Церковный календарь
Новости


2018-02-21 / russportal
Свт. Василій Великій. Бесѣда 26-я, утѣшеніе больному (1846)
2018-02-21 / russportal
Свт. Василій Великій. Бесѣда 25-я, о милости и судѣ (1846)
2018-02-21 / russportal
Свт. Григорій Богословъ. Слово 34-е, къ пришедшимъ изъ Египта (1844)
2018-02-21 / russportal
Свт. Григорій Богословъ. Слово 33-е, противъ Аріанъ и о самомъ себѣ (1844)
2018-02-20 / russportal
Свт. Григорій. Слово 32-е, о томъ, что не всякой можетъ разсуждать о Богѣ (1844)
2018-02-20 / russportal
Свт. Григорій Богословъ. Слово 31-е, о Богословіи пятое, о Святомъ Духѣ (1844)
2018-02-19 / russportal
"Тріодь Постная". Служба въ пятокъ 1-я седмицы поста (1864)
2018-02-19 / russportal
"Тріодь Постная". Служба въ четвертокъ 1-я седмицы поста (1864)
2018-02-19 / russportal
Свт. Василій Великій. Бесѣда 24-я, противъ Савелліанъ, Арія и Аномеевъ (1846)
2018-02-19 / russportal
Свт. Василій Великій. Бесѣда 23-я, на святаго мученика Маманта (1846)
2018-02-18 / russportal
Книга «Златоустъ». Слово 10-е, во вторникъ 1-й недѣли поста (1910)
2018-02-18 / russportal
Книга «Златоустъ». Слово 9-е, въ понедѣльникъ 1-й недѣли поста (1910)
2018-02-18 / russportal
Свт. Григорій Палама. Бесѣда 7-я, иная о постѣ (1968)
2018-02-18 / russportal
Свт. Григорій Палама. Бесѣда 6-я, увѣщательная къ посту (1968)
2018-02-17 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. «Бесѣды о покаяніи». Бесѣда 7-я (2006)
2018-02-17 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. «Бесѣды о покаяніи». Бесѣда 6-я (2006)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 21 февраля 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 16.
Творенія святыхъ отцовъ и учителей Церкви

Свт. Григорій Богословъ († 389 г.)

Свт. Григорій Богословъ (Назіанзенъ), архіеп. Константинопольскій, великій отецъ Церкви и вселенскій учитель. Родился ок. 329 г. въ Аріанзѣ (въ Каппадокіи). Въ раннемъ дѣтствѣ св. Григорій видѣлъ сонъ, предуказывавшій ему путь послѣдующей жизни: цѣломудріе и чистота въ образѣ прекрасныхъ дѣвъ явились ему, приглашая слѣдовать за собою. Среднее образованіе получилъ въ Кесаріи Каппадокійской. Послѣ этого продолжилъ образованіе въ Кесаріи Палестинской, Александріи и Аѳинахъ. Въ Аѳинахъ подружился со свт. Василіемъ Великимъ, причемъ два друга «знали лишь два пути — въ школу и христіанскую церковь» Ок. 357 г. покинулъ Аѳины и черезъ Константинополь прибылъ на родину, гдѣ принялъ св. крещеніе. Въ 359 г. въ день Рождества Христова былъ посвященъ во пресвитера своимъ отцомъ, Григоріемъ старшимъ, еп. Назіанза. Свт. Василій Великій, уже еп. Кесарійскій, почти насильно посвятилъ св. Григорія во епископа для мѣстечка Сасимъ. Послѣ смерти родныхъ, стремясь къ подвижничеству, удаляется въ Селевкію въ монастырь св. Ѳеклы. Изъ Селевкіи св. Григорій вызывается православными въ Константинополь для защиты св. Православія, гонимаго аріанами. Въ маѣ 381 г., когда по волѣ имп. Ѳеодосія, былъ созванъ 2-й Вселенскій Соборъ, св. Григорій, согласно желанію императора и народа, былъ избранъ на праздную каѳедру константинопольскаго епископа. Отцы собора утвердили это избраніе. Вскорѣ несогласія между нимъ и отцами собора (гл. образомъ изъ-за мѣръ по искорененію мелетіанскаго раскола), заставили свт. Григорія удалиться на родину, гдѣ онъ проводилъ время въ уединеніи, занимаясь литературными трудами. Здѣсь онъ мирно скончался въ 389 г. Сочиненія свт. Григорія раздѣляются на три группы: 45 словъ, 243 письма и собраніе стихотвореній. Характеръ его сочиненій, по-преимуществу, нравственно-догматическій и пастырелогическій. Слова и нѣкоторыя письма свт. Григорія имѣли большое вліяніе на выясненіе православнаго ученія о Пресвятой Троицѣ и о Лицѣ Господа Іисуса Христа. Память свт. Григорія Богослова — 25 января (7 февраля) и 30 января (12 февраля).

Творенія свт. Григорія Богослова

ТВОРЕНІЯ СВЯТЫХЪ ОТЦЕВЪ ВЪ РУССКОМЪ ПЕРЕВОДѢ,
издаваемыя при Московской Духовной Академіи, Томъ 1-й.

ТВОРЕНІЯ ИЖЕ ВО СВЯТЫХЪ ОТЦА НАШЕГО ГРИГОРІЯ БОГОСЛОВА, АРХІЕПИСКОПА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКАГО.
(Часть 1-я. Изданіе 1-е. М., 1843).

СЛОВО 4,
первое обличительное на царя Юліана.

Услышите сія вси языцы, внушите вси живущіи по вселеннѣй (Пс. 48, 2.). Какъ-бы съ нѣкотораго возвышенія, далеко кругомъ видимаго, всѣхъ призываю, ко всѣмъ обращая сильную и высокую проповѣдь. Внимайте народы, племена, языки, люди всякаго рода, всякаго возраста — всѣ, сколько есть теперь, и сколько будетъ на землѣ! И да прострется далѣе моя проповѣдь! — Внимайте мнѣ всѣ небесныя Силы, всѣ Ангелы, которыми совершено истребленіе мучителя, низложенъ — не Сіонъ, царь Амморрейскій, не Огъ, царь Васанскій, (небольшіе владѣтели, дѣлавшіе зло небольшой части вселенной — Израилю), — но змій (Іезек. 29, 3.), отступникъ, великій умъ (Иса. 10, 12.), Ассиріанинъ, общій всѣмъ врагъ и противникъ, и на землѣ дѣлавшій много неистовствъ и угрозъ, и въ высоту (Пс. 72, 8.) говорившій, и замышлявшій много неправды! Слыши небо и внуши земле (Иса. 1, 2.)! И мнѣ теперь прилично возгласить одно съ велеглас/с. 85/нѣйшимъ изъ Пророковъ Исаіею! Въ одномъ у насъ разность: Пророкъ призываетъ небо и землю во свидѣтели противъ отвергшагося отъ Бога Израиля; а я призываю противъ мучителя, и отвергшагося, и падшаго — паденіемъ достойнымъ нечестія. Внимай, если слышишь насъ, и ты, душа великаго Констанція! Внимайте, христолюбивыя души до него бывшихъ царей! Особенно же да внемлетъ душа Констанція, который самъ возрасталъ съ наслѣдіемъ Христовымъ и, постепенно утверждая оное, возрастилъ въ такую силу, что сталъ чрезъ сіе именитѣе всѣхъ прежнихъ царей. Но (какое посрамленіе!) онъ впалъ въ грѣхъ невѣдѣнія, весьма недостойный его благочестія; самъ не зная, воспиталъ Христіанамъ врага Христова; изъ всѣхъ дѣлъ своего человѣколюбія оказалъ одну худую услугу тѣмъ, что спасъ и воцарилъ ко вреду спасеннаго и царствовавшаго. А потому, о если бы Констанція наипаче обрадовало, какъ разрушеніе нечестія и возстановленіе прежняго благосостоянія Христіанъ, такъ и сіе слово!

А я принесу слово въ даръ Богу священнѣйшій и чистѣйшій всякой безсловесной жертвы, принесу не по подражанію мерзкимъ рѣчамъ и суесловію, а еще болѣе мерзкимъ жертвамъ богоотступника, которыхъ обиліе и богатство состояли въ силѣ нечестія и въ немудрой, скажу такъ, мудрости; такъ какъ и вся сила и ученость вѣка сего во тьмѣ, ходитъ, и далека отъ свѣта истины. Но если такова сія мудрость, въ такихъ бываетъ людяхъ, такіе приноситъ плоды, — какъ трава, скоро засыхаетъ, какъ зеліе злака (Пс. 36, 3.), скоро опа/с. 86/даетъ и преходитъ вмѣстѣ съ породившими ее, которые погибаютъ съ шумомъ и привлекаютъ вниманіе болѣе паденіемъ, нежели нечестіемъ своимъ; то мнѣ, приносящему нынѣ жертву хвалы и сожигающему безкровный даръ слова, кто составитъ такое зрѣлище, которое бы равнялось благодарности! Какой языкъ будетъ такъ громозвученъ, какъ я того желаю? Чей слухъ не уступитъ въ ревности слову?

Благодареніе же, воздаваемое посредствомъ слова, не только всего болѣе свойственно Слову, Которое изъ всѣхъ другихъ наименованій преимущественно благоугождается симъ наименованіемъ и нашею способностью именовать Его, но и тому (а) послужитъ приличнымъ возмездіемъ, когда за преступленіе противъ дара слова будетъ онъ наказанъ словомъ. Тогда какъ даръ слова есть общее достояніе всѣхъ словесныхъ тварей; Юліанъ, присвояя его себѣ, ненавидѣлъ въ Христіанахъ, и хотя почитался даровитѣйшимъ въ словѣ, однако-же о дарѣ слова судилъ крайне неразумно. Во-первыхъ неразумно тѣмъ, что злонамѣренно, по произволу, толковалъ наименованіе, будто-бы Еллинская словесность принадлежитъ язычеству, а не языку. Почему и запрещалъ намъ образоваться въ словѣ, какъ-будто такое наше образованіе было похищеніемъ чужаго добра. Но сіе значило тоже, какъ если бы не дозволять намъ и всѣхъ искуствъ, какія изобрѣтены у Грековъ, а присвоять ихъ себѣ по томуже сходству наимено/с. 87/ванія. Потомъ неразумно онъ надѣялся, будто-бы скроется отъ насъ, что не насъ, которые очень презираемъ такую словесность, лишаетъ онъ одного изъ первыхъ благъ, но самъ страшится обличеній въ нечестіи, предполагая, можетъ быть, что сила обличеній зависитъ отъ красоты слога, а не отъ разумѣнія истины и не отъ доказательствъ, отъ которыхъ удержать насъ такъ же невозможно, какъ и сдѣлать, чтобы мы, пока имѣемъ языкъ, не исповѣдывали Бога. Ибо мы вмѣстѣ съ прочимъ и сіе, то есть, слово, посвящаемъ Богу, какъ посвящаемъ тѣла, когда нужно и тѣлесно подвизаться за истину. Посему, давъ такое повелѣніе, хотя запретилъ онъ говорить краснорѣчиво, однако же не воспрепятствовалъ говорить истину. А такимъ образомъ и безсиліе свое обличилъ, и не избѣгъ обличеній въ нечестіи, если не подвергся еще большимъ за свою ошибку. Ибо самое его запрещеніе, пользоваться намъ даромъ слова, показывало, что онъ не полагался и на правоту своей вѣры, и на самый даръ слова. Онъ походилъ на человѣка, который почитаетъ себя сильнѣйшимъ изъ борцовъ, и требуетъ, чтобы всѣ провозгласили его сильнѣйшимъ, а между тѣмъ отдалъ приказъ, чтобы ни одинъ сильный борецъ не смѣлъ бороться и не являлся на поприщѣ. Но это — доказательство робости, а не мужества! Вѣнцы даются тѣмъ, которые подвизались, а не тѣмъ, которые сидѣли вверху; тѣмъ, которые напрягали всѣ силы, а не тѣмъ, которые лишены употребленія большей части силъ. Если же дѣйствительно боялся ты сойтись и вступить въ битву; то симъ самымъ призналъ надъ собою побѣду, и безъ /с. 88/ борьбы уступилъ верхъ тому, съ кѣмъ изъ-за-того и препирался, чтобы не вступать въ борьбу. Такъ поступилъ нашъ мудрый царь и законодатель! И какъ-будто для того, чтобы все испытало его мучительство и провозглашало его неразуміе, въ самомъ началѣ своего царствованія онъ прежде всего употребилъ насиліе противъ дара слова. Но намъ прилично воздать благодареніе Богу и за то, что самый сей даръ получилъ свободу. Намъ особенно должно, какъ почтить Бога другими приношеніями, не щадя ничего — ни денегъ, ни имуществъ, которыя временны, и человѣколюбіемъ Божіимъ соблюдены отъ насилія, такъ преимущественно почтить словомъ — плодоношеніемъ праведнымъ и общимъ для всѣхъ, получившихъ милость. Но довольно сего слова о дарѣ слова; иначе, распространившись чрезъ мѣру, преступимъ предѣлы времени, и подадимъ мысль, что заботимся о чемъ-то иномъ, а не о томъ, для чего собрались.

И уже порывается и течетъ къ торжествованію мое слово; оно облекается въ веселіе, какъ и все видимое; оно всѣхъ призываетъ къ духовному ликованію, — всѣхъ, кто постоянно пребывалъ въ постѣ, въ сѣтованіи и въ молитвѣ, и днемъ и ночью просилъ избавленія отъ обстоящихъ скорбей, и надежное врачевство отъ золъ находилъ въ непосрамляющемъ упованіи (Рим. 5, 5.), — всѣхъ, кто перенесъ великія боренія и подвиги, кто выдержалъ многіе и тяжкіе удары сего времени, кто, по выраженію Апостола, былъ въ позоръ міру и Ангеломъ и человѣкомъ (1 Кор. 4, 9.), кто, хотя изнемогалъ тѣломъ, иднако-же остался непобѣдимымъ по духу, и все /с. 89/ возмогъ о укрѣпляющемъ его Христѣ (Фил. 4, 13.): всѣхъ, кто отложилъ все, что въ мірѣ служитъ ко грѣху, и мірскую власть; кто разграбленіе имѣній съ радостію пріялъ (Евр. 10, 34.); кто неправедно былъ изгнанъ изъ собственнаго, какъ говорится, владѣнія; кто на нѣсколько времени терпѣлъ разлуку или съ мужемъ, или съ женою, или съ родителями, или съ дѣтьми, или какія еще есть наименованія не столь близкаго свойства, привязывающія насъ къ людямъ, и кто въ даръ Христовой крови приносилъ страданія за Христа, такъ что нынѣ справедливо можетъ о себѣ сказать и воспѣть: возвелъ еси человѣки на главы наша: проидохомъ сквозѣ огнь и воду, и извелъ еси ны въ покой (Пс. 65, 12.).

