри любятъ одинаковые звуки голоса, пищу, ласки, свистъ и другіе способы хожденія за ними; напротивъ того для однихъ пріятно и непріятно одно, а для другихъ другое, по природѣ и привычкѣ каждаго. Чтó-же бы надлежало дѣлать приставнику такого звѣря? Конечно то, чтобы, если хочетъ хорошо управиться съ звѣремъ и соблюсть его, — пріобрѣсть для сего многостороннія и разнообразныя свѣдѣнія, и употреблять хожденіе, приличное каждому свойству звѣря. Такъ, поелику общее тѣло Церкви, подобно одному сложному и разнородному живому существу, слагается изъ многихъ и различныхъ нравовъ и умовъ; то Предстоятелю совершенно необходимо быть вмѣстѣ какъ простымъ, относительно къ правотѣ во всемъ, такъ, сколько можно болѣе, многостороннимъ и разнообразнымъ для приличнаго со всякимъ обращенія, а равно способнымъ къ полезной со всякимъ бесѣдѣ. Ибо одни, по способностямъ младенцы и, можно сказать, еще не окрѣпшіе, требуютъ себѣ въ пищу млека, то есть, самыхъ простыхъ и первоначальныхъ уроковъ, и не могутъ принимать словесной пищи, приличной мужу. А если-бы кто предложилъ имъ такую не по силамъ пищу; то, вкусивши и обременившись (когда умъ, какъ тѣло младенца, недостаточенъ еще къ тому, чтобы переварить и усвоить себѣ принятое), они потерпѣли-бы ущербъ даже въ прежней своей силѣ. Другіе-же, достаточно обучившіе чувства къ раз/с. 44/личенію истиннаго и ложнаго, имѣютъ нужду въ премудрости, проповѣдуемой между совершенными (1 Кор. 2, 6), и въ пищѣ высшей и болѣе твердой. А если-бы стали напоевать ихъ млекомъ и питать растеніями — пищею слабыхъ; то они совершенно по праву огорчились-бы тѣмъ, что ихъ не укрѣпляютъ по Христѣ, не даютъ имъ возрастать достойнымъ похвалы возрастаніемъ, какое производится словомъ, которое хорошо питаемаго имъ совершаетъ въ мужа и приводитъ въ мѣру духовнаго возраста. Но кто-же имѣетъ достаточныя къ тому силы? Мы не способны корчемствовать словомъ истины и мѣшать вино съ водою, то есть, ученіе, веселящее сердце человѣческое, съ ученіемъ пошлымъ, дешевымъ, влачимымъ по землѣ, пропадающимъ и текущимъ понапрасну, какъ дѣлаютъ многіе. Они, чтобы отъ такого корчемства получить и себѣ прибытокъ, бесѣдуютъ съ приходящими о томъ и о другомъ, такъ и иначе, въ угожденіе всякому, подобно какимъ-нибудь чревовѣщателямъ и суесловамъ, для собственной своей забавы употребляютъ слова, изъ земли изглашаемыя и въ землю уходящія, какъ будто тѣмъ болѣе они прославляются въ народѣ, чѣмъ больше вредятъ себѣ и губятъ себя, проливая кровь неповинную самыхъ простыхъ душъ, которая будетъ взыскана отъ рукъ нашихъ. Напротивъ того знаемъ, что лучше другимъ искуснѣйшимъ вручить бразды правленія надъ собою, нежели быть несвѣдущими правителями другихъ, что лучше приклонять благопокорное ухо, нежели двигать ненаученный языкъ. Посовѣтовавшись о семъ съ самимъ собою (можетъ быть и не худымъ со/с. 45/вѣтникомъ, а если и не такъ, то, по крайней мѣрѣ, доброжелательнымъ), я разсудилъ, что незнающему ни того, что должно говорить, ни того, что должно дѣлать, лучше учиться, нежели, незная, учить. Ибо счастливъ тотъ, до кого хотя въ глубокой старости достигнетъ старческое слово, которое можетъ принесть пользу душѣ, еще юной по благочестію. А посему брать на себя трудъ — учить другихъ, пока самъ еще не научился достаточно, и, по пословицѣ, на большемъ глиняномъ сосудѣ учиться дѣлать горшки, то есть, надъ душами другихъ упражняться въ благочестіи, по моему мнѣнію свойственно только людямъ крайне неразумнымъ и дерзкимъ, — неблагоразумнымъ, если они не чувствуютъ своего невѣжества, — дерзкимъ, если, сознавая оное, отваживаются на дѣло.

Мудрѣйшіе изъ Евреевъ говорятъ, что у нихъ въ древности былъ одинъ особенно прекрасный и похвальный законъ, которымъ не всякому возрасту дозволялось читать всякую книгу Писанія. — Ибо чтеніе сіе не было-бы и полезно; потому что не всякая книга всякому съ перваго начала вразумительна, а заключащая въ себѣ болѣе глубокій смыслъ, даже можетъ многимъ, по своему внѣшнему смыслу, обратиться въ большій вредъ. Напротивъ того книги, которыя и по внѣшнему смыслу назидательны, были съ самаго начала открыты всякому и находились въ общемъ употребленіи; а книги, которыя подъ неважною оболочкою сокрываютъ таинственную красоту — награду усильныхъ исканій и свѣтлой жизни, — просіявающую и удобосозерцаемую только для имѣющихъ очищенный умъ, довѣ/с. 46/ряемы были уже переступившимъ двадцати-пяти лѣтній возрастъ; потому что въ семъ только возрастѣ человѣкъ можетъ стать выше чувственнаго, и съ успѣхомъ восходить отъ письмени къ духу. Но у насъ между временемъ, когда учить и когда учиться, нѣтъ никакого предѣла, подобнаго камнямъ, поставленнымъ древле между колѣнами за Іорданомъ и колѣнами по сю сторону Іордана. У насъ не дано дозволеній однимъ на то, другимъ на другое, и не положено никакого правила касательно способностей, напротивъ того все сіе оставлено безъ вниманія и слито. И мы такъ худо поступаемъ, что большая часть изъ насъ, (чтобъ не сказать: всѣ) почти прежде, чѣмъ острижемъ у себя первые волосы и оставимъ дѣтскій лепетъ, прежде нежели войдемъ во дворы Божіи, узнаемъ наименованія Священныхъ Книгъ, научимся распознавать письмена и писателей Ветхаго и Новаго Завѣта (не говорю, прежде нежели омоемъ душевную нечистоту и гнусность, какими покрылъ насъ грѣхъ), если только затвердимъ два или три слова о благочестіи, и то по наслышкѣ, а не изъ книги,. если хотя мало ознакомимся съ Давидомъ, если умѣемъ ловко надѣть плащъ, или до пояса походить на философа (о чудное предсѣдательство и велемудріе! конечно, Самуилъ священъ и въ пеленахъ!); мы уже и мудры, и учители, и высоки въ божественномъ, первые изъ книжниковъ и законниковъ, сами себя посвящаемъ въ небесные, желаемъ зватися отъ человѣкъ: учителю! ни мало не смотримъ на букву, все хотимъ разумѣть духовно (сколько грезъ! какое обширное поле пустословію!); и мы стали-бы /с. 47/ негодовать, если-бы насъ не очень хвалили. Таковы тѣ изъ насъ, которые еще скромнѣе и простѣе другихъ; каковы-же болѣе духовные и благороднѣйшіе? Они, если заблагоразсудится имъ, подвергнувъ насъ многимъ осужденіямъ и испытаніямъ, и поставивъ ни во что, удаляются отъ насъ съ презрѣніемъ даже къ сообществу съ нами, какъ съ людьми неблагочестивыми. Но если, обратясь къ кому изъ нихъ, спокойно и въ логическомъ порядкѣ спросимъ такъ: скажи мнѣ, дивный мужъ, ты почитаешь за что нибудь пляску и игру на свирѣли? — отвѣтятъ можетъ быть: конечно почитаемъ. — А также почитаешь за что нибудь мудрость и быть мудрымъ, то есть, какъ мы полагаемъ, имѣть вѣдѣніе о божественномъ и человѣческомъ? — И въ семъ уступятъ намъ. — Что-же назовешь лучшимъ и высшимъ? Пляска-ли и игра выше мудрости, или мудрость несравненно выше сихъ искуствъ? — Очень знаю, они будутъ столько добросовѣстны, что даже скажутъ: мудрость выше и всѣхъ искуствъ. — Но для пляски и игры на свирѣли есть науки, и имъ учатся, и на то нужны время, непрерывные труды и усилія, иногда надобно тратить деньги, пріискивать людей, которые-бы объяснили науку, предпринимать дальнія путешествія, а также дѣлать и терпѣть все, чѣмъ пріобрѣтается опытность. А мудрость, которая все превосходитъ и заключаетъ въ себѣ всѣ блага въ совокупности (такъ что самому Богу, хотя Онъ имѣетъ многія наименованія, угоднѣе именоваться Премудростію, нежели другимъ какимъ именемъ), ужели почтемъ для себя столь легкимъ и не затруднительнымъ дѣломъ, что всякому стоитъ толь/с. 48/ко захотѣть, и будетъ мудрымъ? Большое невѣжество такъ думать! — Но если мы (или кто другой ученѣе и умнѣе насъ) начнемъ говорить съ ними такимъ образомъ, чтобы по-немногу разсѣять ихъ заблужденіе; то все сіе будетъ тоже, что и сѣять на камнѣ, или говорить въ уши глухому. Такъ мало въ нихъ мудрости даже на то, чтобы сознать свое невѣжество. И мнѣ кажется, прилично сказать о нихъ Соломоново слово: есть лукавство, еже видѣхъ подъ солнцемъ, мужа непщевавша себе мудра быти (Екклез. 10, 5. Притч. 26, 2), и, что еще хуже, получившаго право учить другихъ, когда не чувствуетъ собственнаго невѣжества. Если какой недугъ, то сей именно, достоинъ слезъ и рыданія. И я не однократно жалѣлъ о семъ, очень зная, что самомнѣніе отнимаетъ у человѣка большую часть того, чѣмъ онъ есть, и что тщеславіе бываетъ для людей величайшимъ препятствіемъ къ добродѣтели. А уврачевать и остановить болѣзнь могутъ развѣ Петръ или Павелъ — великіе ученики Христовы, которые, со властію управлять словомъ и дѣломъ, получили даръ благодати, и были всѣмъ для всѣхъ, да всѣхъ пріобрящутъ. Для насъ-же, прочихъ людей, не маловажно, если будемъ хорошо управляемы и руководимы тѣми, кому ввѣрено исправленіе такихъ дѣлъ и распоряженіе ими.