Призываю къ торжеству и другую часть людей, которые исповѣдуютъ Бога всяческихъ, и держатся въ томъ здравыхъ понятій, но не постигаютъ распоряженій Промысла, часто изъ горестныхъ событій устрояющаго лучшее и благостію призывающаго къ исправленію. Они, по нищетѣ души и по легкомыслію, возгараются и воспламеняются помыслами, внегда гордитися нечестивому (Пс. 9, 23.), не могутъ сносить мира грѣшниковъ (Пс. 72, 3.), какъ говоритъ Псаломъ, не ждутъ исполненія совѣта Божія (Пс. 105, 13.), и не соблюдаютъ равнодушія до конца; однако-же, будучи рабами одного настоящаго и видимаго, утверждаются въ истинѣ чудесами, подобными совершившимся нынѣ. Призываю и тѣхъ, кого приводитъ въ изумленіе лицедѣйство и великое позорище міра сего, призываю словами Исаіи: жены, грядущія съ позорища, пріиди/с. 90/те (Иса. 27, 11.); отвративъ душевное око отъ внѣшнихъ предметовъ, по которымъ оно блуждало, упразднитеся и уразумѣйте, яко сей есть Богъ, возносяйся во языцѣхъ, возносяйся на земли (Пс. 45, 11.), какъ всегда, во всѣхъ творимыхъ Имъ знаменіяхъ и чудесахъ, такъ еще очевиднѣе въ чудесахъ настоящихъ.

О если бы составилъ часть нашего лика и тотъ соборъ (б), который прежде съ нами вмѣстѣ воспѣвалъ Богу неподдѣльную и чистую пѣснь, даже удостоивался нѣкогда стоять на десной странѣ и, какъ надѣюсь, вскорѣ опять удостоится! Но не знаю, по какому побужденію, онъ вдругъ измѣняется, отдѣляется и (чему особенно дивлюся) не приступаетъ къ общему веселію, но составляетъ (какъ, можетъ быть, и сами дозволятъ мнѣ выразиться) какой-то свой нестройный и несогласный ликъ. Сказать, каковъ и чей это ликъ, хотя и побуждаетъ меня ревность, однако-же останавливаетъ вѣра. Удерживаемый надеждою, не произнесу ничего непріятнаго; ибо доселѣ щажу ихъ, какъ собственные члены, и внимаю больше прежней любви, нежели настоящему отвращенію. Для того поступаю великодушнѣе, чтобы чувствитедьнѣе укорить въ послѣдствіи.

/с. 91/ Одну только часть, одинъ родъ людей отлучаю отъ торжества. Хотя самъ сокрушаюсь и скорблю, хотя проливаю слезы, когда, можетъ быть, они и не внимаютъ мнѣ, хотя сѣтую о нечувствующихъ собственной погибели, чтó и дѣлаетъ раны ихъ достойнѣйшими большаго сожалѣнія; однако-же отлучаю. Посѣянные, не на твердомъ и непоколебимомъ, но на сухомъ и безплодномъ камнѣ (таковы приступающіе къ слову легкомысленно и маловѣрные), зане не имѣяху глубины земли (Матѳ. 13, 5.), скоро прозябшіе, и готовые на все въ угожденіе ближнимъ, они въ послѣдствіи, при легкомъ прираженіи лукаваго, при маломъ искушеніи и дуновеніи знойнаго вѣтра, увяли и умерли. Но еще хуже сихъ послѣднихъ, еще болѣе достойны отлученія отъ торжества, всѣ тѣ, которые нимало не противились ни силѣ времени, ни увлекающимъ насъ въ пагубный плѣнъ отъ Возшедшаго на высоту и Плѣнившаго во спасеніе. Они оказались даже произвольно злыми и низкими, не сдѣлавъ и малѣйшаго противоборства, соблазнившись, когда не было имъ никакой скорби и никакого искушенія ради слова, и (подлинно жалкіе люди!) продали собственное свое спасеніе за временную корысть, за неважную услугу, или власть.

Поелику же сказано, кто можетъ, и кто не можетъ составлять нашъ ликъ; то очистимъ, по возможности, и тѣла и души, настроимъ всѣ одинъ голосъ, соединимся единымъ духомъ и воспоемъ ту побѣдную пѣснь, которую нѣкогда, ударяя въ тимпанъ, предначала Маріамъ, а за нею воспѣлъ Израиль, о потопленіи Египтянъ въ Черномъ морѣ: /с. 92/ Поимъ Господеви, славно до прославися; коня и всадника вверже (Исх. 15, 29.) — но не въ море; перемѣняю сіе въ пѣсни; а куда Ему было угодно, и какъ опредѣлилъ Самъ Онъ — творяй вся и претворяяй, какъ сказалъ въ одномъ мѣстѣ своего пророчества богодухновенно любомудрствующій Амосъ, и обращаяяй во утро сѣнь смертную, и день въ нощь помрачаяй (Амос. 5, 8.), — Тотъ, Кто, какъ-бы нѣкоторымъ кругомъ, располагаетъ и ведетъ весь міръ. И все, что до насъ касается, — и зыблющееся и незыблемое, поперемѣнно и поступающее впередъ и обращаемое назадъ, бывающее въ разныя времена и такъ и иначе, — въ порядкѣ Промысла твердо и непоколебимо; хотя и идетъ противоположными путями, извѣстными Слову, и недовѣдомыми для насъ. Господь низлагаетъ сильныя со престолъ (Лук. 1, 52.) и нечаемаго украшаетъ вѣнцемъ (Сирах. 11, 5.); заимствую и сіе изъ Божественнаго Писанія. Онъ немощныя колѣна облагаетъ мужествомъ, и сокрушаетъ мышцы грѣшника и беззаконника (Пс. З6, 17.); и сіе беру изъ другаго Писанія, какъ приходитъ мнѣ на память которое-либо изъ многихъ мѣстъ, восполняющихъ мою пѣснь и слагающихся въ одно благодареніе. Онъ даетъ намъ видѣть и возношеніе нечестиваго выше кедровъ, и обращеніе его въ ничтожество; если только возмогли мы скорою и непреткновенною ногою пройти мимо его нечестія. Кто же изъ повѣдающихъ дѣла Божія воспоетъ, какъ должно, и повѣдаетъ сіе? Кто возглаголетъ силы Господни, слышаны сотворитъ вся хвалы Его (Пс. 105, 9)? Какой голосъ, какой даръ слова будетъ соразмѣ/с. 93/ренъ сему чуду? Кто сокруши оружіе и мечъ и брань (Пс. 75, 11)? Кто стеръ главы зміевъ въ водѣ? Кто далъ того брашно людемъ (Пс. 73, 13. 14), которымъ и предалъ его? кто премѣнилъ бурю въ прохладный вѣтръ? Кто сказалъ морю: молчи, престани (Марк. 4, 39), въ тебѣ сокрушатся волны твоя (Іов. 38, 11.); и потомъ усмирилъ незадолго воздымавшіяся и кипѣвшія воды? Кто даровалъ власть наступать на змію и на скорпію (Лук. 10, 19), которыя не тайно уже блюдутъ пяту, какъ изречено въ осужденіи, но явно возстаютъ и подъемлютъ главу, осужденную на попраніе? Кто сотворилъ судъ и правду (Ам. 5, 7.), сотворилъ такъ неожиданно? Кто не оставилъ навсегда жезла грѣшныхъ (могу-ли смѣло сказать: на жребіи праведныхъ (Пс. 124, 3.)? — или выразиться скромнѣе?) на жребіи вѣдающихъ Его? Ибо мы были не какъ праведные преданы (не многимъ, и притомъ рѣдко, дается, чтобы они, какъ мужественные подвижники, посрамили искусителя), но какъ грѣшные осуждены, и потомъ милосердо и отечески помилованы; осуждены, чтобы пораженные уцѣломудрились, и вразумленные къ Нему обратились. Онъ обличилъ насъ, но не яростію; наказалъ, но не гнѣвомъ (Пс. 6, 12); тѣмъ и другимъ, и напамятованіемъ и снисхожденіемъ, явилъ Свое человѣколюбіе. Кто сотворилъ отмщеніе во языцѣхъ, обличенія въ людѣхъ (Пс. 149, 7.)? Господь крѣпокъ и силенъ, Господь силенъ во брани (Пс. 23, 8). Одно нахожу мѣсто, одинъ стихъ, въ нѣкоторомъ отношеніи сообразный настоящему торжеству. Его прежде насъ возгласилъ Исаія, и онъ /с. 94/ весьма приличенъ нынѣшнему времени, соотвѣтствуетъ величію благодѣянія. Да возрадуется небо свыше, и облацы да кропятъ правду (Ис. 45, 8.): да отрыгнутъ горы веселіе и холми радость (Иса. 49, 13.)! Ибо и вся тварь, и небесныя Силы раздѣляютъ наши чувствованія (присовокупляю это отъ себя) даже при событіяхъ, подобныхъ настоящему. Тварь, работающая тлѣнію, то есть, тѣмъ, которые долу раждаются и умираютъ, не только совоздыхаетъ и соболѣзнуетъ, въ ожиданіи конца ихъ и откровенія, чтобы тогда и ей получить чаемую свободу, подобно какъ нынѣ, силою Творца, невольно предана тлѣннымъ, но такъ же спрославляется и сорадуется, когда веселятся чада Божіи. И такъ да веселится пустыня, и да цвѣтетъ, яко кринъ (Иса. 35, 1) (не могу не употреблять Божественныхъ изреченій, возвѣщая Божію силу); да веселится Церковь, которая вчера и за день, по видимому, сиротствовала и вдовствовала! Да веселится всякій, кто доселѣ былъ угнетаемъ нестерпимою и жестокою бурею нечестія! Яко помиловалъ Господь людей Своихъ и достоянія Своего не оставилъ (Пс. 93, 14); сотворилъ чудная дѣла, совѣтъ древній истинный (Ис. 25, 1), — совѣтъ о томъ, чтобы благоволить къ боящимся Его и къ уповающимъ на милость Его (Пс. 146, 11.). Яко сокруши врата мѣдная и вереи желѣзныя сломи (Пс. 106, 16.). Мы за беззаконія наши смирены были; но воззваны и избавлены изъ сѣти, сокрушенной (Пс. 123, 7.) благодатію, призвавшаго насъ и смиренныхъ сердцемъ утѣшающаго, Бога.

Видите, какъ слагаю пѣснь, въ которой и слова /с. 95/ и мысли божественны! Самъ не знаю, почему горжусь и украшаюсь чужимъ, отъ удовольствія дѣлаюсь, какъ вдохновенный; а презираю все низкое и человѣческое, когда одно съ другимъ сличаю и соглашаю, и, чтó единаго Духа, то привожу въ единство.

И прежде являли намъ чудеса Божіи: Энохъ, прелагаемый Богомъ; Илія, вземлемый на небо; Ной, спасаемый и спасающій малымъ древомъ (Премудр. 10, 4.) міръ — сѣмена родовъ, избѣгшихъ отъ потопленія вселенной, чтобы земля снова украсилась обитателями, болѣе благочестивыми; Авраамъ призываемый; когда уже не обѣщалъ возрастъ, награждаемый сыномъ, во увѣреніе о другомъ обѣтованномъ Сѣмени; приносящій единороднаго — добровольную жертву, и вмѣсто сына пріемлющій неожиданную жертву. Тоже явили: чудная погибель нечестивыхъ, потопленныхъ огнемъ и сѣрою, и еще болѣе чудное исхожденіе благочестивыхъ; столпъ сланый — памятникъ обращенія къ злу. Тоже явилъ Іосифъ продаваемый, вожделѣваемый, цѣломудрствующій, умудряемый Богомъ, освобождаемый, поставляемый властелиномъ и раздаятелемъ хлѣба для высшаго домостроительства; Моvсей, удостоенный богоявленія, пріемлющій законы, законодательствующій, данный въ Бога Фараону, указавшій Израилю путь въ землю обѣтованія. Тоже явили: извѣстное число Египетскихъ казней и среди Египтянъ спасеніе обремененныхъ трудами; море, бѣгущее отъ жезла и сливающееся по слову, однимъ дающее путь, какъ по-суху, и потопляющее, согласно съ естествомъ, другихъ; а такъ-же все, чѣмъ /с. 96/ сіе сопровождалось; столпъ облачный, осѣняющій днемъ; столпъ огненный, озаряющій ночью; а объ путеводствующіе; хлѣбъ дождимый въ пустынѣ, снѣдь, посылаемая съ неба, — первый соразмѣрно нуждѣ, а вторая даже и сверхъ нужды; вода изъ камня, то истекающая, то услаждаемая; Амаликъ преодолѣваемый молитвою и еще неизъяснимымъ и таинственнымъ воздѣяніемъ рукъ; солнце останавливаемое, луна удерживаемая, Іорданъ раздѣляемый, стѣны разрушаемыя обхожденіемъ священниковъ, также звукомъ трубъ и самымъ числомъ силу имѣющимъ; земля и руно поперемѣнно орошаемыя и остающіяся невлажными; сила, заключенная въ волосахъ и равняющаяся силамъ цѣлаго воинства; нѣсколько избранныхъ, локавшихъ изъ горсти воду, обнадеженныхъ въ побѣдѣ и побѣждающихъ, по надеждѣ, малымъ числомъ многія тысячи. Нужно ли мнѣ перечислять всѣ чудеса, какія совершены самимъ Христомъ, по спасительномъ Его пришествіи и воплощеніи, и какія по Немъ чрезъ Него же сотворены, Святыми Его Апостолами и служителями слова? Сколько книгъ и памятей, въ которыхъ на печатлѣны онѣ? Какія же чудеса явлены нынѣ? — Пріидите, услышите, и повѣмъ вамъ, вси боящіися Бога (Пс. 65, 16.), яко да познаетъ родъ инъ (Пс. 77, 6.), да познаютъ преемства родовъ — чудеса могущества Божія!