Но поелику упомянулъ я о Павлѣ и о подобныхъ ему; то, если угодно, оставивъ всѣхъ прочихъ, кто только сдѣлался знаменитымъ — или какъ законодатель, или какъ пророкъ, или какъ военачальникъ или какъ завѣдывавшій другою какою-нибудь частію общественнаго благоустройства, не говоря на /с. 49/ примѣръ о Моvсеѣ, Ааронѣ, Іисусѣ Навинѣ, Иліи, Елисеѣ, Судіяхъ, Самуилѣ, Давидѣ, о всѣмъ сонмѣ Пророковъ, объ Іоаннѣ, о двѣнадцати ученикахъ и ихъ преемникахъ, изъ которыхъ каждый со многими трудами и усиліями проходилъ въ свое время званіе начальника; умолчавъ о всѣхъ нихъ, одного Павла представлю свидѣтелемъ моего слова, чтобы изъ его примѣра видѣть, что значитъ имѣть попеченіе о душахъ, и кратковременныхъ-ли занятій, малыхъ-ли требуетъ сіе свѣдѣній! А чтобы удобнѣе сіе узнать и понять, послушаемъ, что говоритъ о Павлѣ самъ Павелъ.

Не буду говорить объ его трудахъ, бдѣніяхъ, страхахъ, злостраданіяхъ отъ голода, жажды, холода и наготы, о злоумышленіяхъ противъ него невѣрныхъ, о противодѣйствіяхъ ему вѣрныхъ. Умалчиваю о гоненіяхъ, сонмищахъ, темницахъ, узахъ, обвинителяхъ, судилищахъ, ежедневныхъ и ежечасныхъ смертяхъ, о кошницѣ, о метаніяхъ камнями, о біеніяхъ палками, о странствованіи, объ опасностяхъ и на сушѣ, и на морѣ, и во глубинѣ морской, о кораблекрушеніяхъ, объ опасностяхъ на рѣкахъ, объ опасностяхъ отъ разбойниковъ, отъ сродниковъ, объ опасностяхъ между лжебратіи, о пропитаніи трудами рукъ своихъ, о безкорыстномъ благовѣствованіи, о томъ, какъ Павелъ былъ позорищемъ для Ангеловъ и человѣковъ, когда, стоя, между Богомъ и человѣками, за человѣковъ подвизался, и къ Богу приводилъ и присоединялъ народъ избранный. Кромѣ сихъ внѣшнихъ подвиговъ, кто достодолжнымъ образомъ опишетъ ежедневную его попечительность, сердоболіе о каждомъ, заботливость /с. 50/ о всѣхъ церквахъ, ко всѣмъ сострадательность и братолюбіе? Претыкался-ли кто, и Павелъ чувствовалъ немощь. Другой соблазнялся, а Павелъ приходилъ въ воспламененіе. А его неутомимость въ ученіи, разнообразіе способовъ врачеванія, — то человѣколюбіе, то опять строгость, то смѣшеніе и раствореніе и человѣколюбія и строгости; такъ что, ни кротостію не разслабляетъ, ни суровостію не ожесточаетъ! Онъ излагаетъ законы рабамъ и господамъ, начальникамъ и подчиненнымъ, мужамъ и женамъ, родителямъ и дѣтямъ, супружеству и безбрачію, воздержанію и роскоши, мудрости и невѣжеству, обрѣзанію и необрѣзанію, Христу (б) и міру, плоти и духу. За однихъ благодаритъ, другихъ укоряетъ; однихъ именуетъ своею радостію и вѣнцемъ, другихъ обличаетъ въ безуміи. Кто ходитъ право, тѣмъ сопутствуетъ и соусердствуетъ; а кто ходитъ лукаво, тѣхъ останавливаетъ. Онъ то отлучаетъ, то утверждаетъ любовь (2 Кор. 2, 8); то плачетъ, то веселится; то напоеваетъ млекомъ, то касается тайнъ; то снисходитъ, то ведетъ съ собою на высоту; то угрожаетъ палицею (1 Кор. 4, 21), то объемлетъ духомъ кротости; то возносится съ высокими, то смиряется съ смиренными. Иногда онъ — меньшій изъ Апостоловъ, а иногда обѣщаетъ представить доказательство, что въ немъ глаголетъ Христосъ. Иногда желаетъ отъити и жренъ бываетъ (2 Тим. 4, 6); иногда признаетъ болѣе нужнымъ для вѣрующихъ — пребывать ему во /с. 51/ плоти. Ибо ищетъ не собственной пользы, но пользы чадъ, которыхъ родилъ во Христѣ благовѣствованіемъ; — такова цѣль и всякаго духовнаго начальства, — во всемъ презирать свое для пользы другихъ! Павелъ хвалится немощами и скорбями; какъ бы нѣкоторымъ убранствомъ, украшается мертвостію Іисусовою; онъ высокъ и по плоти, но радуется о духовныхъ дарахъ; онъ не невѣжда въ познаніи, хотя говоритъ о себѣ, что видитъ сквозь тусклое стекло и гадательно. Бодръ духомъ, и изнуряетъ тѣло, истощая его, какъ противника; а вмѣстѣ не научаетъ-ли и не вразумляетъ-ли тѣмъ и насъ, не превозноситься земнымъ, не надмеваться вѣдѣніемъ, не возставлять плоти противъ духа? Онъ за всѣхъ ратоборствуетъ, за всѣхъ молится, о всѣхъ ревнуетъ, за всѣхъ воспламеняется, и за тѣхъ, которые внѣ закона, и за тѣхъ, которые подъ закономъ; онъ проповѣдникъ язычниковъ, предстатель Іудеевъ. Онъ дерзалъ и на нѣчто большее за братій своихъ по плоти (о если-бы и мнѣ говорящему сіе дерзнуть на нѣчто подобное!). Павелъ молитъ по любви своей къ братіямъ, чтобы они вмѣсто него приведены были ко Христу. Какое величіе души, какая горячность духа! Онъ подражаетъ Христу, бывшему за насъ клятвою, воспринявшему на себя наши немощи, понесшему наши болѣзни, или, скажу скромнѣе, онъ первый послѣ Христа не отрекается страдать за Іудеевъ, и притомъ какъ нечестивый, только-бы они спаслись. Но къ чему перечисляю подробности? Живя не для себя, но для Христа и для проповѣди, распявъ себѣ міръ и распявшись міру, и всему видимому, Павелъ все /с. 52/ почитаетъ, маловажнымъ и низкимъ для своего желанія, хотя отъ Іерусалима и окрестъ даже до Иллирика исполнить благовѣствованіе (Рим. 15, 19), хотя восхищенъ будетъ до третіяго неба, содѣлается зрителемъ рая и слышателемъ неизглаголанныхъ для насъ глаголовъ.

Таковъ Павелъ, таковъ всякій подобный ему духомъ! Но мы боимся, чтобы въ сравненіи съ ними не быть юродивыми князьями Танесовыми (Ис. 19, 11), или приставниками пожинающими, или ложно ублажающими народъ, прибавлю даже, ублажаемыми, и стези ногъ вашихъ возмущающими (Ис. 3, 12), или ругателями господствующими, или начальниками юными, несовершенными умомъ, и не имѣющими столько пищи и одѣянія, чтобы предводительствовать какимъ ни есть числомъ людей, (3, 4-7), или пророками учащими беззаконная (9, 15), или князьями непокаряющимися (1, 23), которые вмѣстѣ съ отеческими постановленіями достойны злорѣчія по жестокости голода (8, 21), или священниками весьма далекими отъ того, чтобы глаголати въ сердце Іерусалиму (40, 2); такъ какъ за все сіе сильно порищаетъ и обличаетъ очищенный Серафимомъ и углемъ Исаія. Итакъ, ужели, хотя дѣло сіе такъ важно, и такъ многотрудно для сердца чувствительнаго и скорбнаго, хотя оно дѣйствительная моль костемъ (Притч. 14, 30) даже для человѣка съ умомъ, — однако опасность не велика и послѣдствія не заслуживаютъ вниманія!