Но не возможно объяснить сего, не изобразивъ великости бѣдствія; и сіе опять не возможно, пока не будетъ обличено злонравіе его (в), не будетъ /с. 97/ показано, какія были начала, какія сѣмена, отъ которыхъ дошелъ онъ до такого неистовства, постепенно возращая въ себѣ нечестіе, подобно тому, какъ самые злые изъ пресмыкающихся и звѣрей собираютъ свой ядъ. И хотя подробное описаніе злодѣяній его предоставляемъ книгамъ и исторіямъ (мы не имѣемъ и времени пересказывать все не имѣющее близкой связи съ настоящимъ предметомъ); однако-же, изъ многаго коснувшись немногаго, оставимъ потомству какъ-бы нѣкоторую надпись на памятникѣ, вмѣстивъ въ слово главнѣйшія и извѣстнѣйшія изъ его дѣяній.

Вотъ одно и первое изъ его дѣлъ! Спасенный великимъ Констанціемъ, недавно отъ отца наслѣдовавшимъ державу, — когда при Дворѣ стали править дѣлами новые чиновники, и войско, опасаясь нововведеній, само сдѣлалось нововводителемъ, вооружилось противъ начальствующихъ, тогда, говорю, невѣроятнымъ и необычайнымъ образомъ спасенный вмѣстѣ съ братомъ (г), не воздалъ онъ благодаренія, ни Богу за свое спасеніе, ни Царю, его спасшему, но оказался предъ ними злонравнымъ, готовя въ себѣ Богу отступника, а Царю — мятежника. Но прежде сего нужно сказать, что человѣколюбивѣйшій Царь въ одномъ изъ царскихъ дворцевъ удостоилъ ихъ царскаго содержанія и царской прислуги, сохраняя ихъ, какъ послѣднихъ въ родѣ, для царскаго престола. Симъ Государь во-первыхъ думалъ оправдать себя въ томъ, что безпорядки открыв/с. 98/шіеся въ началѣ его царствованія, произведены не по его согласію, во-вторыхъ хотѣлъ показать свое великодушіе, пріобщивъ ихъ къ царскому сану; а въ-третьихъ такимъ приращеніемъ надѣялся болѣе упрочить власть. Но въ его разсужденіяхъ было больше доброты сердца, нежели благоразумія.

На нихъ же (д) не лежало тогда никакихъ должностей; царская власть была еще впереди и въ одномъ предположеніи, а возрастъ и надежда не вели къ чинамъ второстепеннымъ. Посему они имѣли при себѣ наставниковъ, и въ прочихъ наукахъ, (все первоначальное ученіе преподавалъ имъ самъ дядя и Царь), а еще больше въ нашемъ любомудріи, не только въ томъ, которое имѣетъ предметомъ догматы, но и въ томъ, которое назидаетъ благочестіе нравовъ. Для сего пользовались обращеніемъ съ людьми особенно испытанными, и были пріучаемы къ дѣламъ самымъ похвальнымъ, показывающимъ опыты добродѣтели. Они, по своей охотѣ, вступили въ клиръ, читали народу божественныя книги, ни мало не почитая сего ущербомъ для своей славы, но еще признавая благочестіе лучшимъ изъ всѣхъ украшеній. Такъ же многоцѣнными памятниками въ честь Мучениковъ, щедрыми приношеніями и всѣмъ, что показываетъ въ человѣкѣ страхъ Божій, свидѣтельствовали о своемъ любомудріи и усердіи ко Христу.

Одинъ изъ нихъ былъ дѣйствительно благочестивъ, и хотя по природѣ вспыльчивѣе, однако же /с. 99/ въ благочестіи искрененъ. А другой выжидалъ только времени, и подъ личиною скромности, таилъ злонравіе. И вотъ доказательство! — ибо не могу пройти молчаніемъ бывшаго чуда, которое весьма достопамятно, и можетъ послужить урокомъ для многихъ нечестивцевъ. Оба они, какъ сказалъ я, усердствовали для Мучениковъ, не уступали другъ другу въ щедрости, богатою рукою и, не щадя издержекъ, созидали храмъ (е). Но поелику труды ихъ происходили не отъ одинакаго произволенія; то и конецъ трудовъ былъ различенъ. Дѣло одного, разумѣю старшаго брата (ж), шло успѣшно и въ порядкѣ; потому что Богъ охотно принималъ даръ, какъ Авелеву жертву, право и принесенную и раздѣленную (Быт. 4, 7.), и самый даръ былъ какъ-бы нѣкоторымъ освященіемъ первороднаго, а даръ другаго (какое еще здѣсь на землѣ посрамленіе для нечестивыхъ, свидѣтельствующее о будущемъ, и малозначительными указаніями предвѣщающее о чемъ-то великомъ!), — даръ другаго отвергъ Богъ Мучениковъ, какъ жертву Каинову. Онъ прилагалъ труды; а земля изметала совершенное трудами... Онъ употреблялъ еще большія усилія; а земля отказывалась принимать въ себя основанія, полагаемыя человѣкомъ, зыблющимся въ благочестіи. Земля какъ-бы вѣщала, какое будетъ произведено имъ потрясеніе, и вмѣстѣ воздавала честь Мученикамъ безчестіемъ нечестивѣйшаго. Такое событіе было нѣкоторымъ пророчествомъ объ открывшихся /с. 100/ со временемъ въ семъ человѣкѣ высокомѣріи и высокоуміи, о непочтеніи его къ Мученикамъ, о поруганіи имъ святыхъ храмовъ — пророчествомъ, для другихъ невразумительнымъ, но заранѣе преслѣдовавшимъ гонителя и предзнаменовавшимъ, какое, будетъ возмездіе нечестію. О человѣкъ мудрый, еже творити злая (Іер. 4, 22.), но не избѣгающій собственнаго мученія! Благодареніе Богу, возвѣщающему будущее, чтобы пресѣчь нечестіе и показать Свое предвѣдѣніе! Какое необычайное, но болѣе истинное, нежели необычайное, чудо! Какое братолюбіе въ Мученикахъ! Они не приняли чествованія отъ того, кто обезчеститъ многихъ Мучениковъ; отвергли дары человѣка, который многихъ изведетъ въ подвигъ страданія, даже позавидуетъ имъ и въ семъ подвигѣ. Или вѣрнѣе сказать, они не потерпѣли, чтобъ имъ однимъ изъ Мучениковъ быть въ поруганіи, когда храмы другихъ устрояются и украшаются руками преподобными. Они не попустили, чтобы преухищренный во злѣ могъ похвалиться нанесенными имъ оскорбленіями, чтобы одна рука и созидала, и разрушала мученическіе храмы, чтобы одни изъ Мучениковъ были чествуемы, а другіе подвергались безчестію, чтобы притворнымъ чествованіемъ предначиналось дѣйствительное безчестіе. Они не хотѣли, чтобы оскорбитель, при великости оскорбленія, почиталъ еще себя мудрымъ и умѣвшимъ подъ видимою наружностію утаиться, какъ отъ людей, такъ и отъ Бога, Который всѣхъ прозорливѣе, всѣхъ премудріе, и запинаетъ премудрымъ въ коварствѣ ихъ (1 Кор. 3, 19.). Напротивъ того дали знать ругателю, что онъ понятъ, /с. 101/ чтобы уловленный не превозносился. Богъ Мучениковъ, по распоряженіямъ, Ему одному вѣдомымъ, по неизреченной Своей премудрости, по законамъ міроправленія, по которымъ нѣкогда ожидалъ исполненія беззаконій Амморрейскихъ, — и теперь не пресѣкъ, не изсушилъ вдругъ, подобно нечистому потоку, замышляемой и скрываемой злобы. Но для другихъ было нужно содѣлать злонравіе ненавистнымъ, отвергнуть чествованіе и показать, что Богъ, въ разсужденіи всего Ему приносимаго, нелицепріятенъ и чистъ. Онъ сказалъ нечествовавшему Израилю: аще принесете Ми семидалъ, всуе: кадило, мерзость Ми есть (Ис. 1, 13.). Онъ не потерпѣлъ новомѣсячій ихъ и субботъ и дне великаго; ибо, какъ Самодовольный, не нуждается ни въ чемъ человѣческомъ и маловажномъ; тѣмъ менѣе увеселяется недостойными приношеніями; напротивъ того жертвою нечестиваго, хотя-бы это былъ телецъ, гнушается, какъ псомъ, и хотя-бы это былъ ливанъ, оскорбляется, какъ богохульствомъ (Ис. 66, 3.), и мзду блудничу (Второз. 23, 18.) изметаетъ изъ святилища и отвергаетъ; цѣнитъ-же ту одну жертву, которую Чистѣйшему приносятъ чистыя руки, высокій и очищенный умъ. И такъ что удивительнаго, если Онъ, Который видитъ, не какъ человѣкъ, смотритъ не на внѣшнее, но на потаеннаго человѣка, прозираетъ во внутренній источникъ пороковъ или добродѣтелей; что, говорю, удивительнаго, если Богъ и теперь не принялъ чествованія, воздаваемаго лукаво и съ лукавою мыслію? Но такъ было дѣйствительно. Кто не вѣритъ, предъ тѣмъ свидѣтельствуемся самовидцами; еще многіе /с. 102/ живы изъ нихъ; они и намъ пересказывали о семъ чудѣ, и будутъ пересказывать потомкамъ нашимъ. Когда же съ наступленіемъ мужескаго возраста они коснулись (лучше-бы никогда не касаться!) философскихъ ученій, и пріобрѣли силу въ словѣ — для благонравныхъ щитъ добродѣтели, а для злонравныхъ жало грѣха; тогда онъ (з) не могъ уже скрывать въ себѣ всего недуга, и коварный замыселъ нечестія обдумывать единственно съ самимъ собою. Огонь, кроющійся въ веществѣ, еще не обратился въ свѣтлый пламень, но обнаруживается вылетающими искрами и идущимъ изнутри дымомъ. А если угодно другое подобіе, источники съ силою текущіе въ подземныхъ пещерахъ, когда не находятъ себѣ простора и свободнаго выхода, во многихъ мѣстахъ земли устремляются къ поверхности и производятъ подъ нею шумъ; потому что сила стремленія гонитъ ихъ, а верхнія преграды удерживаютъ и пресѣкаютъ. Такъ и онъ, удерживаемый обстоятельствами и уроками Государя, пока не безопасно было оказать себя явнымъ нечестивцемъ, скрывалъ большую часть своего нечестія. Но бывали случаи, при которыхъ обнаруживалъ тайныя мысли, особливо предъ людьми, болѣе расположенными къ нечестію, нежели къ благоразумію; въ разговорахъ же съ братомъ, даже сверхъ приличія, защищалъ язычниковъ, конечно подъ предлогомъ упражненія въ словѣ посредствомъ споровъ; а дѣйствительно это было упражненіемъ въ противоборствѣ истинѣ. Вообще онъ радъ былъ всему, чѣмъ отличается не/с. 103/честивое сердце. А когда человѣколюбіе Самодержца провозглашаетъ брата его Цезаремъ, и дѣлаетъ обладателемъ надъ немалою частію вселенной; тогда и ему открылась возможность съ большею свободою и безопасностію предаться самымъ вреднымъ наукамъ и наставникамъ. Азія стала для него училищемъ нечестія — всѣхъ бредней о звѣздочетствѣ, о дняхъ рожденія, о разныхъ способахъ гаданія, а такъ-же и о соединенной съ ними неразрывно магіи.

Одного еще недоставало, чтобы къ нечестію присовокупить и могущество. Чрезъ нѣсколько времени и то даютъ ему надъ нами умножившіяся беззаконія многихъ, а иный можетъ быть скажетъ: благополучіе Христіанъ, достигшее высшей степени, и потому требовавшее перемѣны, — свобода, честь и довольство, отъ которыхъ мы возгордились. Ибо дѣйствительно труднѣе сберегать пріобрѣтенныя блага, нежели пріобрѣтать новыя, и удобнѣе тщаніемъ возвратить прошедшее благоденствіе, нежели сохранить настоящее. Прежде сокрушенія предваряетъ досажденіе (Притч. 16, 18.); прекрасно сказано въ Притчахъ; а славѣ предшествуетъ уничиженіе, или, скажу яснѣе, за гордостію слѣдуетъ низложеніе, а за низложеніемъ прославленіе. Господь гордымъ противится, смиреннымъ же даетъ благодать (Іак. 4, 6.), и все соразмѣряя праведно; воздаетъ за противное противнымъ. Сіе зналъ и божественный Давидъ; потому быть смиряемымъ полагаетъ въ числѣ благъ, приноситъ благодареніе Смирившему, какъ пріобрѣтшій чрезъ сіе вѣдѣніе Божіихъ оправданій, и говоритъ: Прежде даже не смиритимися, азъ прегрѣшихъ: сего ради слово /с. 104/ Твое сохранихъ (Пс. 118, 67.). Такимъ образомъ ставитъ онъ смиреніе въ срединѣ между прегрѣшеніемъ и исправленіемъ, такъ какъ оно произведено прегрѣшеніемъ, и произвело исправленіе. Ибо грѣхъ раждаетъ смиреніе, а смиреніе раждаетъ обращеніе. Такъ и мы, когда были добронравны и скромны, тогда возвышены и постепенно возрастали, такъ что, подъ руководствомъ Божіимъ, содѣлались и славны и многочисленны. А когда мы утолстѣли, тогда стали своевольны; и когда разширѣли (Второз. 32, 16.), тогда доведены до тѣсноты. Ту славу и силу, какую пріобрѣли во время гоненій и скорбей, утратили мы во время благоденствія, какъ покажетъ продолженіе слова.