Но на меня наводятъ великій страхъ, съ одной стороны блаженный Осія, когда говоритъ, что /с. 53/ насъ — священниковъ и начальниковъ ожидаетъ судъ, яко пруглó (в) быхомъ на стражбѣ, и якоже мрежа распростерта на Итавѵріи (Ос. 5, 1-2), воткнутая ловцами душъ человѣческихъ, и угрожаетъ пожать непотребныхъ пророковъ (5, 6), истребить огнемъ судей ихъ (7, 7), удержаться на время, еже помазати царя и князя (8, 10), потому что они царствовали сами собою, а не Богомъ (8, 4); а съ другой стороны божественный Михей, который не терпитъ, чтобы Сіонъ созидаемъ была кровьми, чьими-бы то ни было, и Іерусалимъ неправдами, чтобы старѣйшины его на дарѣхъ судили, жерцы на мздѣ отвѣщавали, и пророцы на сребрѣ волхвовали (Мих. 3, 10. 11). И чѣмъ угрожаетъ за сіе? Сіонъ яко нива изорется, Іерусалимъ, яко овощное хранилище будетъ, и гора дому якоже лугъ дубравный вмѣнится (3, 12). Оплакивая-же такое оскудѣніе добрыхъ правителей, что едва остается гдѣ колосъ или стебель, когда и князь проситъ и судія говоритъ изъ угожденія, и восклицая почти слѣдующими словами великаго Давида: спаси мя, Господи, яко оскудѣ преподобный (Пс. 11, 1), — Пророкъ возвѣщаетъ, что за сіе оскудѣютъ у нихъ блага, какъ-бы поядаемыя молію (Мих. 7, 4). А Іоиль заповѣдуетъ намъ плачъ; онъ хочетъ, чтобы служащіи жертвеннику бились (Іоил. 1, 13) въ тяжкое время голода; онъ вовсе далекъ отъ того, чтобы дозволить намъ роскошь среди бѣдствія другихъ, не только /с. 54/ повелѣваетъ освятить постъ, проповѣдать цѣльбу, собрать старцевъ и младенцевъ (2, 15. 16) — сіи жалкіе возрасты, но требуетъ, чтобы священники шли въ храмъ въ пеплѣ и вретищахъ, съ глубокимъ смиреніемъ поверглись на землю, яко опустѣша поля (1, 10) отъ безплодія, извержеся жертва и возліяніе изъ дому Господня (1, 9), и такимъ уничиженіемъ привлекли милость. А что скажетъ Аввакумъ? Его рѣчь пламеннѣе, онъ съ негодованіемъ обращается къ самому Богу и какъбы вопіетъ на Владыку Христа за неправду судей, говоря: Доколѣ, Господи, воззову и не услышиши? возопію къ Тебѣ обидимь, и не избавиши? вскую мнѣ показалъ еси труды и болѣзни, смотрити страсть и нечестіе? противу мнѣ бысть судъ, и судія вземлетъ. Сего ради разорися законъ и не производится въ совершеніе судъ (Авв. 1, 2-4). За симъ у Пророка угроза и слѣдующія слова: Видите презорливіи, и смотрите, и чудитеся чудесемъ, и изчезните: понеже дѣло Азъ дѣлаю (1, 5). Но нужно-ли приводить всѣ слова угрозы? Напротивъ того, по моему мнѣнію, лучше присовокупить къ сказанному, какъ Аввакумъ, вызвавъ сперва на среду и оплакавъ многихъ учинившихъ что-либо несправедливое и худое, вызываетъ наконецъ начальниковъ и учителей злонравія, называя порокъ развращеніемъ мутнымъ, опьянѣніемъ и заблужденіемъ ума, и говоритъ, что чрезъ нихъ напоеваются симъ ближніе, яко да взираютъ ко тьмѣ душъ своихъ и пещерамъ гадовъ и звѣрей (2, 15), то есть, обиталищамъ худыхъ помысловъ.

Таковы исчисленные мною Пророки, и такія они /с. 55/ предлагаютъ намъ наставленія. Но справедливо-ли будетъ оставить безъ вниманія Малахію, который въ одномъ мѣстѣ жестоко обвиняетъ и укоряетъ священниковъ, что презираютъ имя Господне (1, 6), и между прочимъ присовокупляетъ, что приносятъ ко олтареви хлѣбы скверны (1, 7), брашна не изъ начатковъ, что, какихъ даровъ не принесли-бы ни одному изъ начальниковъ, или какіе принесши, себя-бы обезславили, такіе дары, то есть, хромое, недужное, растлѣнное, и вовсе нечистое и презрѣнное, приносятъ Царю всяческихъ, когда обѣщаваютъ обѣты; а въ другомъ мѣстѣ напоминаетъ завѣтъ Божій съ Левитами — завѣтъ жизни и мира, завѣтъ — боязнію боятися Господа и отъ лица имене Его устрашатися (2, 5). Законъ истины, говоритъ Пророкъ о Левитѣ, бѣ во устѣхъ его и неправда не обрѣтеся во устнахъ его: въ мирѣ исправляяй иде со Мною и многи обрати отъ неправды. Понеже усmнѣ Іереовы сохранятъ разумъ и закона взыщутъ отъ устъ его. И какая высокая, а вмѣстѣ и страшная тому причина! — яко Ангелъ Господа Вседержителя есть (2, 6). Отказываюсь повторять то, что есть укоризненнаго въ слѣдующихъ за симъ клятвахъ, — я страшусь истины, но приведу, что легче выговорить, а вмѣстѣ и полезно. Пророкъ, какъ-бы съ особеннымъ негодованіемъ, и отвергая ихъ священнодѣйствія по причинѣ ихъ развращенія, говоритъ: еще-ли достойно призрѣли на жертву вашу, или пріяти пріятно изъ рукъ вашихъ (2, 13)?

Какъ скоро вспоминаю о Захаріи, трепещу его серпа, а равно и всего, что свидѣтельствуетъ онъ /с. 56/ противъ священниковъ. Но что открываетъ онъ о знаменитомъ Іисусѣ, великомъ Іереѣ, котораго, изобразивъ сперва облеченнымъ въ ризу гнусную и неприличную, облекаетъ потомъ въ ризу священническую и свѣтлую, а также и то, что говорящимъ и заповѣдающимъ Іисусу представленъ у него Ангелъ, — да почтено будетъ молчаніемъ, какъ важнѣйшее и, можетъ быть, столько высокое, что должно быть относимо не ко многимъ священникамъ. Впрочемъ то обстоятельство, что и одесную сего Іисуса стояше діаволъ, еже противитися ему (Зах. 3, 2), по моему мнѣнію, не маловажно и должно внушать немалый страхъ и осторожность. У кого-же будетъ столько дерзости и такое адамантовое сердце, чтобы слыша, какъ Пророкъ съ настойчивостію обличаетъ и укоряетъ другихъ пастырей, не вострепетать и не смириться въ себѣ самомъ? Гласъ плачущихъ пастырей, яко возбѣдствова величіе ихъ, говоритъ онъ; гласъ рыкающихъ львовъ (Зах. 11, 3); потому что они столько пострадали. Захарія почти слышитъ самыя рыданія, какъ-бы уже настоящія, и плачетъ вмѣстѣ съ бѣдствующими. А чрезъ нѣсколько словъ говоритъ еще разительнѣе и сильнѣе: Пасите овцы заколенія, яже стяжавшіе закалаху и не раскаявахуся, и продающіи я глаголаху: благословенъ Господь, и обогатихомся, и пастыри ихъ не печахуся ничимже о нихъ. Сего ради не пощажду ктому на живущихъ на земли, глаголетъ Господь Вседержитель (11, 4-6). И еще, простирая угрозы вмѣстѣ и на начальниковъ народа, говоритъ: Мечу, востани на пастырей: поразите пастырей, и расточатся овцы: наведу руку Мою /с. 57/ на пастырей (13, 7); — на пастырей прогнѣвася ярость Моя, и на агнцы посѣщу (10, 3). Съ такою ревностію продолжаетъ онъ рѣчь, и не можетъ удержаться отъ угрозъ; почему я опасаюсь, чтобы повторяя ихъ по порядку, и мнѣ не возбудить противъ себя ненависти.

Но такъ говоритъ Захарія; о старцахъ-же упоминаемыхъ у Даніила умолчимъ; ибо хотѣлось-бы умолчать. Умолчимъ и о томъ, что справедливо за сказано и засвидѣтельствовано о нихъ владыкою: яко изыде баззаконіе изъ Вавилона отъ старецъ судей, иже мняхуся управляти людей (Дан. 13, 5). Какъ безъ страха выслушаемъ Іезекіиля, сего зрителя и истолкователя великихъ тайнъ и видѣній? Какъ выслушаемъ заповѣдуемое имъ стражамъ — не молчать о беззаконіи, и о грядущемъ на него мечѣ (Іезекіил. 33, 6); потому что сіе не принесетъ пользы ни имъ, ни согрѣшающимъ, напротивъ того предусмотрѣть и предвѣстить полезно или тѣмъ и другимъ, когда одни скажутъ, а другіе выслушаютъ, или безъ всякаго сомнѣнія возвѣстившимъ? Какъ примемъ и другое его нападеніе на пастырей, то въ слѣдующихъ словахъ: горе на горе будетъ и вѣсть на вѣсть, и не будетъ видѣніе отъ пророка и законъ погибнетъ отъ жерца и совѣта отъ старецъ (7, 26); то еще въ слѣдующихъ: сыне человѣчь, рцы ему: ты еси земля неодождимая, ниже дождь бысть на тя въ день ярости. Егоже старѣйшины средѣ его, яко львы рыкающе, восхищающіе хищенія, души изъядающе насиліемъ (22, 24. 25), и чрезъ нѣсколько словъ: жерцы его отвергошася закона Моего, и оскверниша /с. 58/ святая Моя, между святымъ и сквернавымъ не разлучаху, но все для нихъ было одинаково, и отъ субботъ Моихъ покрываху очи свои, и оскверняху Мя посредѣ себѣ (22, 26)? Пророкъ угрожаетъ разрушить стѣну и помазующихъ ю (13, 15), то-есть и тѣхъ, которые грѣшатъ, и тѣхъ, которые прикрываютъ грѣхи, чтó дѣлаютъ худые правители и священники, обольщающіе домъ Израилевъ, по внушенію сердецъ своихъ, преданныхъ похотямъ своимъ. Умолчу, что говоритъ онъ о тѣхъ, которые пасутъ самихъ себя, млеко ядятъ, волною одѣваются, и тучное закалаютъ, а овецъ не пасутъ, изнемогшаго не подъемлютъ, сокрушеннаго не обязываютъ, заблуждающаго не обращаютъ, погибшаго не взыскують, и крѣпкаго не сберегаютъ, но оскорбляютъ трудомъ и стараются погубить; отъ сего овцы разсыпались по всѣмъ полямъ и горамъ, понеже не имѣяху пастырей, и содѣлались добычею всякой птицы и всякаго звѣря, яко не бѣ взыскующаго, ни обращающаго (34, 2-6). Что-же потомъ? Сказано: живу Азъ, глаголетъ Господь, понеже такъ дѣлалось и учинена суть стада Моя въ расхищеніе (34, 8); се Азъ на пастыри, и взыщу овецъ Моихъ отъ рукъ ихъ (34, 10); овецъ соберу и соблюду, а пастыри понесутъ различныя наказанія, какихъ стоятъ худые пастыри.

Но чтобы не продлить слова, перечисляя всѣхъ Пророковъ и все, что сказано у каждаго, прейду молчаніемъ прочихъ, а упомяну только объ одномъ, который познанъ еще до рожденія и освященъ въ утробѣ матерней (Іер. 1, 5), — это Іеремія. Онъ /с. 59/ проситъ главѣ воду и очесемъ источникъ слезъ, чтобы оплакать, какъ должно, Израиля (9, 1). А не менѣе того оплакиваетъ онъ злонравіе предстоятелей. Богъ, въ обличеніе священниковъ, говоритъ ему: Священницы не рекоша, гдѣ есть Господь? и держащіи законъ не вѣдѣша Мя, и пастыри нечествоваша (2, 8). А потомъ говоритъ самъ Пророкъ: Обуяша пастыри и Господа не взыскаша: сего ради не уразумѣ все стадо, и расточено бысть (10, 21). Пастыріе мнози растлиша виноградъ Мой, оставиша часть Мою, часть желаемую даша въ пустыню непроходную (12, 10). Послѣ сего снова обращаетъ укоризну на самихъ пастырей: Горе пастыремъ, иже погубляютъ и расточаютъ овцы паствы Моея. Сего ради сія рече Господь къ пасущимъ людей Моихъ: вы расточили есте овцы Моя, и отвергосте я, и не посѣтисте ихъ, се Азъ посѣщу на васъ по лукавству умышленій вашихъ (23, 1. 2). Іеремія хочетъ, чтобы воскликнули пастухи, и восплакали овни овчіи, яко исполнишася дніе ихъ на заколеніе (25, 34).

Но для чего повторять мнѣ ветхозавѣтное? Кто, повѣривъ самъ себя по правиламъ и опредѣленіямъ, какія Павелъ постановилъ для епископовъ и пресвитеровъ, а именно: быть трезвыми, цѣломудренными, не піяницами, не бійцами, назидательными, во всемъ неукоризненными и не прикосновенными ни къ чему худому (1 Тим. 3, 2. 3), — кто, говорю, не найдетъ себя много уклонившимся отъ правоты правилъ? А какіе законы даетъ Іисусъ ученикамъ, посылая ихъ на проповѣдь? Существен/с. 60/ное въ нихъ, не говоря о подробностяхъ, состоитъ въ томъ, чтобы ученики таковы были по добродѣтели, такъ благоустроены и соотвѣтственны своему званію, и, если должно выразиться короче, столько небесны, что благовѣствованіе не менѣе бы распространялось посредствомъ ихъ жизии, какъ и посредствомъ слова. Но меня приводятъ въ страхъ и укоряемые фарисеи и обличаемые книжники. Мы, если желаемъ небеснаго царства, по заповѣди обязаны много превосходить ихъ въ добродѣтели; а потому намъ будетъ стыдно предъ ними, если окажемся хуже ихъ по своимъ порокамъ, и услышимъ справедливыя себѣ укоризны: «зміи, порожденія ехиднины, вожди слѣпые, отцѣживающіе комара и поглощающіе верблюда, гробы внутри полные скверны, а извнѣ благоукрашенные, по одной внѣшности чистыя блюда», и другія подобныя наименованія, какія заслужили и получили фарисеи и книжники (Матѳ. 23, 24-33). Такія мысли не оставляютъ меня день и ночь, сушатъ во мнѣ мозгъ, истощаютъ плоть, лишаютъ бодрости, не позволяютъ ходить съ подъятыми высоко взорами. Сіе смиряетъ мое сердце, сокращаетъ умъ, налагаетъ узы на языкъ, и заставляетъ думать не о начальствѣ, не объ исправленіи и назиданіи другихъ (что требуетъ избытка дарованій): но о томъ, какъ самому избѣжать грядущаго гнѣва и сколько-нибудь стереть съ себя ржавчину пороковъ. Надобно прежде самому очиститься, потомъ уже очищать; умудриться, потомъ умудрять; стать свѣтомъ, потомъ просвѣщать; приблизиться къ Богу, потомъ приводить къ Нему другихъ; освятиться, потомъ освящать. Руко/с. 61/водителю необходимы руки; совѣтнику потребно благоразуміе.

Когда же сіе будетъ? — скажутъ скорые на все и и ни въ чемъ нетвердые, легко созидающіе и разрушающіе. Когда свѣтильникъ поставится на свѣщницѣ, и на что употребится талантъ, то-есть даръ? — скажутъ ревностнѣйшіе къ дружбѣ, нежели къ дѣлу благочестія. Когда сіе будетъ, и какой дамъ на сіе отвѣтъ вамъ, преименитые? — Въ такомъ дѣлѣ и глубокая старость — не долговременная отсрочка. Ибо сѣдина съ благоразуміемъ лучше неопытной юности, разсудительная медлительность — не осмотрительной поспѣшности, кратковременное царствованіе — продолжительнаго мучительства, подобно какъ малая доля драгоцѣнности предпочтительнѣе обладанія многимъ не имѣющимъ цѣны и прочности, небольшое количество золота — многихъ талантовъ свинцу, малый свѣтъ — великой тьмы. А что касается до сея поспѣшности, поползновенности и излишней ревности, — опасно, чтобы онѣ не уподобились или тѣмъ сѣменамъ, которыя пали на камени, и, будучи не глубоко въ землѣ, тотчасъ взошли, но не могли вынести перваго солнечнаго зноя, или тому основанію положенному на пескѣ, которое не устояло при небольшомъ дождѣ и вѣтрѣ. Горе тебѣ, граде, въ немже царь твой юнъ, говоритъ Соломонъ (Еккл. 10, 16). Не будь скоръ въ словесѣхъ (Прит. 29, 30) — слова того-же Соломона, который говоритъ о скорости въ словахъ, то-есть о чемъ-то меньшемъ, нежели опрометчивость въ дѣлахъ. Кто-же вопреки сему потребуетъ поспѣшности предпочтительно безопасности и пользѣ? Кто возьмется, какъ глиняное /с. 62/ какое-нибудь издѣліе, изготовляемое въ одинъ день, образовать защитника истины, который долженъ стоять съ Ангелами, славословить съ Архангелами, возносить жертвы на горній жертвеннникъ, священнодѣйствовать со Христомъ, возсозидать созданіе, возстановлять образъ Божій, творить для горняго міра, и — скажу болѣе — быть богомъ и творить богами? Знаю, чьи мы служители, гдѣ сами поставлены, и куда готовимъ другихъ. Знаю величіе Божіе, и человѣческую немощь, а вмѣстѣ и силу. Небо высоко, земля же глубока (Прит. 25, 3). И кто изъ низложенныхъ грѣхомъ взойдетъ на небо? Кто, обложенный еще дольнимъ мракомъ и грубою плотію, можетъ цѣлымъ умомъ ясно созерцать всецѣлый Умъ; находясь среди непостояннаго и видимаго, вступить въ общеніе съ постояннымъ и невидимымъ? Даже изъ самыхъ очищенныхъ едва-ли кто можетъ видѣть здѣсь хотя такой образъ доброты, каково изображеніе солнца въ водахъ. Кто измѣри горстію воду, и небо пядію, и всю землю горстію? кто постави горы въ мѣрилѣ, и холми въ вѣсѣ (Ис. 40, 12)? Кое мѣсто покоища Его (Ис. 66, 1), и чему изъ всего Онъ уподобится? Кто — сотворившій все словомъ, устроившій человѣка премудростію, соединившій разлученное, сочетавшій персть съ духомъ, сложившій живое существо — видимое и невидимое, временное и вѣчное, земное и небесное, касающееся Бога, но не постигающее, приближающееся и далеко отстоящее? Рѣхъ, умудрюся, говоритъ Соломонъ: и сія, то-есть мудрость, удалися отъ мене. Далече паче неже бѣ (Еккл. 7, 24. 25). И дѣйствительно, приложивый /с. 63/ разумъ приложитъ болѣзнь (Еккл. 1, 18). Онъ не столько радуется о найденномъ, сколько скорбитъ о непостигнутомъ, какъ обыкновенно (представляю себѣ) случается съ людьми, которыхъ отвлекаютъ отъ воды, прежде нежели они утолили жажду, или которые, надѣясь что получить, не могутъ схватить того руками, или отъ которыхъ мгновенно скрывается озарившее ихъ блистаніе свѣта.