Царствованію и жизни Цезаря полагается предѣлъ. Умолчу о предшествовавшемъ, щадя и дѣйствовавшаго и страдавшаго (и); но при всемъ уваженіи къ благочестію обоихъ, не хвалю дерзости. Если имъ, какъ людямъ, и свойственно было погрѣшать въ чемъ другомъ; то за сіе вѣроятно не похвалятъ ни того, ни другаго. Развѣ и здѣсь поставляемое въ вину одному обратимъ въ оправданіе другому. Тогда Юліанъ дѣлается наслѣдникомъ царства, но не благочестія, наслѣдникомъ сперва послѣ брата, а чрезъ нѣсколько времени и послѣ воцарившаго его. И первое даетъ ему Констанцій добровольно, а послѣднее по неволѣ, принужден/с. 105/ный общимъ для всѣхъ концемъ, пораженный ударомъ бѣдственнымъ и пагубнымъ для цѣлаго міра.

Что ты сдѣлалъ, боголюбезнѣйшій и христолюбивѣйшій изъ царей! — къ тебѣ, какъ-бы къ предстоящему и внимающему намъ, обращаю укоризну; хотя знаю, что ты гораздо выше нашихъ укоризнъ, вчиненъ съ Богомъ, наслѣдовалъ небесную славу, и для того оставилъ насъ, чтобы временное царство премѣнить на вѣчное. Для чего совѣщалъ такой совѣтъ ты, который благоразуміемъ и быстротою ума во многомъ превосходилъ не только современныхъ тебѣ, но и прежнихъ царей. Ты очистилъ предѣлы царства отъ варваровъ, и усмирилъ внутреннихъ мятежниковъ; на однихъ дѣйствовалъ убѣжденіями, на другихъ оружіемъ, а въ томъ и другомъ случаѣ распоряжался, какъ будто-бы никто тебѣ не противодѣйствовалъ. Важны твои побѣды, добытыя оружіемъ и бранями; но еще важнѣе и знаменитѣе пріобрѣтенныя безъ крови. Къ тебѣ отвсюду являлись посольства и просьбы; одни покорялись, другіе готовы были къ покорности. А если гдѣ была надежда на покорность, — это равнялось самой покорности. Мышца Божія руководствовала тебя во всякомъ намѣреніи и дѣйствіи. Благоразуміе было въ тебѣ удивительнѣе могущества, и могущество удивительнѣе благоразумія; самой же славы за благоразуміе и могущество еще удивительнѣе благочестіе. Какъ же въ семъ одномъ оказался ты неопытнымъ и неосмотрительнымъ? Отъ чего такая опрометчивость въ твоемъ безчеловѣчномъ человѣколюбіи? Какой демонъ внушилъ тебѣ такую мысль? Какъ великое наслѣдіе, — то, чѣмъ украшался роди/с. 106/тель твой, разумѣю именуемыхъ по Христѣ, народъ, просіявшій въ цѣлой вселенной, царское священіе (1 Петр. 2, 3.), возращенныхъ многими усиліями и трудами, въ столь короткое время, въ одно мгновеніе, своими руками предалъ ты общему всѣхъ кровопійцѣ?

Можетъ быть, вамъ кажется, братія, что поступаю неблагочестно и неблагодарно, когда говорю сіе, и къ обличительной рѣчи не присоединяю тотчасъ вѣщаній истины; хотя достаточно уже оправдалъ я Констанція тѣмъ самымъ, въ чемъ обвинилъ его, если вы вникли въ мое обвиненіе. Здѣсь только обвиненіе заключаетъ въ себѣ и извиненіе; ибо упомянувъ о добротѣ, я представилъ и оправданіе. Кому изъ знавшихъ сколько-нибудь Констанція не извѣстно, что онъ для благочестія, изъ любви къ намъ, изъ желанія намъ всякаго блага, не только готовъ былъ презрѣть его (і), или честь всего рода, или приращеніе царской власти, но за нашу безопасность, за наше спасеніе отдалъ бы даже самую державу, цѣлый міръ и свою душу, которая всякому всего дороже? Никто никогда и ни къ чему не пылалъ такою пламенною любовію, съ какою онъ заботился объ умноженіи Христіанъ и о томъ, чтобы возвести ихъ на высокую степень славы и силы. Ни покореніе народовъ, ни благоустройство общества, ни титло и санъ царя царей, ни все прочее, по чему познается счастіе человѣческое, — ничто не радовало его столько, какъ одно /с. 107/ то, чтобы мы чрезъ него, и онъ чрезъ насъ, прославлялись предъ Богомъ и предъ людьми, и чтобы наше господство навсегда пребыло неразрушимымъ. Ибо кромѣ прочаго, разсуждая истинно царски и выше многихъ другихъ, онъ ясно усматривалъ, что съ успѣхами Христіанъ возрастало могущество Римлянъ, что съ пришествіемъ Христовымъ явилось у нихъ самодержавіе, никогда дотолѣ не достигавшее совершеннаго единоначалія. За сіе, думаю, и любилъ онъ особенно намъ благодѣтельствовать. Если же и оскорбилъ нѣсколько, то оскорбилъ не изъ презрѣнія, не съ намѣреніемъ обидѣть, не изъ предпочтенія намъ другихъ, но желая, чтобы всѣ были одно, хранили единомысліе, не разсѣкались и не раздѣлялись расколами. Но, какъ замѣтилъ я, простота неосторожна, человѣколюбіе не безъ слабостей; и кто далекъ отъ зла, тотъ всего менѣе подозрѣваетъ зло. Посему онъ не предузналъ будущаго, не проникъ притворства (нечестіе же вкрадывалось постепенно), и въ одномъ Государѣ могли совмѣщаться и благость къ благочестивому роду, и благость къ нечестивѣйшему и безбожнѣйшему изъ людей.

И сей нечестивецъ въ чемъ укорилъ Христіанъ, чтó нашелъ у насъ непохвальнаго, а такъ-же чтó въ языческихъ ученіяхъ призналъ, чрезвычайнымъ и неопровержимымъ? Какому слѣдуя образцу составилъ онъ себѣ имя своимъ нечестіемъ, совершенно новымъ образомъ вступилъ въ состязаніе съ воцарившимъ его? Поелику не могъ превзойти его добродѣтелями и совершенствами: то постарался отличиться противнымъ — тѣмъ, что преступилъ вся/с. 108/кую мѣру въ нечестіи и ревновалъ о худшемъ. Таково наше оправданіе Констанція въ разсужденіи Христіанъ и для Христіанъ — вполнѣ справедливое для имѣющихъ умъ.

Но найдутся люди, которые, простивъ намъ одну вину, не отпустятъ другой. Они станутъ обвинять въ скудоуміи за то, что Констанцій вручилъ власть непріязненному и непримиримому противнику, и что сперва сдѣлалъ его врагомъ, а потомъ могущественнымъ, положивъ основаніе враждѣ умерщвленіемъ брата, и придавъ силу избраніемъ на царство. Посему нужно кратко сказать и о семъ; нужно показать, что человѣколюбіе было не вовсе неразумно, и не выступило изъ предѣловъ царскаго великодушія и царской предусмотрительности. Даже мнѣ было бы стыдно, если бы мы, удостоившіеся отъ Констанція такой чести, и столько увѣренные въ его отличномъ благочестіи, въ его защиту не сказали правды, чтó, какъ служители слова и истины, обязаны мы дѣлать для людей и ни мало насъ не облагодѣтельствовавшихъ. Особливо стыдно было бы не сказать правды о Констанцій, по преселеніи его изъ здѣшняго міра, когда нѣтъ и мѣста мысли, что мы льстимъ, когда слово наше свободно отъ всякаго худаго подозрѣнія. Кто не надѣялся, если не другаго чего, по крайней мѣрѣ того, что Констанцій почестями содѣлаетъ его (к) болѣе кроткимъ? Кто не полагалъ, что послѣ довѣренности, какая ему сдѣлана, даже вопреки справедливости, и онъ будетъ правдивѣе! Особливо, когда надъ /с. 109/ обоими произнесенъ правдивый и прямо царскій судъ, — одинъ удостоенъ чести, и другой низложенъ? Ибо почтившій втораго, какъ никто не ожидалъ, даже и самъ получили почесть, тотъ показалъ, что и перваго наказалъ онъ не безъ праведнаго гнѣва. Казнь одного была слѣдствіемъ продерзости наказаннаго; а почести другаго были дѣломъ человѣколюбія въ возведшемъ его къ почестямъ. Но если нужно сказать еще нѣчто: то Констанцій могъ полагаться, не столько на его вѣрность, сколько на собственное могущество. По такой, думаю, надеждѣ и славный Александръ побѣжденному Пору, который мужественно стоялъ за свою державу, даровалъ не только жизнь, но вскорѣ и царство Индовъ. Симъ, а не другимъ чѣмъ, хотѣлъ онъ доказать свое великодушіе; а не превзойдти кого въ великодушіи, для него — Александра, было постыднѣе, нежели уступить въ силѣ оружія; притомъ Пора, если бы замыслилъ зло, ему легко было покорить и въ другой разъ. Такъ и въ Констанціи человѣколюбіе произошло отъ избытка надежды на свою силу. Но для чего усиливаюсь тамъ, гдѣ и побѣжденному весьма удобно одержать верхъ? Если довѣрившій поступилъ худо; то сколько хуже поступилъ тотъ, кому сдѣлана довѣренность? Когда ставить въ вину, что не предусмотрѣнъ злый нравъ; тогда во чтó должно поставить самое злонравіе?

Но порокъ дѣйствительно есть нѣчто не подводимое подъ правила, и у человѣка нѣтъ средствъ дѣлать злыхъ добрыми. Такъ и онъ (л): отъ чего /с. 110/ бы слѣдовало ему почувствовать въ себѣ благорасположеніе, и погасить, если и было какое, воспламененіе злобы, отъ того самаго воспылалъ большею ненавистію, и сталъ высматривать, чѣмъ отмстить благодѣтелю. Тому научили его Платоны, Хризиппы, почтенные Перипатетики, Стоики и краснословы. Къ тому привели его и геометрическое равенство, и уроки о справедливости, и правило: предпочитай лучше терпѣть, нежели наносить обиду, Сіе преподали ему благородные наставники, сподвижники царской власти и законодатели, которыхъ набралъ себѣ на перекресткахъ и въ пещерахъ (м), въ которыхъ не нравы одобрилъ, но дивился сладкорѣчію, а можетъ быть и не тому, но единственно нечестію, — достаточному совѣтнику и наставнику что дѣлать и чего не дѣлать. И подлинно, не достойны ли удивленія тѣ, которые на словахъ строятъ города, какихъ на дѣлѣ быть не можетъ? которые едва не кланяются, какъ Богу, величавымъ тиранамъ, и при своей надменности ставятъ оволъ выше боговъ? Одни изъ нихъ учатъ, что вовсе нѣтъ Бога; другіе, что Богъ не промышляетъ о земномъ, но что все здѣсь влечется безъ цѣли и случайно; иные говорятъ, что всѣмъ управляютъ звѣзды и роковыя созвѣздія, не знаю кѣмъ и откуда управляемыя; другіе же полагаютъ, что все стремится къ удовольствію, и что наслажденіе составляетъ конецъ человѣческой жизни. А добродѣтель для нихъ одно /с. 111/ громкое имя; по словамъ ихъ, ничего нѣтъ за настоящею жизнію, никакого послѣ истязанія за дѣла здѣшней жизни, въ пресѣченіе неправды. Иный изъ ихъ мудрецовъ вовсе не разумѣлъ сего, но былъ покрытъ глубокою, такъ сказать, тиною и непроницаемымъ мракомъ заблужденія и невѣдѣнія; его разумъ и столько не былъ очищенъ, чтобы могъ взирать на свѣтъ истины, но, пресмыкаясь въ дольнемъ и чувственномъ, не способенъ былъ представить что-либо выше демоновъ, и разсуждать о Творцѣ достойнымъ Его образомъ. А если кто и прозиралъ нѣсколько; то, имѣя руководителемъ разумъ, а не Бога, увлекался болѣе вѣроятнымъ, и тѣмъ, что какъ ближайшее скорѣе обращаетъ на себя вниманіе черни. Что же удивительнаго, если вышедшій изъ такого училища, управляемый такими кормчими, когда ввѣрили ему власть и почтили его саномъ, оказался столько злымъ противъ ввѣрившаго и почтившаго? А если можно защищать одного, обвиняя другаго; то возставила его (н) противъ установленнаго порядка, и побудила искать свободы высокоумію, не столько, думаю, скорбь о братѣ въ которомъ видѣлъ онъ противника себѣ по вѣрѣ, сколько то, что не терпѣлъ усиливающагося Христіанства и злобствовалъ на благочестіе. Надобно, какъ они учатъ, чтобы философія и царская власть сходились вмѣстѣ; но не для прекращенія, а для умноженія общественныхъ золъ. И первымъ дѣломъ его (о) высокомѣрія и высокоумія было то, что /с. 112/ самъ на себя возложилъ вѣнецъ, самъ себя почтилъ высокимъ титломъ, которое, не какъ случайную добычу, но какъ награду за добродѣтель, даетъ или время, или приговоръ царя, или, что бывало въ прежнія времена, опредѣленіе сената. Но онъ не признаетъ господина въ царствѣ господиномъ раздаваемыхъ почестей. А во-вторыхъ, увидѣвъ, что первая дерзость доводитъ до необходимости поддержать свое высокоуміе, что еще замышляетъ? До чего простирается въ нечестіи и наглости? Какое неистовство! Онъ вооружается противъ самого Констанція, и ведетъ съ Запада войско подъ предлогомъ оправдать себя въ принятіи царскаго вѣнца; потому что наружно скрывалъ еще свое высокоуміе. Но въ дѣйствительности замышляетъ захватить въ свои руки державу, и удивить свѣтъ неблагодарностію. И не обманулся въ надеждѣ.