Сіе удержало меня долу, содѣлало смиреннымъ и убѣдило въ томъ, что лучше слышать гласъ похвалы, нежели быть истолкователемъ того, что превышаетъ силы. Величіе, высота, достоинство, чистыя существа, съ трудомъ вмѣщающія сіяніе Бога, Котораго покрываетъ бездна, Котораго, какъ чистѣйшій и для большей части тварей неприступный свѣтъ, утаеваетъ тьма, Который во всемъ и внѣ всего, Который есть всякая доброта и выше всякой доброты, Который просвѣщаетъ умъ и убѣгаетъ отъ быстроты и выспренности ума, столько всегда удаляяся, сколько постигается, и возлюбленнаго Своего возводя горѣ тѣмъ, что убѣгаетъ и какъ-бы вырывается изъ рукъ, — таковъ и такъ важенъ предметъ нашихъ желаній и исканій! Таковъ долженъ быть невѣстоводитель, уневѣщивающій души! И боюсь, чтобы, связавъ мнѣ руки и ноги, не извергли меня изъ брачнаго чертога, какъ неимѣющаго на себѣ брачнаго одѣянія, и нагло вторгшагося въ кругъ возлежащихъ тамъ; хотя и призванъ я отъ юности, даже (скажу неизвѣстное еще многимъ) къ Нему приверженъ есмь отъ ложеснъ (Пс. 21, 11), Ему принесенъ въ даръ по матернему обѣту, а потомъ и самъ, когда опасности укрѣпили, любовь воз/с. 64/расла, и помогъ разсудокъ, Воспріявшему и Спасшему меня добровольно отдалъ все — и имѣніе и знатность, и здоровье, и самый даръ слова. Изъ всего этого извлекъ я ту одну пользу, что презрѣлъ сіе, и нашлось у меня, чему предпочесть Христа. Словеса Божіи содѣлались для меня сладки, какъ соты меда; я призвалъ разумъ и далъ гласъ свой мудрости (Прит. 2, 3), учился умѣрять гнѣвъ, обуздывать языкъ, уцѣломудривать око, укрощать чрево, попирать земную славу, и въ этомъ (безразсудно говорить, однако-же пусть будетъ сказано) сталъ я не хуже, можетъ быть, многихъ. Вести же такую любомудрую жизнь лучше, нежели принять на себя власть и управленіе душами, и когда еще самъ не научился быть хорошимъ пасомымъ, не очистилъ, какъ должно, душу свою, обязаться должностію — править паствою; притомъ въ такія времена, когда, смотря на людское крушеніе и мятежи, всего вожделѣннѣе бѣгомъ бѣжать изъ общества, удалиться въ надежный пріютъ, укрыться отъ бури и тьмы лукаваго; когда члены одного тѣла взаимно враждуютъ; когда исчезаетъ послѣдній остатокъ любви, а съ другой стороны слово: іерей, потому что, по Писанію, изліяся уничиженіе на князи (Пс. 16, 40), признается однимъ пустымъ именемъ, — и лучше, если бы оно было одно пустое имя. Нынѣ же (да обратится хула на главы нечестивыхъ!) изгнанъ изъ сердца всякій страхъ, и его мѣсто заступило безстыдство; кто бы ни пожелалъ, для всякаго отверсты и знаніе и глубины Духа. Всѣ мы благочестивы единственно потому, что осуждаемъ нечестіе другихъ; а судъ предоставляемъ людямъ без/с. 65/божнымъ, повергаемъ святая псамъ, бросаемъ бисеры предъ свиніями, разглашая божественное тѣмъ, у кого не освящены и слухъ и сердце. Мы сами (о жалкіе!) тщательно выполняемъ желанія враговъ, и не стыдимся любодѣйствовать въ начинаніяхъ (Пс. 109, 5) своихъ. Моавитяне и Аммонитяне, которымъ не дозволено входить въ Церковь Господню, у насъ свободно ходятъ въ самомъ святилищѣ. Для всѣхъ отверзли мы не врата правды, но двери злословія и наглости другъ противъ друга. У насъ не тотъ совершеннѣе, кто изъ страха Божія не произноситъ празднаго слова, но тотъ, кто, какъ можно больше, злословитъ ближняго или прямо, или намеками, нося подъ языкомъ своимъ трудъ и болѣзнь (Пс. 9, 28), или, говоря ближе, ядъ аспидовъ (Пс. 139, 3). Мы ловимъ грѣхи другъ друга не для того, чтобы оплакивать ихъ, но чтобы пересудить, не для того, чтобы уврачевать, но чтобы еще уязвить, и раны ближняго имѣть оправданіемъ собственныхъ своихъ недостатковъ. У насъ признакомъ добрыхъ и злыхъ — не жизнь, но дружба и несогласіе съ нами. Что нынѣ хвалимъ, то завтра охуждаемъ; что другіе порицаютъ, тому дивимся; охотно поблажаемъ во всемъ нечестію, — столько мы великодушны къ пороку! Все стало, какъ въ началѣ, когда еще не было ни міра, ни теперешняго благоустройства и благообразія, а напротивь того всѣ вещи, будучи слиты и въ безпорядкѣ, имѣли еще нужду въ образующей десницѣ и силѣ. А если угодно другое сравненіе; то какъ во время ночной битвы, при тускломъ свѣтѣ луны, не различая въ лице враговъ и своихъ, или какъ на /с. 66/ морскомъ сраженіи и во время бури, оглушаемые порывами вѣтровъ, кипѣніемъ моря, напоромъ волнъ, столкновеніемъ кораблей, ударами веселъ, криками начальниковъ, стонами пораженныхъ, въ недоумѣніи, не имѣя времени собраться съ мужествомъ, мы (къ довершенію бѣдствія) нападаемъ другъ на друга, и другъ отъ друга гибнемъ. И не мірянинъ только поступаетъ такъ, священникъ же иначе. Напротивъ того мнѣ кажется, что нынѣ явно исполняется изреченное древле въ проклятіи: яко же людіе, тако и жрецъ (Ос. 4, 9). Не одинъ простой народъ таковъ, а сильные, какъ говорится, въ народѣ и начальники инаковы. Напротивъ того, они-то и ведутъ открытую войну съ священниками, въ предлогъ къ убѣжденію обращая благочестіе.

Съ кѣмъ бываетъ сіе потому, что онъ стоитъ за вѣру, за самыя высокія и первыя истины, того не порицаю, и если сказать правду, того хвалю и сорадуюсь съ нимъ. Я желалъ бы и самъ быть въ числѣ подвизающихся и ненавидимыхъ за истину, даже похвалюсь, что дѣйствительно принадлежу къ сему числу. Ибо похвальная брань лучше мира, разлучающаго съ Богомъ. Посему и Духъ вооружаетъ кротнаго воина (Іоил. 3, 11), какъ способнаго хорошо вести войну. Но нынѣ есть люди, которые съ крайнимъ невѣжествомъ и съ наглостію сами стоятъ за малости и вовсе неполезныя вещи, и всякаго, кого только могутъ, принимаютъ въ сообщники зла; а все сіе прикрываютъ Вѣрою, и сіе достоуважаемое имя безразсудно употребляютъ въ своихъ состязаніяхъ. Отъ-сего, какъ и естественно, мы ненавидимы язычниками, и (что всего несноснѣе) не можемъ /с. 67/ даже сказать, что ненавидимы несправедливо. И изъ своихъ охуждаютъ насъ самые благонамѣренные; ни мало же не удивительно, что охуждаетъ народъ, который рѣдко одобряетъ что-либо и доброе. На хребтахъ нашихъ дѣлаютъ грѣшники (Пс. 128, 8), и что умышляемъ другъ противъ друга, то обращаютъ противъ всѣхъ. Мы содѣлались новымъ позоромъ, но не для Ангеловъ и человѣковъ, какъ мужественнѣйшій изъ подвижниковъ Павелъ, ратоборствовавшій противъ началъ и властей, но почти для всѣхъ ведущихъ худую жизнь, и во всякое время, и на всякомъ мѣстѣ, — на торжищахъ, на нетрезвыхъ пиршествахъ, среди веселостей, среди сѣтованій. Мы выведены даже и на зрѣлища народныя (едва не со слезами говорю сіе), насъ осмѣиваютъ наряду съ самыми развратными людьми и ничто такъ не усладительно для слуха и зрѣнія, какъ Христіанинъ, поруганный на зрѣлищѣ. До сего довели насъ наши междоусобія; до сего довели насъ тѣ, которые чрезъ-мѣру подвизаются за Благаго и Кроткаго, которые любятъ Бога больше, нежели сколько требуется. Въ борьбѣ, или въ другомъ чемъ, не позволено состязаться неустановленнымъ порядкомъ, и тотъ подвергается осмѣянію и безчестію, даже лишается правъ побѣды, кто борется не по правиламъ, или въ другомъ чемъ состязуется не въ порядкѣ и отступаетъ отъ положенныхъ для сего уставовъ, хотя бы онъ былъ самый мужественный и искусный. Ужели же подвизающійся за Христа не по Христѣ угодитъ тѣмъ Миру (Еф. 2, 14), ратоборствуя за Него недозволеннымъ образомъ? И донынѣ еще трепещутъ демоны при имени Хри/с. 68/стовомъ; сила сего Имени не ослаблена и нашими пороками. А мы не стыдимся оскорблять и достопокланяемое имя Христово и самого Христа, не стыдимся слышать, какъ Онъ почти въ слухъ и ежедневно вопіетъ: имя Мое хулится васъ ради во языцѣхъ (Ис. 52, 5). Не боюсь я внѣшней брани, и возстающаго нынѣ на Церкви звѣря — сей полноты лукаваго (г), хотя-бы грозилъ онъ огнемъ, мечемъ, звѣрями, стремнинами, пропастями, хотя-бы превзошелъ безчеловѣчіемъ всѣхъ когда-либо неистовствовавшихъ, изобрѣлъ мучительнѣйшія, извѣстныхъ доселѣ, казни. На все есть у меня одно врачевство, одинъ путь къ побѣдѣ, и это — (похвалюся во Христѣ!) смерть за Христа. Но что касается до предстоящей мнѣ брани, не знаю, что мнѣ дѣлать, какой искать помощи, какого слова мудрости, какого дара благодати, въ какое облечься всеоружіе противъ козней лукаваго. Кто побѣдитъ сего врага? Моисей ли, распростирающій руки на горѣ, чтобы превозмогъ прообразуемый и прознаменуемый Крестъ? Или послѣ него Іисусъ, на брань ополчающійся съ Архистратигомъ небесныхъ воинствъ? Или Давидъ, то псалмопѣвствующій, то сражающійся пращами и отъ Бога препоясуемый силою на брань, или имѣющій персты, Богомъ обученные на брань? Или Самуилъ, то приносящій молитвы и жертвы за народъ, то помазующій на царство могущаго побѣждать? Кто оплачетъ сіе, какъ должно? Іеремія ли, написавшій плачъ объ Израилѣ? Кто воззоветъ: пощади Господи люди Твоя, и не даждь достоя/с. 69/нія Твоего въ укоризну, да не обладають ими языцы (Іоил. 2, 17)? Кто будетъ молиться о насъ: Ной ли, Іовъ и Даніилъ, вмѣстѣ молящіеся и вмѣстѣ упоминаемые (Іез. 14, 14), да утишится у насъ хотя нѣсколько брань, да придемъ сами въ себя, станемъ наконецъ узнавать другъ друга, да не будемъ, вмѣсто одного Израиля, и Іудою и Израилемъ, Ровоамомъ и Іеровоамомъ, Іерусалимомъ и Самаріею — сими городами, то предаваемыми за грѣхи, то оплакиваемыми?

Признаюся, что я немощенъ для такой брани; а потому и обратилъ хребетъ, сокрылъ лице въ бѣгствѣ. Отъ полноты огорченія возжелалъ я сидѣть въ уединеніи и молчать, зная, что время лукаво, что отверглись возлюбленные, и содѣлались сынами отступными мы — виноградъ благовѣтвистый, виноградъ истинный, плодоносный, прекрасный, возращенный орошеніемъ свыше, и что для меня обратились въ безчестіе діадима доброты моей, печать славы и вѣнецъ похваленія. Но если кто при всемъ этомъ смѣлъ и мужественъ; то ублажаю его за смѣлость и мужество. Не говорю еще о брани внутренней, которая — въ насъ самихъ, въ нашихъ страстяхъ, и которую воздвигаютъ на насъ день и ночь, то явно то тайно, сіе тѣло смиренія, и разсѣянность жизни, мятущая и волнующая насъ посредствомъ чувственности и временныхъ удовольствій, и грязь персти, съ которою мы смѣшаны, и законъ грѣховный, воюющій противъ закона духовнаго и усиливающійся растлить въ насъ Царскій образъ и все, что съ нимъ вложено въ насъ божественнаго по происхожденію. Почему едва-ли кто въ состояніи преодолѣть влекущее долу есте/с. 70/ство, развѣ уже обучилъ себя долговременнымъ любомудріемъ и постепенно отторгалъ отъ низкаго и сопряженнаго со тьмою, чтó есть въ душѣ благороднаго и свѣтовиднаго, или удостоился милости Божіей, или сверхъ того и другаго прилагалъ всевозможное стараніе вознесть взоръ свой горѣ. Но пока не препобѣждена мною по возможности персть, пока не очищенъ умъ, пока далеко не превосхожу другихъ близостію къ Богу; не безопаснымъ признаю принять на себя попеченіе о душахъ и посредничество между Богомъ и человѣками, что составляетъ также долгъ іерея.

И чѣмъ же приведенъ я въ такой страхъ? Не почтите меня боязливымъ сверхъ мѣры: напротивъ того похвалите даже мою предусмотрительность. О самомъ Моисеѣ слышу, что, когда бесѣдовалъ съ нимъ Богъ, хотя многіе призваны на гору, и въ числѣ ихъ Ааронъ съ двумя сынами священниками, и семьдесятъ старѣйшинъ-народоправителей, однако-же повелѣно было, чтобы прочіе поклонились издалеча, а къ Богу приступилъ одинъ Моисей; народу же не дозволено и восходить на гору (Исх. 24, 1. 2); потому что не всякой можетъ приближаться къ Богу, но только кто, подобно Моисею, способенъ вмѣстить славу Божію. Да еще и прежде, при самомъ началѣ законодательства, трубы, молніи, громы, мракъ, гора вся дымящаяся, страшныя угрозы, что если и звѣрь прикоснется къ горѣ, будетъ побитъ камнями (Исх. 19, 13), такъ-же другія подобныя грозныя явленія удерживали другихъ внизу горы, и для нихъ много было, по надлежащемъ очищеніи, слышать одинъ гласъ Божій; между тѣмъ /с. 71/ Моисей и на гору восходитъ, и вступаетъ внутрь облака, и получаетъ законъ, и пріемлетъ скрижали, для народа скрижали писмени, а для тѣхъ, которые выше народа, скрижали духа. Слышу также о Надавѣ и Авіудѣ, что они, воскуривъ ѳиміамъ чуждымъ огнемъ, наказаны тѣмъ самымъ, въ чемъ оказали нечестіе, нашли для себя погибелъ въ самое время и на самомъ мѣстѣ нечествованія, и хотя отецъ ихъ Ааронъ былъ предъ Богомъ вторымъ по Моисеѣ, однакоже же не могъ спасти ихъ (Лев. 10, 1. 2). Знаю, что было съ священникомъ Иліемъ и нѣсколько послѣ него съ Озою. Одинъ понесъ наказаніе за беззаконіе сыновей, когда они при жертвоприношеніяхъ осмѣливались прежде времени вынимать мяса изъ котловъ, хотя отецъ и не одобрялъ такого ихъ нечестія, а напротивъ того многократно дѣлалъ имъ строгіе выговоры (1 Цар. 2, 13. 14). Другой наказанъ единственно за то, что коснулся кивота, увлекаемаго тельцемъ; и хотя поддержалъ кивотъ, однако же самъ погибъ (2 Цар. 6, 6. 7); такъ Богъ охранялъ досточтимость кивота. Знаю еще, что самые тѣлесные пороки, и въ священникахъ и въ жертвенныхъ животныхъ, подвергались строгому изслѣдованію, и было узаконено, чтобы совершенные приносили совершенное; а сіе, какъ думаю, служило символомъ душевной непорочности. Не позволялось такъ-же, ни всякому касаться священнической одежды, или какого-либо священнаго сосуда; ни вкушать самыхъ жертвъ, кому не надлежало, или на неприличномъ мѣстѣ и въ неприличное время; ни поддѣлывать елей помазанія и ѳиміамъ сложенія, ни входить во святили/с. 72/ще, если кто хотя мало былъ нечистъ душею и тѣломъ. Тѣмъ паче не дерзали часто входить во святая-святыхъ, куда доступъ дозволялся только одному и единожды въ годъ. Тѣмъ паче не смѣлъ всякій простирать взоръ или касаться къ завѣсѣ, или къ очистилищу, или къ кивоту, или къ херувимамъ. И такъ, зная сіе, а вмѣстѣ и то, что всякій не достоинъ великаго Бога, Архіерея и Жертвы, если не представилъ онъ прежде себя самого Богу въ жертву живую и святую, не показалъ опытовъ благоугоднаго словеснаго служенія, не принесъ Богу жертвы хвалы — духа сокрушеннаго — жертвы, какой только и требуетъ отъ насъ Даровавшій намъ все, — зная сіе, могъ ли я отважиться на то, чтобы приносить Ему жертву внѣшнюю — равнообразную (ἀντιτυπὸν) великимъ таинствамъ? Могъ-ли я облечься въ образъ и санъ іерея, пока не освятилъ рукъ преподобными дѣлами, пока не пріобучилъ ока взирать здраво на тварь, и единственно удивляться Творцу, а не уничижать Создателя; пока наказаніе Господне не отверзло уши мои, не приложено ми ухо, еже не тяжко слышати (Ис. 50, 5); не данъ усерязь златый съ многоцѣннымъ сардійскимъ камнемъ, то-есть слово мудраго во ухо благопослушно (Притч. 25, 12); пока уста, губы, языкъ не раскрылись и не привлекли Духа (Пс. 118, 131), не разширились и не наполнились (Пс. 80, 11) духомъ изрекаемыхъ таинствъ и догматовъ; пока уста, по слову мудрости, не стали связаны божественнымъ чувствомъ (Притч. 15, 7), чтобы имъ (прибавлю къ сему) и растворяться благовременно, а языкъ не исполнился радованіемъ, не сталъ орга/с. 73/номъ божественнаго сладкопѣнія, возбуждаемый славою, востая рано (Пс. 56, 7) и трудясь, доколѣ не прилпнетъ къ гортани; пока ноги мои не поставлены на камени (Пс. 39, 3), не совершены какъ ноги еленей (Пс. 17, 34), и стопы мои не направлены по Богу (Пс. 118, 133), ни вмалѣ, ни вовсе не проливаясь (Пс. 72, 2); пока всякій членъ не содѣлался оружіемъ правды (6, 13), не отложилъ всякую мертвенность, пожертую животомъ (2 Кор. 5, 4) и уступившую мѣсто Духу? У кого не воспламеняютъ сердца чистыя, огнемъ искушенныя словеса Божія, когда открываются ему Писанія; кто не написалъ ихъ трижды на широтѣ сердца (Прит. 22, 21), чтобы имѣть умъ Христовъ (1 Кор. 2, 16); кто не входилъ въ сокровенныя отъ многихъ, невидимыя и темныя сокровищницы (Ис. 45, 3), чтобы видѣть ихъ богатство, и придти въ состояніе обогащать другихъ, духовная духовными сразсуждающе (1 Кор. 2, 13); кто не зрѣлъ еще, какъ должно, красоту Господню, и не посѣщалъ храмъ Его, лучше же сказать, кто самъ не содѣлался храмомъ Бога живаго, живымъ жилищемъ Христовымъ въ духѣ; кто не позналъ сродства и различія между образами и дѣйствитсльностію, не отступилъ отъ первыхъ и не приложился къ послѣдней, чтобы, избѣжавъ ветхости писмене, работати во обновленіи духа (Рим. 7, 6) и перейдти совершенно къ благодати отъ закона, исполненнаго духовно въ изможденіи тѣла; кто опытно и умозрительно не изслѣдовалъ всѣхъ наименованій и силъ Христовыхъ, какъ высочайшихъ и первыхъ, такъ и низшихъ и послѣднихъ, /с. 74/ принадлежащихъ Христу по человѣчеству, именно же, что Онъ Богъ, Сынъ, Образъ, Слово, Премудрость, Истина, Свѣтъ, Жизнь, Сила, Пара, Изліяніе (Премудр. Сол. 7, 25), Сіяніе, Творецъ, Царь, Глава, Законъ, Путь, Дверь, Основаніе, Камень, Бисеръ, Миръ, Правда, Освященіе, Избавленіе, Человѣкъ, Рабъ, Пастырь, Агнецъ, Архіерей, Жертва, Перворожденъ всея твари (Кол. 1, 15), Перворожденъ по воскресенію изъ мертвыхъ (18); кто безъ пользы слышитъ сіи наименованія и вещи, не входитъ въ общеніе съ Словомъ и не постигаетъ, въ какомъ отношеніи каждымъ изъ сихъ Оно есть и именуется; кто не прилагалъ старанія и не учился уразумѣвать премудрость Божію въ тайнѣ сокровенную (1 Кор. 2, 7); кто еще младенецъ, питается млекомъ, не сопричтенъ къ Израилю, не вписанъ въ воинство Божіе, не способенъ, какъ слѣдуетъ, взять на себя крестъ Христовъ; кто не сталъ можетъ-быть никакимъ еще почетнымъ членомъ тѣла Христова: — тотъ ужели охотно и съ радостію приметъ, чтобы поставили его во главу полноты Христовой? По крайней мѣрѣ я не даю на сіе приговора и совѣта. Напротивъ того, вижу здѣсь причины къ самому сильному страху, и самую крайнюю опасность для сознающаго и важность преспѣянія и пагубныя слѣдствія погрѣшенія въ дѣлѣ. Пусть другой, разсуждалъ я, кто многоопытенъ въ мореходствѣ и торговлѣ, плыветъ за куплею, переходитъ обширныя моря, борется всегда съ вѣтрами и волнами, многое, если удастся, пріобрѣтая, и много бѣдствуя. А для меня, который держуся суши, веду не глубокую и легкую борозду жизни, /с. 75/ съ выгодами и моремъ раскланиваюсь издали, пріятнѣе жить такъ, какъ могу, съ небольшимъ и скуднымъ кускомъ хлѣба, и влачить дни въ безопасности и безмятежіи, нежели для большихъ выгодъ кидаться на долговременную и большую опасность. Для человѣка поставленнаго высоко и то уже потеря, если онъ не предпріемлетъ большаго, не распространяетъ доблестей своихъ на многихъ, но останавливается на маломъ числѣ людей, и какъ-бы большимъ свѣтомъ освѣщаетъ малый домъ, или юношескимъ всеоружіемъ покрываетъ дѣтское тѣло. А для человѣка маловажнаго всего безопаснѣе нести малое бремя, не возбуждать смѣха и не увеличивать опасности возложеніемъ на себя чего-либо не по силамъ. Ибо, какъ слышимъ, и башню строить прилично тому только, у кого есть, чѣмъ ее довершить (Лук. 14, 28).