Да не дивятся сему не постигающіе недомыслимой глубины Божіихъ распоряженій, по которымъ все совершается! Да не дивятся предоставляющіе міроправленіе Художнику, Который конечно премудрѣе насъ, и твореніе Свое ведетъ, къ чему и какъ Ему угодно, безъ всякаго же сомнѣнія къ совершенству и уврачеванію, хотя врачуемые и огорчаются! По такимъ распоряженіямъ и онъ (п) не возбужденъ на зло (Божество, по естеству благое, нимало не виновно во злѣ, и злыя дѣла принадлежатъ произвольно избирающему злое), но не удержанъ въ стремленіи. Съ быстротою протекъ онъ /с. 113/ свои владѣнія и часть варварскихъ предѣловъ, захватывая проходы, не съ намѣреніемъ овладѣть ими, но чтобы скрыть себя; уже приближается къ царскому дворцу, осмѣлившись на такой походъ, какъ говорили его единомышленники, по предвѣдѣнію и по внушенію демоновъ, которые прорекали ему будущее, и предустрояли перемѣну обстоятельствъ. Но, по словамъ не скрывающихъ истины, онъ явился въ срокъ, назначенный для тайнаго и сокрытаго во мракѣ злодѣянія; поспѣшилъ ко дню смерти, которой самъ былъ виновникомъ, тайно поручивъ совершить злоумышленіе одному изъ домашнихъ. А потому здѣсь было не предвѣдѣніе, но обыкновенное знаніе, — простое злодѣйство, а не благодѣяніе бѣсовъ. Сколько же бѣсы проницательны въ такихъ дѣлахъ, ясно показала Персія. И пусть умолкнутъ тѣ, которые поспѣшность его приписываютъ бѣсамъ; развѣ ихъ дѣломъ назовемъ и то, что онъ былъ злобенъ! Если бы кончина Царя не предшествовала нашествію мучителя, и тайная брань не производилась сильнѣе открытой: то злодѣй узналъ бы, можетъ быть, что поспѣшалъ на собственную погибель и прежде, нежели вразумленъ пораженіемъ у Персовъ, понесъ бы наказаніе за свое высокоуміе въ Римскихъ предѣлахъ, въ которые злонамѣренно дерзнулъ вторгнуться. И вотъ доказательство! Когда еще онъ былъ въ пути, и думалъ, что намѣренія его неизвѣстны; воинство могущественнѣйшаго Царя окружаетъ его, и пресѣкаетъ ему даже возможность къ побѣгу. (Такъ показало послѣдствіе; ибо и по полученіи державы ему стоило не малаго труда одолѣть сіе войско.) И въ сіе самое /с. 114/ время, пылая гнѣвомъ на высокоуміе и нечестіе, имѣя въ сѣтяхъ хитрѣйшаго изъ людей, на пути къ мѣсту дѣйствій, (подлинно велики грѣхи наши!) Государь, послѣ многихъ прошеній къ Богу и людямъ — извинить его человѣколюбіе, оставляетъ жизнь, своимъ походомъ доказавъ Христіанамъ ревность о благочестіи.

И здѣсь, приступая къ продолженію слова, проливаю слезы, смѣшанныя съ радостію. Подобно тому, какъ рѣка и море между собою борются и сливаются, и во мнѣ происходитъ борьба — и сліяніе, и волненіе чувствованій. Послѣднія событія исполняютъ меня удовольствіемъ; а предшествовавшія извлекаютъ у меня слезы, слезы не только о Христіанахъ и о напастяхъ, какія ихъ постигли, или навлеченныя лукавымъ, или попущенныя Богомъ, по причинамъ Ему вѣдомымъ, и, можетъ быть, за наше превозношеніе, требовавшее очищенія; но такъ же слезы и объ его (р) душѣ, и о всѣхъ увлекшихся съ нимъ въ туже погибель. Иные оплакиваютъ однѣ послѣднія ихъ пораженія и здѣшнія страданія; потому что имѣютъ въ виду одну настоящую жизнь, и не простираются мыслію въ будущее, не думаютъ, что будетъ расчетъ и воздаяніе за дѣла земной жизни, но живутъ подобно безсловеснымъ, заботятся о текущемъ только днѣ, объ одномъ настоящемъ, однѣми здѣшними удобствами измѣряютъ благополучіе, и всякую встрѣчающуюся непріятность называютъ несчастіемъ. Но для меня досто/с. 115/плачевнѣе будущія ихъ мученія, и казнь, ожидающая грѣшниковъ. Не говорю еще о величайшемъ наказаніи, то есть, о томъ, сколько для нихъ будетъ мучительно отверженіе ихъ Богомъ. Какъ не пролить мнѣ слезъ о семъ несчастномъ? Какъ не оплакивать бѣжавшихъ къ нему болѣе, нежели тѣхъ, которые были имъ гонимы? И не больше ли еще долженъ я плакать объ увлекшемъ въ беззаконіе, нежели о передавшихся на сторону зла? Даже гонимымъ — страдать за Христа было вовсе не зло, а самое блаженное дѣло, не только по причинѣ будущихъ воздаяній, но и по причинѣ настоящей славы и свободы, какую они пріобрѣли себѣ своими бѣдствіями. А для тѣхъ, чтó претерпѣли они здѣсь, есть только начало уготованнаго и угрожающаго имъ въ будущемъ. Для нихъ гораздо было бы лучше, если бы долѣе страдали здѣсь, но не были соблюдаемы для тамошнихъ истязаній. Такъ говорю по закону, который повелѣваетъ не радоваться паденію врага, и отъ того, кто устоялъ, требуетъ состраданія.

Но мнѣ опять должно къ нему обратить слово. Что за ревность превзойти всѣхъ во злѣ? Что за страсть къ нечестію? Что за стремленіе къ погибели? Отъ чего сдѣлался такимъ христоненавистникомъ ученикъ Христовъ, который столько занимался словомъ истины, и самъ говорилъ о предметахъ душеспасительныхъ, и у другихъ поучался? Не успѣлъ онъ наслѣдовать царства, и уже съ дерзостію обнаруживаетъ нечестіе, какъ-бы стыдясь и того, что былъ нѣкогда Христіаниномъ, или мстя Христіанамъ за то, что носилъ съ ними одно имя. /с. 116/ И таковъ первый изъ смѣлыхъ его подвиговъ, какъ называютъ гордящіеся его тайнами; (какія слова принужденъ я произнесть!) онъ воду крещенія смываетъ скверною кровію, наше таинственное совершеніе замѣняя своимъ мерзкимъ, и уподобляясь, по пословицѣ, свиніѣ, валяющейся въ тинѣ; творитъ очищеніе надъ своими руками, чтобы очистить ихъ отъ безкровной Жертвы, чрезъ которую дѣлаемся мы участниками со Христомъ въ страданіяхъ и божествѣ; руководимый злыми совѣтниками зловреднаго правленія, начинаетъ свое царствованіе разсматриваніемъ внутренностей и жертвоприношеніями.

Но упомянувъ о разсмотрѣніи внутренностей и о суевѣріи, или, точнѣе сказать, зловѣріи его въ такихъ дѣлахъ, не знаю, описывать ли мнѣ чудо, разглашаемое молвою, или не вѣрить слухамъ? Колеблюсь мыслію и недоумѣваю, на что преклониться; потому что достойное вѣроятія смѣшано здѣсь съ неимовѣрнымъ. Нѣтъ ничего невѣроятнаго, что при такомъ новомъ явленіи зла и нечестія было какое нибудь знаменіе; да и неоднократно случались знаменія при великихъ переворотахъ. Но чтобы такъ было, какъ разсказываютъ, это весьма удивительно для меня, а конечно и для всякаго, кто желаетъ, и считаетъ справедливымъ, чтобы чистое объяснялось чисто. Разсказываютъ же, что, принося жертву, во внутренностяхъ животнаго, увидѣлъ онъ Крестъ въ вѣнцѣ. Въ другихъ возбудило сіе ужасъ, смятеніе и сознаніе нашей силы, — а наставнику нечестія придало только дерзости; онъ протолковалъ: Крестъ и кругъ значатъ, что Христіане /с. 117/ отвсюду окружены и заперты. Сіе-то для меня чудно, и ежели это неправда, пусть развѣется вѣтромъ; если же правда, то здѣсь опять Валаамъ пророчествуетъ, Самуилъ или призракъ его, вызывается волшебницею; опять бѣсы невольно исповѣдуютъ Іисуса, и истина обнаруживается чрезъ противное истинѣ, дабы тѣмъ болѣе ей повѣрили. А можетъ быть, это дѣлалось и для того, чтобы его удержать отъ нечестія: потому что Богъ, по Своему человѣколюбію, можетъ открывать многіе и необыкновенные пути ко спасенію. Но вотъ о чемъ разсказываютъ весьма многіе, и что не чуждо вѣроятія: сходилъ онъ въ одну изъ недоступныхъ для народа и страшныхъ пещеръ (о если бы тѣмъ же путемъ сошелъ онъ и во адъ, прежде нежели успѣлъ столько въ злѣ!); его сопровождалъ человѣкъ, знающій такія дѣла, или, лучше сказать, обманщикъ, достойный многихъ, пропастей. Между прочими видами волхвованія употребляется у нихъ и тотъ, чтобы съ подземными демонами совѣщаться о будущемъ гдѣ-нибудь во мракѣ; потому ли, что демоны болѣе любятъ тьму, ибо сами суть тьма и виновники тьмы, то есть зла; или потому, что они бѣгаютъ благочестивыхъ на землѣ, ибо отъ встрѣчи съ ними приходятъ въ безсиліе. Но когда храбрецъ нашъ идетъ впередъ; его объемлетъ ужасъ, съ каждымъ шагомъ становится ему страшнѣе; разсказываютъ еще о необыкновенныхъ звукахъ, о зловоніи, объ огненныхъ явленіяхъ, и не знаю о какихъ-то призракахъ и мечтаніяхъ. Пораженный нечаянностію, какъ неопытный въ такомъ дѣлѣ, онъ прибѣгаетъ ко Кресту, ему древнему пособію, и знаме/с. 118/нуется имъ противъ ужасовъ, призываетъ на помощь Гонимаго. Послѣдовавшее за симъ было еще страшнѣе. Знаменіе подѣйствовало, демоны побѣждены, страхи разсѣялись. Что же потомъ? Зло оживаетъ, отступникъ снова становится дерзкимъ, порывается идти далѣе: и опять тѣ же ужасы. Онъ еще разъ крестится, — и демоны утихаютъ. Ученикъ въ недоумѣніи; но съ нимъ наставникъ, перетолковывающій истину. Онъ говоритъ: «не устрашились они насъ, но возгнушались нами». И зло взяло верхъ. Едва сказалъ наставникъ, ученикъ вѣритъ, а убѣдившій ведетъ его къ безднѣ погибели. И не удивительно: порочный человѣкъ скорѣе готовъ слѣдовать злу, нежели удерживаться добромъ. Что потомъ говорилъ, или дѣлалъ онъ, или какъ его обманывали, и съ чѣмъ отпустили, пусть знаютъ тѣ, которые посвящаютъ въ сіи таинства и сами посвящены. Только по выходѣ оттуда, и въ душевныхъ расположеніяхъ и въ дѣлахъ его видно было бѣснованіе, и неистовство взоровъ показывало, кому совершалъ онъ служеніе. Если не съ того самаго дня, въ который рѣшился онъ на такое нечестіе, то теперь, самымъ явнымъ образомъ, вселилось въ него множество демоновъ; иначе бы напрасно сходилъ онъ во мракъ и сообщался съ демонами, чтó называютъ они вдохновеніемъ, благовидно превращая смыслъ словъ. Таковы были первыя его дѣла!

Но когда болѣзнь усилилась и гоненіе готово было открыться, увидѣлъ онъ (или какъ человѣкъ мудрый на злое и преуспѣвшій въ нечестіи, или по совѣту поощрявшихъ его на сіе, что вести съ нами войну открыто и объявить себя предводите/с. 119/лемъ нечестія, не только слишкомъ дерзко и безразсудно, но и совершенно противно цѣли. Ибо принужденіе, сдѣлало бы насъ болѣе непоколебимыми и готовыми, противопоставить насилію ревность по благочестію: ибо души мужественныя, когда хотятъ принудить ихъ къ чему силою, обыкновенно бываютъ непреклонны, и подобны пламени, раздуваемому вѣтромъ, которое тѣмъ болѣе разгарается, чѣмъ болѣе его раздуваютъ. Это не только находилъ онъ по своимъ умозаключеніямъ, но могъ знать и по предшествовавшимъ гоненіямъ, которыми Христіанство болѣе прославлено, нежели ослаблено; потому что гоненія укрѣпляютъ душу въ благочестіи, и въ опасностяхъ душа закаливается, какъ раскаленное желѣзо въ водѣ. Если же дѣйствовать оружіемъ лукавства (разсуждалъ онъ) и принужденію дать видъ убѣжденія, прикрывъ насиліе ласкою, какъ уду приманкою; то въ такой борьбѣ будетъ и мудрость и сила. Сверхъ сего онъ завидовалъ чести мученической, какой удостоиваются подвижники. Потому умышляетъ дѣйствовать принужденіемъ, не показывая вида принужденія; а насъ заставить страдать и не имѣть той чести, что страждемъ за Христа. Какая глупость! Во-первыхъ онъ думалъ утаить, за что мы подвергаемся опасности, и прикрыть истину лжеумствованіями, но не разсудилъ, что чѣмъ болѣе умышляетъ онъ противъ почестей мученичества, тѣмъ онѣ сдѣлаются выше и славнѣе; во-вторыхъ, полагалъ, что мы предаемся опасностямъ не по любви къ истинѣ, а по желанію славы. Но симъ пусть забавляются ихъ Емпедоклы, Аристеи, Емпедотимы, Трофоніи и множество по/с. 120/добныхъ жалкихъ людей. Первый изъ нихъ думалъ сдѣлаться богомъ и достигнуть блаженной участи, ринувшись въ жерло горы Сицилійской; но любимый башмакъ его, изверженный огнемъ, обнаружилъ, что не сдѣлался Емпедоклъ изъ человѣка богомъ, а оказался только по смерти человѣкомъ тщеславнымъ, не любомудрымъ, не имѣющимъ даже здраваго смысла. А прочіе по той же болѣзни и самолюбію скрылись въ мрачныхъ пещерахъ; но когда были открыты, не столько пріобрѣли себѣ чести тѣмъ, что скрывались отъ людей, сколько обезчестили себя тѣмъ, что не остались въ безъизвѣстности. Но для Христіанъ пріятнѣе страдать за благочестіе, оставаясь даже у всѣхъ въ неизвѣстности, нежели для другихъ прославляться и быть нечестивыми. Потому что мы мало заботимся объ угожденіи людямъ; а все наше желаніе — получить честь отъ Бога; истинно же любомудрые и боголюбивые — выше и сего; они любятъ общеніе съ добромъ ради самаго добра, а не ради почестей, уготованныхъ за гробомъ. Ибо это уже вторая степень похвальной жизни — дѣлать что-либо изъ награды и воздаянія; и третія, — избѣгать зла по страху наказанія. Такъ мы разсуждаемъ; и для желающихъ не трудно привести на то многія доказательства. А нашъ противникъ, думая лишить Христіанъ чести, какъ чего-то великаго (ибо многіе судятъ о другихъ по собственнымъ страстямъ), прежде всего воздвигаетъ гоненіе противъ нашей славы. Онъ не такъ смѣло, какъ прочіе гонители, вводитъ нечестіе, и хочетъ поступить съ нами не только не какъ царь, но даже и не какъ мучитель, который бы могъ похва/с. 121/литься, что принудилъ вселенную принять его нечестивый законъ и подавилъ ученіе, одержавшее верхъ надъ всѣми ученіями. Но, какъ рабъ, робко составляетъ ковы противъ благочестія, и къ гоненію присоединяетъ хитрыя двусмысленныя умствованія.

Всякая власть дѣйствуетъ убѣжденіемъ или принужденіемъ; и онъ послѣднее, какъ менѣе человѣколюбивое, то есть насиліе, предоставилъ народу и городамъ, которые въ дерзости особенно неудержимы, по неразсудительности и неосмотрительному стремленію ко всему; впрочемъ и на это далъ не всенародное повелѣніе, но какъ бы неписанный законъ, обнаруживъ свою волю тѣмъ, что не останавливалъ народныхъ волненій. А первое, какъ болѣе кроткое и достойное царя, то есть убѣжденіе, предоставилъ онъ себѣ. Однако-же и сіе не совершенно соблюлъ. Какъ несвойственно оставить леопарду пестроту, Еѳіопу черноту, огню силу жечь, лукавому — сему человѣкоубійцѣ искони — человѣконенавидѣніе; такъ и онъ не могъ оставить злобы, съ какою устремился противъ насъ. Но, какъ говорятъ о хамелеонѣ, что онъ удобно перемѣняетъ свой видъ и принимаетъ на себя всѣ цвѣты, кромѣ бѣлаго (умалчиваю о Протеѣ, баснословномъ хитрецѣ Египетскомъ); такъ и онъ для Христіанъ былъ и являлся всѣмъ, кромѣ кротости. И человѣколюбіе его было весьма безчеловѣчно; его убѣжденіе — насильственно, благосклонность служила извиненіемъ жестокости, дабы видѣли, что онъ по праву употребляетъ насиліе, не успѣвъ подѣйствовать убѣжденіемъ. Это видно изъ того, что убѣжденія его продолжались малое время; и по большей части /с. 122/ вскорѣ слѣдовало принужденіе, чтобы мы были пойманы, какъ на звѣриной ловлѣ, или сѣтями, или преслѣдованіемъ, чтобы тѣмъ или другимъ способомъ непремѣнно достались въ его руки.

Такимъ образомъ обдумавъ и распредѣливъ свои дѣйствія, употребляетъ онъ другую хитрость — единственно вѣрную, хотя слишкомъ нечестивую; начинаетъ злое свое дѣло съ приближенныхъ и съ окружающихъ его людей, какъ это въ обычаѣ у всѣхъ гонителей. Въ самомъ дѣлѣ, не имѣя на своей сторонѣ близкихъ, не льзя дѣйствовать на постороннихъ; подобно какъ не льзя вести на враговъ войска, которое возстаетъ противъ своего вождя. Онъ перемѣняетъ царедворцевъ, однихъ напередъ предавъ тайно смерти, другихъ удаливъ не столько за то, что они были расположены къ великому Царю (с), сколько за то, что еще преданнѣе были Царю царей, а для него безполезны по тому и другому. Между тѣмъ самъ собою, или чрезъ начальниковъ, склоняетъ на свою сторону войско, которое почиталъ особенно удобопреклоннымъ; потому что военные люди, то обольщаются почестями, то увлекаются по простотѣ, и не знаютъ другаго закона, кромѣ царской воли; правильнѣе же сказать, онъ привлекъ только часть войска, часть не малую, — тѣхъ, кого нашелъ испорченными и больными, кто, и въ это время и прежде, раболѣпствовалъ обстоятельствамъ; — и изъ этой части однихъ поработилъ онъ себѣ дѣйствительно, другихъ только надѣялся поработить. Не всѣхъ же увлекъ; по/с. 123/тому что не далъ ему столько силы надъ нами Тотъ, Кто наказывалъ насъ чрезъ него, и еще осталось болѣе седми тысящъ мужей, которые не преклонили колѣнъ предъ Вааломъ (3 Цар. 19, 18.), не поклонились златому образу (Дан. 3, 18.), не были уязвлены зміями; потому что взирали на повѣшеннаго змія и низложеннаго страданіями Христовыми. Между начальниками и высшими, которыхъ особенно легко побѣдить угрозами или обѣщаніями, и между простыми воинами, извѣстными только по числу, нашлось много отразившихъ его нападеніе, какъ твердая стѣна отражаетъ неудачное дѣйствіе орудія. Впрочемъ онъ не столько сокрушался о томъ, что избѣгало рукъ его, сколько приходилъ въ дерзость, подобно бѣшеному, отъ того, что уловлялъ. Онъ желалъ, — и ожидаемое представлялъ уже достигнутымъ. Потомъ возстаетъ онъ и противъ того великаго знамени съ изображеніемъ Креста, которое, бывъ поднято вверхъ, предводило воинствомъ, почиталось у Римлянъ, и дѣйствительно было облегченіемъ въ трудахъ, можно сказать, царствовало надъ прочими знаменами, изъ которыхъ однѣ украшены изображеніями царей и распростертыми тканями съ различными цвѣтами и письменами; а другія, принимая въ себя вѣтеръ чрезъ страшныя пасти драконовъ, утвержденныя на верху копій, раздуваются по изгибамъ, изпещреннымъ тканою чешуею и представляютъ взорамъ пріятное и вмѣстѣ ужасное зрѣлище.

Когда же все, что было около него, онъ устроилъ по своимъ мыслямъ, и уже думалъ восторжествовать надъ близкою опасностію; тогда покушает/с. 124/ся и на прочее. О несмысленный, нечестивый и ничего не свѣдущій въ дѣлахъ великихъ! Ты возстаешь противъ многочисленнаго достоянія, противъ всемірнаго плодоношенія, совершаемаго на всѣхъ концахъ вселенной низостію слова и буйствомъ, какъ вы бы сказали, проповѣди, — той проповѣди, которая побѣдила мудрыхъ, прогнала демоновъ, превозмогла время, которая есть нѣчто ветхое, вмѣстѣ и новое (подобно тому, какъ и вы представляете одного изъ боговъ своихъ), — ветхое для немногихъ, новое для многихъ, первое въ сѣннописаніи, послѣднее въ совершеніи тайны, сокровенной до своего времени! Ты противъ великаго наслѣдія Христова, забывъ, кто ты, какія у тебя силы и откуда ты, — противъ великаго и нескончаемаго наслѣдія, которое, если бы кто и съ бóльшимъ, нежели ты, неистовствомъ возсталъ противъ него, только болѣе бы возрастало и возвышалось (ибо вѣрю пророчествамъ и видимому); противъ сего наслѣдія, которое самъ Онъ, какъ Богъ сотворилъ, и какъ человѣкъ наслѣдовалъ, которое законъ прообразовалъ, благодать исполнила, Христосъ обновилъ, которое Пророки водрузили, Апостолы связали, Евангелисты довершили! Ты противъ жертвы Христовой съ своими сквернами! Ты противъ крови, очистившей міръ, съ своими кровьми! Ты воздвигаешь брань противъ мира! Ты возносишь руку противъ руки за тебя и для тебя пригвожденной! Ты противъ желчи — съ своимъ пріобщеніемъ жертвъ! противъ Креста — съ своимъ трофеемъ! противъ смерти — съ разрушеніемъ! противъ возстанія изъ гроба — съ своимъ мятежническимъ возстаніемъ! Ты /с. 125/ противъ Свидѣтеля, отвергшій даже свидѣтельство мучениковъ (т)! Послѣ Ирода — гонитель! Послѣ Іуды — предатель, только не обнаружившій, подобно ему, раскаянія удавленіемъ! Послѣ Пилата — христоубійца! Послѣ Іудеевъ — богоненавистникъ! Ты не устыдился жертвъ, закланныхъ за Христа! Не убоялся великихъ подвижниковъ — Іоанна, Петра, Павла, Іакова, Стефана, Луки, Андрея, Ѳеклы и прочихъ, послѣ и прежде нихъ, пострадавшихъ за истину! Они охотно боролись съ огнемъ, желѣзомъ, съ звѣрями и мучителями, шли на бѣдствія настоящія и угрожающія, какъ-бы въ чужихъ тѣлахъ, или какъ безплотные. И для чего все это? Чтобы и словомъ не измѣнить благочестію. Они прославляются великими почестями и празднествами, они прогоняютъ демоновъ, врачуютъ болѣзни, являются, прорекаютъ; самыя тѣла ихъ, когда къ нимъ прикасаются и чтутъ ихъ, столько же дѣйствуютъ, какъ святыя души ихъ; даже капли крови и все, что носитъ на себѣ слѣды ихъ страданій, такъ же дѣйствительны, какъ ихъ тѣла. Но ты не чтишь сего, а безчестишь; — дивишься же Геркулесу, который отъ несчастій и женскихъ оскорбленій бросается на костеръ; дивишься тому, какъ по страннолюбію, или въ угожденіе богамъ, предложенъ въ снѣдь Пелопсъ, отъ чего Пелопиды отличаются плечами изъ слоновой кости; дивишься искаженію /с. 126/ Фригійцевъ, услаждаемыхъ свирѣлью и потомъ подвергаемыхъ поруганію, или заслуженнымъ истязаніямъ и испытаніямъ чрезъ огонь при посвященіи въ таинства Миѳры; дивишься умерщвленію чужестранцевъ у Тавровъ, принесенію на жертву царской дочери въ Троѣ, крови Меникея, пролитой за Ѳивянъ, и наконецъ смерти дочерей Скедаза въ Левктрахъ; ты хвалишь Лакедемонскихъ юношей, сѣкущихся бичами и окропляющихъ жертвенникъ кровію, пріятною богинѣ чистой и дѣвѣ; хвалишь чашу съ ядомъ Сократа, голень Епиктета, мѣхъ Анаксарха (у), у которыхъ любомудріе было болѣе вынужденно, нежели добровольно; хвалишь скачекъ Клеомврота Амвракійскаго, — плодъ любомудраго ученія о душѣ; хвалишь состязанія Пиѳагорейцевъ о бобахъ и презрѣніе смерти Ѳеаною, или, не помню, кѣмъ-то другимъ изъ посвященныхъ въ тайны и ученія Пиѳагоровы.