И такъ предъ вами — оправданіе моего бѣгства, и оправданіе можетъ-быть не недостаточное. Сіе-то самое удалило меня отъ васъ, друзья и братія, правда, къ прискорбію моему, а можетъ-быть и вашему, однако же по необходимости, по крайней мѣрѣ какъ мнѣ тогда представлялось. Возвратили же меня, во-первыхъ, приверженность моя къ вамъ и чувствованіе вашей взаимной ко мнѣ приверженности (ибо взаимное расположеніе всего болѣе укрѣпляетъ любовь); а во-вторыхъ, собственная моя забота, собственное мое дѣло — сѣдины и немощь священныхъ родителей, болѣзнующихъ болѣе обо мнѣ, нежели о лѣтахъ своихъ, — сего Авраама Патріарха, драгоцѣнной и равноангельной для меня главы, и Сарры, духовно раждающей насъ ученіемъ вѣры. Для нихъ быть жезломъ въ старости и /с. 76/ опорою въ немощи — составляло первый обѣщанный мною обѣтъ, который и исполнялъ я по возможности, такъ что презрѣлъ и самое любомудріе — сіе стяжаніе и имя всего для меня драгоцѣннѣйшее, или справедливѣе сказать, въ томъ и оказалъ я свое любомудріе, чтобы не казаться любомудрствующимъ. Почему нестерпимо для меня стало — по одному поводу потерять весь трудъ и лишиться благословенія, которое, какъ сказано объ одномъ изъ ветхозавѣтныхъ праведниковъ, даже восхитилъ онъ, введя отца въ обманъ снѣдію и накладными волосами, уловивъ доброе недобрымъ средствомъ — чрезъ ухищреніе. Итакъ двѣ причины моей уступчивости и кротости; и можетъ-быть ни малой нѣтъ несообразности въ томъ, что противъ сихъ двухъ причинъ не устояли и поколебались прежнія мои разсужденія. Ибо думаю, что иногда такъ же благовременно уступить надъ собою побѣду, какъ бываетъ время и для всякаго другаго дѣла; и лучше быть честно побѣждену, нежели одержать побѣду со вредомъ и незаконно. Въ третьихъ-же, (вотъ самая важная причина моего возвращенія! сказавъ о ней, умолчу уже о прочихъ) я вспомнилъ о временахъ давнихъ, и встрѣтивъ одно древнее сказаніе, извлекъ изъ него наставленіе для себя въ настоящемъ обстоятельствѣ.

Ибо полагаю, что заключающееся въ Писаніи не безъ цѣли написано, и не одна куча словъ и предметовъ, собранная для развлеченія слушающихъ, не какая нибудь приманка для слуха, служащая только къ забавѣ. Такова цѣль баснословій и тѣхъ Еллиновъ, которые не много заботясь объ истинѣ, /с. 77/ очаровываютъ слухъ и сердце изяществомъ вымысловъ и роскошью выраженій. Но мы, тщательно извлекающіе духовный смыслъ изъ каждой черты и буквы, ни мало не согласны думать (сіе было бы и не справедливо), чтобы и самыя малозначительныя дѣянія безъ какой-либо цѣли были и писателями подробно описаны, и до сего времени сохранены на память. Напротивъ того, цѣль ихъ — служить памятниками и уроками, какъ судить въ подобныхъ, если встрѣтятся, обстоятельствахъ, чтобы мы, слѣдуя симъ примѣрамъ, какъ нѣкоторымъ правиламъ и предначертаннымъ образцамъ, могли одного избѣгать, а другое избирать.

Какое-же сказаніе, и въ чемъ состоитъ наставленіе? Можетъ-быть не худо будетъ разсказать сіе для утвержденія многихъ. Бѣжалъ и Іона отъ лица Божія, или, вѣрнѣе сказать, думалъ убѣжать; но удержанъ былъ моремъ, бурею, жребіемъ, чревомъ китовымъ и тридневнымъ погребеніемъ, которое послужило образомъ высшаго таинства. Но Іона бѣжалъ, чтобъ не идти къ Ниневитянамъ съ печальною и необыкновенною вѣстію, и чтобы въ послѣдствіи не оказаться лжецомъ, если городъ спасется чрезъ покаяніе. Ибо не спасеніе злочестивыхъ огорчало его, но онъ стыдился быть служителемъ лжи, и какй-бы ревновалъ о достовѣрности пророчества, которая въ немъ могла подвергнуться сомнѣнію; потому что многіе не способны проникать въ глубину Божія о семъ домостроительства. А какъ слышалъ я о семъ отъ одного мудраго мужа, который не неприлично объяснялъ видимую несообразность сказанія, и способенъ былъ разумѣть /с. 78/ глубокій смыслъ Пророка, не такая причина сдѣлала блаженнаго Іону бѣглецомъ, и укрывшагося на морѣ привела въ Іоппію, а изъ Іоппіи вела въ Ѳарсисъ. Невѣроятно, чтобы онъ, будучи Пророкомъ, не зналъ Божія намѣренія, то-есть, что Богъ, по Своей великой премудрости, по неиспытуемымъ судьбамъ, неизслѣдимымъ и непостижимымъ путямъ Своимъ, самою угрозою производилъ то, чтобы Ниневитяне не потерпѣли предсказаннаго въ угрозѣ. А если Пророкъ зналъ сіе, то невѣроятно также, чтобы онъ не покорился Богу, благоугоднымъ Ему образомъ устроявшему спасеніе Ниневитянъ. Думать же, что Іона надѣялся укрыться въ морѣ и спастись бѣгствомъ отъ великаго ока Божія, было бы совершенно нелѣпо и невѣжественно; такая мысль была бы несправедлива не только о Пророкѣ, но и о всякомъ другомъ человѣкѣ, имѣющемъ разумъ и сколько-нибудь познавшемъ Бога и Его всепревосходящее могущество. Напротивъ того Іона, какъ говоритъ разсуждавшій о семъ мужъ, въ чемъ и я убѣжденъ, лучше всякаго другаго зналъ и то, что будетъ слѣдствіемъ проповѣди Ниневитянамъ, и то, что онъ самъ, замыслившій бѣгство, хотя перемѣнитъ мѣсто, но не убѣжитъ отъ Бога; какъ не избѣгъ бы и всякій другой, хотя бы укрылся въ нѣдрахъ земли, во глубинахъ моря, изобрѣлъ средство подняться на крыльяхъ и летать по воздуху, снизошелъ въ самую преисподнюю ада, или облекся густотою облака, или придумалъ другой возможной способъ къ утаенію побѣга. Напротивъ того, ежели Богъ восхощетъ кого остановить и удержать въ рукѣ Своей, то сіе всего /с. 79/ неизбѣжнѣе, всего неодолимѣе. Онъ предускоряетъ быстрыхъ, перехитряетъ хитрыхъ, низлагаетъ сильныхъ, смиряетъ высокихъ, укрощаетъ дерзновенныхъ, подавляетъ всякую силу. Посему конечно зналъ крѣпкую руку Божію Іона, который угрожалъ ею другимъ, и онъ не думалъ, что вовсе убѣжитъ отъ Бога. Сіе ни мало не вѣроятно. Но поелику Іона провидѣлъ паденіе Израиля, и предчувствовалъ, что пророчественная благодать переходитъ къ язычникамъ: то онъ уклоняется отъ проповѣди, медлитъ въ исполненіи повелѣнія, и, оставивъ сторожевую башню радости, что на Еврейскомъ значитъ Іоппія, — то-есть древнюю высоту и достоинство, ввергаетъ самъ себя въ море скорби. Потому и обуревается, и спитъ, и терпитъ кораблекрушеніе, и пробуждается отъ сна, и подпадаетъ жребію, и сознается въ бѣгствѣ, и погружается въ море, и поглощается китомъ, но не истребляется, а призываетъ тамъ Бога, и (какое чудо!) подобно Христу, по прошествіи трехъ дней, возвращается оттуда.