Но подивись, если не прежнимъ, то настоящимъ подвигамъ Христіанъ, ты, любомудрѣйшій и мужественнѣйшій изъ смертныхъ, который въ терпѣніи хочешь подражать Епаминондамъ и Сципіонамъ, ходишь на ряду съ своимъ войскомъ, довольствуешься скудною пищею и хвалишь личное предводительство. Человѣкъ благородный и любомудрый не унижаетъ доблести и въ врагахъ; онъ выше цѣнитъ мужество непріятелей, нежели пороки и изнѣженность самыхъ близкихъ ему. Видишь ли сихъ /с. 127/ людей, которые не имѣютъ у себя ни пропитанія, ни пристанища, не имѣютъ почти ни плоти, ни крови, и тѣмъ приближаются къ Богу, у которыхъ и ноги не мыты и ложемъ земля, какъ говоритъ твой Гомеръ, думая такимъ вымысломъ почтить одного изъ демоновъ? Они живутъ долу, но выше всего дольняго; среди людей, но выше всего человѣческаго; связаны, но свободны; стѣсняемы, но ничѣмъ неудержимы; ничего не имѣютъ въ мірѣ, но обладаютъ всѣмъ премірнымъ; живутъ сугубою жизнію, и одну презираютъ, о другой же заботятся; чрезъ умерщвленіе безсмертны, чрезъ отрѣшеніе отъ твари соединены съ Богомъ; не знаютъ любви страстной, но горятъ любовію божественною, безстрастною; ихъ наслѣдіе — Источникъ свѣта, и еще здѣсь — Его озаренія, Ангельскія псалмопѣнія, всенощное стояніе, преселеніе къ Богу ума предвосхищаемаго; чистота и непрестанное очищеніе, какъ незнающихъ мѣры въ восхожденіи и обоженіи; ихъ утесы и небеса, низложенія и престолы; нагота и риза нетлѣнія; пустыня и торжество на небесахъ; попраніе сластей и наслажденіе нескончаемое, неизреченное. Ихъ слезы потопляютъ грѣхъ, очищаютъ міръ; ихъ воздѣяніе рукъ угашаетъ пламень, укрощаетъ звѣрей, притупляетъ мечи, обращаетъ въ бѣгство полки; и (будь увѣренъ!) заградитъ уста и твоему нечестію, хотя превознесешься на время, и съ своими демонами будешь еще лицедѣйствовать въ позорищѣ нечестія. Какъ и это не страшно, не достойно уваженія для тебя, чрезъ мѣру дерзновенный и безразсуднѣе всякаго устремляющійся на смерть? А сіе конечно во многомъ уважительнѣе, нежели ненасыт/с. 128/ность мудреца и законодателя Солона, которую Крезъ обличилъ Лидійскимъ золотомъ, — нежели Сократова любовь къ красотѣ (стыжуся сказать, къ отрокамъ, хотя она прикрывается честнымъ наименованіемъ), — нежели Платоново лакомство въ Сициліи, за которое философъ проданъ и не выкупленъ ни однимъ изъ учениковъ, даже никѣмъ изъ Грековъ; Ксенократово прожорство, шутливость жившаго въ бочкѣ Діогена, съ какою онъ, предпочитая лакомый кусокъ простому хлѣбу, говаривалъ словами стихотворца: пришлецы, дайте мѣсто господамъ, — и философія Епикурова, не признающая никакого блага выше удовольствія. Великъ у васъ Кратесъ; отказать свои земли на пастбище овецъ, конечно, любомудрое дѣло и похожее на дѣла нашихъ любомудровъ; но онъ провозглашаетъ свою свободу не столько какъ любитель мудрости, сколько какъ честолюбецъ. Великъ и тотъ, кто на кораблѣ, боровшемся съ волнами, когда все кидали въ море, благодарилъ судьбу, доводящую его до рубища (ф). Великъ Антисѳенъ, который, когда одинъ наглый оскорбитель ударилъ его въ лице, пишетъ у себя на лбу, какъ на статуѣ, имя ударившаго, можетъ быть для того, чтобы язвительнѣе укорить его. Ты хвалишь также одного изъ жившихъ не за долго до насъ за то, что цѣлый день молился, стоя на солнцѣ; но можетъ быть онъ воспользовался временемъ, когда солнце бываетъ ближе къ землѣ, дабы сократить молитву, окончивъ ее съ закатомъ /с. 129/ солнечнымъ; хвалишь и Потидейскаго труженика (х), который зимою цѣлую ночь стоялъ, погрузясь въ созерцаніе, и въ изступленіи не чувствовалъ холода, хвалишь любознательность Гомера, трудившагося надъ Аркадскимъ вопросомъ, любовѣдѣніе и неутомимость Аристотеля, допытывавшагося причины перемѣнъ въ Еврипѣ, — надъ чѣмъ они и умерли; хвалишь и Клеантовъ колодезь, и Анаксагоровъ ременный поводъ (ц), и Гераклитовы слезы. Но сколько у васъ, такихъ, и долго ли они подвизались? Какъ же не дивиться нашимъ подвижникамъ, которыхъ тысячи, десятки тысячъ, которые посвящаютъ себя на такое же, и еще болѣе чудное, любомудріе, любомудрствуютъ цѣлую жизнь и, можно сказать, въ цѣлой вселенной, какъ мужи, такъ равно и жены, спорящія съ мужами въ мужествѣ, и тогда только забывающія свою природу, когда нужно приближаться къ Богу чистотою и терпѣніемъ? И не только люди незнатнаго рода и всегдашнею скудостію пріобученные къ трудамъ, но даже нѣкогда высокіе и знатные своимъ богатствомъ, родомъ и властію, рѣшаются на непривычныя для нихъ злостраданія въ подражаніе Христу. Хотя бы они не обладали даромъ слова, потому что не въ словѣ поставляютъ благочестіе, и не на долго годенъ плодъ мудрости, которая только на языкѣ, какъ признано и однимъ изъ вашихъ стихотворцевъ; однако же въ нихъ больше правды; они учатъ дѣлами.

/с. 130/ Но онъ, пренебрегши все сіе, и одно имѣя въ виду, чтобы угодить демонамъ, которые неоднократно низлагали его, чего и заслуживалъ, прежде другихъ распоряженій по дѣламъ общественнымъ устремляется противъ Христіанъ. — Два только предмета его озабочивали: Галилеяне, какъ называлъ онъ насъ въ укоризну, и Персы, упорно продолжавшіе войну. Но наше дѣло было для него важнѣе, требовало большихъ заботъ, такъ что войну съ Персами почиталъ онъ дѣломъ пустымъ и дѣтскою игрою. Хотя онъ сего не обнародовалъ, однакоже и не скрывалъ; до того даже доходило его неистовство, что не переставалъ твердить о томъ всегда и всѣмъ. И такой благоразумнѣйшій и наилучшій правитель государства не сообразилъ, что, во время прежнихъ гоненій, смятенія и потрясенія были не значительны, потому что наше ученіе коснулось еще немногихъ; истина принята была небольшимъ числомъ людей, и не открылась еще всѣмъ. Но теперь, когда спасительное слово разлилось всюду, особенно у насъ (ч) одѣлалось господствующимъ, покуситься на то, чтобы измѣнить и поколебать Христіанство, значило тоже, что потрясти Римскую державу, подвергнуть опасности цѣлое государство, и чего хуже не пожелали бы намъ враги наши, то потерпѣть отъ самихъ себя, отъ сего новаго и чуднаго любомудрія и царствованія, подъ которымъ мы благоденствовали и возвратились къ древнему золотому вѣку и къ жизни, ничѣмъ невозмущаемой и спокойной. Или удобство сообщеній, уменьшеніе налоговъ, выборъ /с. 131/ начальниковъ, наказаніе за воровство, и другія постановленія, служащія къ временному благополучію и мгновенному блеску, могли доставить государству великую пользу, и стоили того, чтобы оглушать нашъ слухъ похвалами такимъ учрежденіямъ? А народныя смятенія и возмущенія въ городахъ, разрывъ семействъ, раздоры въ домахъ, расторженіе супружествъ (чему надлежало послѣдовать за тѣмъ зломъ, и что дѣйствительно послѣдовало), могли ли служить къ его славѣ, или къ безопасности государства? Кто же будетъ столько преклоненъ къ нечестію, или столько лишенъ общаго смысла, чтобы согласиться на сіе? Въ тѣлѣ, если нездоровы одинъ только или два члена, безъ труда прочіе переносятъ сіе, и здравіе сохраняется большинствомъ членовъ; даже отъ здоровыхъ и больнымъ членамъ можетъ сдѣлаться лучше. Но ежели разстроена и поражена болѣзнію большая часть членовъ; то не можетъ не страдать все тѣло, и опасность для него очевидна. Такъ въ подначальныхъ, недуги одного члена общества могутъ иногда прикрываться благосостояніемъ цѣлаго; но если повреждена большая часть членовъ, опасность угрожаетъ цѣлому обществу. Думаю, что другой, даже и злой ненавистникъ нашъ, могъ бы видѣть это въ нынѣшнее время при такомъ умноженіи Христіанъ. Но въ этомъ человѣкѣ злоба помрачила разсудокъ, и потому равно простираетъ онъ гоненіе и на малое, и на великое.

Особенно дѣтскою, неосновательною и недостойною не только царя, но и сколько нибудь разсудительнаго человѣка, была его мысль, будто бы за перемѣною имени послѣдуетъ перемѣна въ нашемъ /с. 132/ расположеніи, или, будто бы намъ отъ сей перемѣны будетъ стыдно, какъ обвиненнымъ въ чемъ-то гнусномъ. И онъ даетъ намъ новое наименованіе, самъ называетъ насъ, и узаконяетъ намъ именоваться, вмѣсто Христіанъ, Галилеянами. Подлинно имя, отъ Христа заимствованное, славно и досточестно; и онъ умыслилъ лишить насъ сего наименованія, или по сей причинѣ, или потому что страшился силы имени, подобно демонамъ, и замѣнилъ оное другимъ неупотребительнымъ и неизвѣстнымъ. Но мы не будемъ перемѣнять у нихъ именъ; потому что и нѣтъ именъ смѣшнѣе, чтобы замѣнить ими прежнія, каковы ихъ Фаллы, Иѳифаллы, Мелампиги, Трагоподъ и почтенный Панъ, одинъ богъ, произошедшій отъ всѣхъ жениховъ и получившій по достоинству своему имя отъ посрамленія. Ибо имъ нужно, чтобы, или одинъ обезчестилъ многихъ, — и при томъ могущественнѣйшій, или одинъ происходилъ отъ многихъ, — и при томъ гнуснѣйшій. И такъ не позавидуемъ имъ ни въ дѣлахъ, ни въ именахъ. Пусть услаждаются своею простотою и хвалятся мерзостями. Если угодно, предоставимъ имъ Вуѳина; готовы сдѣлать и большій подарокъ, уступивъ и Тріеспера, столь величественно раждаемаго и раждающаго, совершившаго тринадцатый подвигъ въ одну ночь (разумѣю пятьдесятъ дочерей Ѳестія), чтобы получить за то наименованіе бога. Ежели бы Христіане захотѣли выдумывать подобныя вещи; то могли бы изъ собственныхъ дѣлъ Юліана найти для него многія, болѣе постыдныя и вмѣстѣ болѣе приличныя наименованія. Ибо что воспрепятствовало бы и намъ подавая равнымъ же равное, царя Рим/с. 133/скаго, или какъ онъ, обманутый демонами, мечталъ о себѣ, царя вселенной, — назвать Идоліаномъ, Пизеемъ, Адонеемъ и Кавситавромъ, какъ нѣкоторые изъ нашихъ острослововъ уже прозвали его, такъ какъ это дѣло весьма легкое. Что препятствовало бы примѣнить къ нему и составить для него и другія названія, какія представляетъ дѣйствительная исторія? Но самъ Спаситель и Владыка всяческихъ, Создатель и Правитель міра, Сынъ и Слово великаго Отца, Примиритель, Архіерей и сопрестольный Отцу, для насъ, обезчестившихъ образъ Его, низведенныхъ въ персть и не уразумѣвшихъ великой тайны сочетанія (ш), не только низшедшій до рабскаго зрака, но и возшедшій на крестъ и совозведшій съ Собою мой грѣхъ, чтобы умертвить его, — когда называли Его Самаряниномъ, и (еще хуже) имѣющимъ въ Себѣ бѣса, не стыдился сего и не укорялъ оскорбителей. Тотъ, Кому легко было наказать нечестивыхъ чрезъ Ангельскія силы и единымъ словомъ, со всею кротостію и снисходительностію отсылаетъ отъ Себя оскорбителей, и проливаетъ слезы о распинавшихъ Его. Сколько же нелѣпо думать, что мы, именуемые Галилеянами, будемъ сокрушаться о семъ, или стыдиться сего, или перестанемъ отъ того ревновать о благѣ, и больше уважимъ сіи оскорбленія, нежели душу и тѣло, тогда какъ и ихъ умѣемъ презирать ради истины (Мат. 10, 28. Лук. 9, 24.)? Напротивъ того болѣе смѣшно, нежели прискорбно то, о чемъ я говорю; и мы предоставляемъ такую забаву зрѣлищамъ: ибо /с. 134/ конечно никогда не превзойдемъ тѣхъ, которые на погибель свою забавляются тамъ, и другихъ забавлаютъ, подобными вещами.

Но весьма уже лукаво и злонамѣренно то, что, не имѣя силъ убѣдить насъ открыто, и стыдясь принуждать мучительски, но подъ львиною кожею скрывая лисью, или, если угодно, подъ личиною Миноса тая величайшее неправосудіе (не знаю, какъ выразить это точнѣе), употребилъ онъ снисходительное насиліе. Впрочемъ, поспѣшая словомъ, иное предоставлю желающимъ писать исторію, и думаю, что многіе, почитая даже дѣломъ благочестія поражать словомъ столь пагубнаго человѣка, позаботятся составить трагедію (если такъ должно назвать), или комедію тогдашняго времени, дабы и потомству было передано такое важное дѣло, стоющее того, чтобы не скрывать. Самъ же вмѣсто всего разскажу для примѣра одно или два изъ его дѣяній, разскажу для удивляющихся ему чрезъ мѣру; пусть знаютъ, что они удостоиваютъ похвалы такого человѣка, для котораго нельзя найти даже и порицанія, какое онъ заслужилъ.

Не знаю, у всѣхъ ли народовъ, живущихъ подъ властію царей, по крайней мѣрѣ у Римлянъ строго соблюдается одно царское постановленіе: въ честь царствующихъ ставить всенародно ихъ изображенія. Къ утвержденію ихъ царской власти не довольно вѣнцевъ, діадимъ, багряницы, многочисленныхъ законовъ, податей и множества подданныхъ, чтобы внушить болѣе уваженія къ власти, они требуютъ еще поклоненія, и поклоненія не только своей особѣ, но и своимъ изваяннымъ и живописнымъ изо/с. 135/браженіямъ, чтобы воздаваемое имъ почтеніе было полнѣе и совершеннѣе. Къ таковымъ изображеніямъ каждый Императоръ обыкновенно присовокупляетъ что-нибудь свое. Одинъ изображаетъ, какъ знаменитѣйшіе города приносятъ ему дары; другій, — какъ побѣда вѣнчаетъ его главу; иной, — какъ преклоняются предъ нимъ сановники, украшенные отличіями власти; другіе представляютъ или звѣрей, пораженныхъ мѣткими ударами, или варваровъ, побѣжденныхъ и поверженныхъ къ ногамъ. Цари услаждаются не только самыми дѣлами, въ которыхъ поставляютъ свою славу, но и ихъ изображеніями.

Что же онъ умышляетъ? какія строитъ ковы для Христіанъ, наиболѣе твердыхъ? Подобно тѣмъ, которые подмѣшиваютъ въ пищу ядъ, къ обыкновеннымъ царскимъ почестямъ примѣшиваетъ онъ нечестіе, и съ Римскими установленіями соединяетъ поклоненіе идоламъ. Посему на изображеніяхъ своихъ, вмѣстѣ съ другими обыкновенными начертаніями, написавъ демоновъ, предлагаетъ такія изображенія народу и городамъ и особенно начальникамъ областей, чтобы зло было вовсе неизбѣжно, чтобы, или воздавающій честь Императору воздавалъ оную и идоламъ, или уклоняющійся отъ чествованія идоловъ казался оскорбителемъ чести Императора; потому что поклоненіе воздавалось совокупно. Такого обмана и сѣтей нечестія, столь хитро разставленныхъ, избѣгли немногіе, которые были богобоязненнѣе и проницательнѣе другихъ; но они и наказаны за свою проницательность, подъ предлогомъ, что оскорбили честь Императора; въ дѣйствительности же пострадали за истиннаго Царя и /с. 136/ за благочестіе. А люди простые и неразсудительные по большей части были уловлены, и имъ, можетъ быть, самое невѣдѣніе послужитъ извиненіемъ, какъ вовлеченнымъ въ нечестіе хитростію. Одного такого поступка достаточно, чтобы опозорить намѣреніе царя. Ибо думаю, что не одно и тоже прилично царю и простолюдину, такъ какъ достоинство ихъ неодинаково. Въ простолюдинѣ извинили бы мы какой-нибудь и хитрый поступокъ; ибо кому не возможно дѣйствовать явною силою, тому извинительно прибѣгать и къ хитрости: но царю очень стыдно уступить силѣ, а еще стыднѣе и неприличнѣе, какъ думаю, прикрывать свои предпріятія и намѣренія хитростію.