Но оставимъ о семъ слово въ надеждѣ, если дастъ Богъ, обстоятельнѣе поговорить въ послѣдствіи времени. А теперь, чтобы рѣчь возвратилась къ своему предмету, остановлюсь на той мысли и на томъ разсужденіи, что для Іоны можетъ быть и извинительно было, по изложенной выше причинѣ, отрекаться отъ пророческаго служенія. Но осталось ли бы какое извиненіе и мѣсто къ оправданію для меня, если бы сталъ я долѣе упорствовать и отрицаться отъ возлагаемаго на меня (не знаю какъ назвать), легкаго или тяжелаго, но все же ига /с. 80/ служенія. Ибо ежели-бы иный не попрекословилъ мнѣ въ томъ (что одно и можно въ настоящемъ случаѣ сказать какъ нѣчто твердое), что я весьма недостоинъ священнослуженія предъ Богомъ, и что прежде надобно содѣлаться достойнымъ церкви, и потомъ уже алтаря, и прежде достойнымъ алтаря, а потомъ уже предсѣдательства: то другой можетъ быть не освободилъ бы меня отъ обвиненія въ неповиновеніи. Но страшны угрозы, ужасны наказанія за неповиновеніе, равно какъ и за противное сему, если кто ни мало не смущается, не отрицается, и не скрывается, какъ Саулъ, въ отцевекихъ сосудѣхъ (1 Цар. 10, 22), какъ скоро слегка призываютъ его къ принятію начальства, но съ готовностію, какъ за самое легкое и удобное дѣло, берется за то, въ чемъ не безопасно перемѣнять намѣреніе и принятое поправлять новымъ.

Посему-то я долго боролся съ мыслями, придумывая, какъ поступить, и находясь между двумя страхами, изъ которыхъ одинъ принуждалъ меня оставаться внизу, а другой — итти вверхъ. И послѣ многихъ недоумѣній, перевѣшиваясь на ту и другую сторону, или подобно струѣ, гонимой противными вѣтрами, склоняясь туда и сюда, наконецъ уступилъ я сильнѣйшему: меня препобѣдилъ и увлекъ страхъ оказаться непокорнымъ. И смотрите, какъ прямо и вѣрно держусь я среди сихъ страховъ, не домогаясь начальства неданнаго, и не отвергая даннаго. Ибо первое означало бы дерзость, послѣднее-же — непокорность, а то и другое вмѣстѣ — невѣжество. Но я соблюдаю средину между слишкомъ дерзновенными и между слишкомъ боязливыми; я боязливѣе /с. 81/ тѣхъ, которые хватаются за всякое начальство, и дерзновеннѣе тѣхъ, которые всякаго убѣгаютъ. Такъ я разумѣю дѣло сіе, и выражусь еще яснѣе: противъ страха быть начальникомъ подастъ, можетъ быть, помощь законъ благопокорности; потому что Богъ, по благости Своей, вознаграждаетъ вѣру, и дѣлаетъ совершеннымъ начальникомъ того, кто на Него уповаетъ, и въ Немъ полагаетъ всѣ надежды. Но не знаю, кто будеть помощникомъ, и какое слово внушитъ упованіе, въ случаѣ непокорности. Ибо опасно, чтобы намъ о ввѣряемыхъ нашему попеченію не услышать слѣдующаго: «Души ихъ отъ рукъ вашихъ взыщу (Іез. 3, 19). Какъ вы отверглись Меня, и не захотѣли быть вождями и начальниками народа Моего: такъ и Я отвергнусь васъ, и не буду вашимъ царемъ. Какъ вы не послушали гласа Моего, но презрительно обратили ко Мнѣ хребетъ, и не повиновались: такъ будетъ и вамъ; когда призовете Меня, не призрю на молитву вашу и не услышу ея». — Да не придетъ на насъ таковый приговоръ Праведнаго Судіи, Которому воспѣваемъ милость, но вмѣстѣ воспѣваемъ, конечію, и судъ (Псал. 100, 1)!

А я обращаюсь опять къ исторіи, и разсматривая самыхъ благоискусныхъ мужей въ древности, нахожу, что изъ тѣхъ, кого благодать предъизбирала когда-либо въ званіе начальника или пророка, одни съ готовностію слѣдовали избранію, а другіе медлили принимать даръ; но ни тѣ, ни другіе не подвергались осужденію, какъ отрекавшіеся — за боязнь, такъ и изъявившіе согласіе — за ревность. Ибо одни устрашались важности служенія, а дру/с. 82/гіе повиновались по вѣрѣ въ Призывающаго. Ааронъ изъявилъ готовность, а Моисей прекословилъ. Съ готовностію повиновался Исаія, а Іеремія страшился юности, и не прежде отважился на званіе Пророка, какъ получивъ отъ Бога обѣтованіе и силу, превышающую возрастъ. Сими размышленіями успокоиваю я самъ себя, и душа моя по-немногу уступаетъ и смягчается, какъ желѣзо; а въ помощники къ симъ размышленіямъ беру я время, и въ совѣтники — Божіи оправданія, которымъ вѣрилъ я всю жизнь свою. Посему не противлюся, ни противоглаголю (Ис. 50, 5) (слова моего Владыки, не къ начальствованію призываемаго, но яко овча на заколеніе (Ис. 53, 7) ведомаго), даже подклоняюсь и смиряюсь подъ крѣпкую руку Божію, и прошу извинить прежнюю мою лѣностъ и непокорность, если сколько нибудь виновенъ я въ семъ. Я умолкалъ, но не всегда буду молчать; удалился не надолго, сколько было нужно, чтобы разсмотрѣть себя и доставить себѣ утѣшеніе въ скорби, но теперь готовъ возносить Его въ церкви людстѣй, и восхвалять на сѣдалищи старецъ (Псал. 106, 32). Если за одно должно осуждать; то за другое можно извинить.

Но къ чему мнѣ продолжать слово? Я съ вами, пастыри и сопастыри! съ тобою, святая паства, достойная Архипастыря Христа! И ты, отецъ мой, совершенно побѣдилъ и подчинилъ меня болѣе по Христовымъ, нежели по мірскимъ законамъ. Видишь благопокорность; возврати благословеніе. И самъ руководствуй молитвами, путеводствуй словомъ, утверждай духомъ. Благословеніе отчее /с. 83/ утверждаетъ домы чадъ (Сир. 3, 9). О если-бы утвердиться мнѣ и сему духовному дому, который избралъ я, и о которомъ молюсь, чтобы онъ и для меня былъ упокоеніемъ въ вѣкъ вѣка, когда изъ здѣшней церкви препосланъ буду къ церкви тамошней — къ торжеству первородныхъ, написанныхъ на небесахъ! Таково и столь справедливо мое моленіе!

Богъ же мира, сотворившій обоя едино и возвратившій насъ другъ другу, посаждающій царей на престолахъ и воздвигающій съ земли убогаго, изъ низкаго состоянія возвышающій нищаго, избравшій Давида раба Своего и вземшій отъ стадъ овчихъ того, кто былъ младшимъ и юнѣйшимъ изъ сыновъ Іессеевыхъ, дающій слово благовѣствующимъ силою многою во исполненіе Евангелія, Самъ, пася пастырей и водя вождей, да поддерживаетъ десную руку нашу, да путеводствуетъ по волѣ Своей, и да пріиметъ со славого, чтобы и намъ упасти паству Его благоразумно, а не въ сосудахъ пастыря неискусна (Зах. 11, 15) — одно поставлено у древнихъ въ числѣ благословеній, а другое въ числѣ проклятій; — Самъ да дастъ силу и державу людемъ Своимъ (Пс. 67, 36), Самъ да представитъ Себѣ паству славного и нескверною, достойною горняго двора, въ обители веселящихся, во свѣтлости святыхъ, чтобы во храмѣ Его всѣ мы, и паства и пастыри, купно могли вѣщать славу, во Христѣ Іисусѣ, Господѣ нашемъ, Которому всякая слава во вѣки вѣковъ, аминь!

Примѣчанія:
(а) Иппократъ.
(б) Живущимъ по Христѣ.
(в) Петля.
(г) Юліана отступника.

Источникъ: Творенія иже во святыхъ отца нашего Григорія Богослова, Архіепископа Константинопольскаго. Часть первая: [Слова 1-13.] — М.: Въ типографіи Августа Семена, при Императорской Медико-Хирургической Академiи, 1843. — С. 16-83. (Творенія святыхъ отцевъ въ русскомъ переводѣ, издаваемыя при Московской Духовной Академіи, Томъ 1.)

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.