Другое дѣло его, по мысли и намѣренію одинаково съ первымъ, но по обширности дѣйствія гораздо хуже и нечестивѣе; потому что зло распростиралось на большее число людей. И я присовокуплю это къ сказанному. Наступилъ день раздачи царскихъ даровъ, или годичный, или тогда нарочито назначенный царемъ съ злымъ умысломъ. Надлежало собраться войску, чтобы каждый получилъ награду по достоинству и чину. Здѣсь открылось новое явленіе низости, новое зрѣлище нечестія! Безчеловѣчіе прикрашено какимъ-то человѣколюбіемъ, неразуміе и жадность, по большой части неразлучныя съ воинами, уловлены деньгами. Блистательно торжествуя надъ благочестіемъ и гордясь своими ухищреніями, во всемъ блескѣ предсѣдательствовалъ Царь; подобно какому-нибудь Мелампу или Протею, и былъ и казался всѣмъ, безъ труда преображаясь въ новые виды. Что же происходило вокругъ него; и какихъ достойно сіе ры/с. 137/даній для благомыслящихъ, не только тогда присутствовавшихъ, но и теперь слышащихъ о такомъ зрѣлищѣ! Предложено было золото, предложенъ и ладанъ; по близости былъ огонь, не далеко распорядители. И какой благовидный предлогъ! Казалось, что таковъ уставъ царской раздачи даровъ, освященной древностію и высоко цѣнимой! Что же за симъ? Надлежало возложить на огонь ѳиміамъ и получить отъ Царя цѣну своей погибели, цѣну малую за дѣло великое — за цѣлую душу, за нечестіе противъ Бога. Гибельная купля! горькое возмездіе! Цѣлое воинство продавалось однимъ злоухищреніемъ; покорители вселенной падали отъ малаго огня, отъ куска золота, отъ небольшаго куренія, и большая часть нечувствовали своего пораженія, чтó было всего горестнѣе. Каждый приступалъ съ надеждою пріобрѣтенія, но пріобрѣтая терялъ самаго себя; покланялся десницѣ Царя, и не думалъ, что покланяется своему убійцѣ. И выразумѣвшимъ дѣло было не легче; потому что, однажды увлекшись зломъ, первый неразсудительный поступокъ почитали они для себя ненарушимымъ закономъ. Какія тысячи Персовъ, стрѣлковъ и пращниковъ, какіе закованные въ желѣзо и ни откуда не уязвляемые воины, какія стѣнобитныя орудія успѣли бы въ томъ, что совершено одною рукою, въ одно время, гнуснымъ умысломъ?

Присовокуплю одно сказаніе, возбуждающее болѣе жалости, нежели доселѣ описанное. Говорятъ, что нѣкоторые изъ обманутыхъ по невѣдѣнію, когда, подвергшись обольщенію, возвратились домой раздѣлить съ товарищами трапезу, и когда пришло /с. 138/ время по обычаю прохладиться питіемъ, какъ будто съ ними не случилось ничего худаго, принявъ прохладительную чашу, стали возводить очи горѣ и съ крестнымъ знаменіемъ призывать имя Христово; тогда одинъ изъ товарищей удивился и сказалъ: «Чтóже это? послѣ отреченія вы призываете Христа!» Они полумертвые спрашивали: «Когда же мы отрекались? что это за новость»? Товарищъ объяснилъ: «вы возлагали ѳиміамъ на огонь, а это значитъ тоже, что отреченіе. Немедленно оставивъ пиршество, какъ изступленные и помѣшавшіеся въ умѣ, пылая ревностію и гнѣвомъ, бѣгутъ они по торжищу и кричатъ: «Мы Христіане, мы Христіане въ душѣ! Да слышитъ это всякій человѣкъ, а прежде всѣхъ да внемлетъ Богъ, для Котораго мы живемъ и готовы умереть. Мы не солгали Тебѣ, Спасителю Христе! не отрекались отъ блаженнаго исповѣданія. Если и погрѣшила въ чемъ рука; то сердце не участвовало. Мы обмануты Царемъ, но не уязвлены золотомъ. Совлекаяся нечестія, готовы омыться кровію». Потомъ прибѣгаютъ они къ Царю, повергаютъ предъ нимъ золото и со всѣмъ мужествомъ вопіютъ: «Не дары получили мы отъ тебя, Царь, но осуждены на смерть. Не для почестей были призваны, но приговорены къ безчестію. Окажи милость своимъ воинамъ; предай насъ на закланіе для Христа. Его одного признаемъ мы Царемъ. Воздай огнемъ за огонь, и за пепелъ насъ обрати въ пепелъ; отсѣки руки, которыя простирали мы на зло, ноги, которыми текли къ злу. Отдай золото другимъ, которые не будутъ раскаяваться въ томъ, что взяли: для насъ довольно одного Хри/с. 139/ста; Онъ замѣняетъ намъ все». Такъ говорили они, и въ тоже время увѣщавали другихъ познать обманъ, истрезвиться отъ упоенія, и оправдать себя предъ Христомъ кровію. Царь вознегодовалъ на нихъ, но удержался умертвить явно, чтобы не сдѣлать мучениками тѣхъ, которые были уже мучениками, сколько состояло то въ ихъ власти; Царь осудилъ ихъ на изгнаніе, и такимъ мщеніемъ оказалъ величайшее благодѣяніе; потому что удалилъ отъ своихъ сквернъ и козней.

Хотя таковы были его желанія, и во многихъ случаяхъ употреблялъ онъ коварство: однако же, поелику не имѣлъ въ сердцѣ твердости и слѣдовалъ болѣе внушенію злаго духа, нежели собственному разсудку, то не выдержалъ своего намѣренія до конца и не сохранилъ злобы въ-тайнѣ. Сказываютъ объ огнѣ Этны, что, накопляясь внизу и удерживаемый силою, до времени кроется онъ на днѣ горы, и сперва издаетъ страшные звуки (вздохи ли то мучимаго исполина, или что другое), такъ же изъ вершины горы извергаетъ дымъ — предвѣстіе бѣдствія; но когда накопится и сдѣлается неудержимымъ, тогда выбрасываемый изъ нѣдръ горы несется вверхъ, льется черезъ края жерлъ, и страшнымъ до неимовѣрности потокомъ опустошаетъ ниже лежащую землю. Тоже видѣть можно и въ немъ. До времени владѣлъ онъ собою, держался своего злоухищреннаго правила, и вредилъ намъ обольщеніемъ; когда же неудержимый гнѣвъ переступилъ мѣру, тогда не въ состояніи онъ былъ скрывать своей злонамѣренности и восталъ открытымъ гоненіемъ на божественный и благочестивый нашъ сонмъ. /с. 140/ Умолчу объ указахъ его противъ святыхъ храмовъ, которые и всенародно были объявляемы и тайно исполняемы, о разграбленіи церковныхъ вкладовъ и денегъ, столько же по жадности къ корысти, сколько и по нечестію, о расхищеніи священныхъ сосудовъ и ихъ поруганіи скверными руками; о священноначальникахъ и ихъ подчиненныхъ, которые за нихъ были влачимы и истязуемы, о покрытыхъ кровію столпахъ, которые обвивали и опоясывали они руками во время своего бичеванія; о стрѣлкахъ, которые, превосходя свирѣпостію и ревностію давшаго имъ повелѣніе, бѣгали по селеніямъ и городамъ, чтобы покорить насъ, какъ будто Персовъ, Скиѳовъ и другихъ варваровъ. Не буду говорить обо всемъ этомъ: но кто не знаетъ о безчеловѣчіи Александрійцевъ? Они и прежде много издѣвались надъ нами, и теперь, безъ мѣры возпользовавшись временемъ, какъ народъ по природѣ мятежный и изступленный, къ нечестивымъ дѣламъ своимъ, какъ сказываютъ, присовокупили еще то, что святый храмъ нашъ наполнили сугубою кровію, кровію жертвенною и кровію человѣческою, и это сдѣлали подъ предводительствомъ одного изъ царскихъ философовъ (щ), который чрезъ сіе только составилъ себѣ имя. Кому неизвѣстно буйство жителей Иліополя? и сумазбродство жителей Газы, которымъ онъ удивлялся и отдавалъ честь за то, что хорошо понимали, въ чемъ поставляетъ онъ свое величіе? и неистовство жителей Ареѳузы, ко/с. 141/торые доселѣ были неизвѣстны, а съ сего времени стали очень извѣстными? Ибо людямъ доставляютъ громкое имя не одни благодѣтельныя, но и злыя дѣла, когда они не находятъ себѣ одобренія даже у порочныхъ.

О жителяхъ Газы (изъ многихъ ихъ злодѣяній должно разсказать хотя одно, которое бы могло привести въ ужасъ и безбожниковъ) говорятъ, что они непорочныхъ дѣвъ, проводившихъ премірную жизнь, и которыхъ едва-ли когда касался мужескій взоръ, изведя на среду и обнаживъ, чтобы прежде поругать ихъ такимъ позоромъ, потомъ разсѣкли и раздробили на части и (какъ мнѣ постигнуть долготерпѣніе Твое, Христе, въ то время!) одни злобно терзали собственными зубами, какъ достойные чтители бѣсовъ — пожирали сырыя печени, и послѣ такой снѣди принимались за общую и обыкновенную пищу; другіе, трепещущія еще внутренности дѣвъ, посыпавъ свинымъ кормомъ и припустивъ самыхъ свирѣпыхъ свиней, какъ-бы для того открыли такое зрѣлище, чтобы видѣть, какъ будетъ пожираема и терзаема плоть съ ячменемъ — эта смѣшанная снѣдь, дотолѣ невиданная и неслыханная. И виновникъ сихъ дѣлъ стоилъ того, чтобы такою снѣдію кормить только своихъ демоновъ; какъ и хорошо напиталъ ихъ своею кровію изъ раны, полученной близъ сердца; хотя не понимаютъ этого люди жалкіе, по крайнему нечестію неспособные даже разсуждать.

Кто же такъ удаленъ отъ обитаемыхъ нами странъ, чтобы не зналъ и не предупредилъ разсказомъ воспоминающаго о чудномъ Маркѣ и жителяхъ /с. 142/ Ареѳузы? При славномъ Констанціѣ, по данной тогда Христіанамъ власти, онъ разрушилъ одно демонское жилище, и многихъ отъ языческаго заблужденія обратилъ на путь спасенія, не менѣе своею свѣтоносною жизнію, какъ и силою слова. За сіе жители Ареѳузы, особенно тѣ изъ нихъ, которые были привержены къ почитанію демоновъ, давно уже негодовали на него. А какъ скоро дѣла Христіанъ поколебались, язычество же начало воздыматься, Маркъ не избѣжалъ господствующей силы времени. Народъ хотя на время и удерживаетъ свое негодованіе, однакоже, какъ огонь, кроющійся въ горючемъ веществѣ, или какъ потокъ, удерживаемый силою, если только представится случай, обыкновенно воспламеняется и расторгаетъ преграды. Маркъ, видя противъ себя движеніе народа, который не знаетъ мѣры ни въ замыслахъ, ни въ угрозахъ, — сначала рѣшается бѣжать, не столько по малодушію, сколько послѣдуя заповѣди, которая повелѣваетъ бѣгать изъ города въ городъ (Мат. 10, 23.) и уклоняться отъ гонителей; потому что Христіане, при всемъ своемъ мужествѣ и готовности къ терпѣнію, должны не только имѣть въ виду свою пользу, но и щадить гонителей, дабы, сколько возможно, не увеличить чѣмъ либо опасности, въ какой находятся враги ихъ. Когда же Маркъ узналъ, что многихъ за него влекутъ и гонятъ, а многіе по лютости гонителей подвергаются опасности жизни, не захотѣлъ для своей безопасности равнодушно смотрѣть на бѣдствія другихъ. Посему предпринимаетъ другое намѣреніе, самое лучшее и любомудрое: возвращается изъ бѣгства, добровольно /с. 143/ выдаетъ себя народу — дѣлать съ нимъ что хотятъ, и съ твердостію выступаетъ противъ трудныхъ обстоятельствъ. Какихъ здѣсь не было ужасовъ? Какихъ не придумано жестокостей? Каждый прибавлялъ что-нибудь свое къ довершенію зла; не постыдились (не говоря о чемъ другомъ) любомудрія мужа; оно еще болѣе раздражало ихъ; потому что возвращеніе Марка почитали болѣе презрѣніемъ къ себѣ, нежели его мужествомъ въ перенесеніи опасностей. Веденъ былъ посреди города старецъ-священникъ, произвольный страдалецъ, и по лѣтамъ, а еще болѣе по жизни, почтенный для всѣхъ, кромѣ гонителей и мучителей. Веденъ былъ людьми всякаго возраста и состоянія; тутъ были всѣ безъ исключенія, мужи и жены, юноши и старцы, люди отправлявшіе градскія должности и украшенные почестями; всѣ усиливались превзойти другъ друга наглостію противъ старца всѣ считали дѣломъ благочестія, нанести ему какъ можно болѣе зла и побѣдить престарѣлаго подвижника, боровшагося съ цѣлымъ городомъ. Влекли его по улицамъ, сталкивали въ нечистыя ямы, влачили за власы: не осталось ни одной части тѣла, надъ которою бы не наругались, которой бы не терзали нечестивцы, достойно терпящіе терзанія въ таинствахъ Миѳры (ъ); /с. 144/ дѣти поднимали въ верхъ тѣло доблестнаго страдальца на желѣзныхъ остріяхъ, и передавали его одни другимъ, обращая въ забаву сіе плачевное зрѣлище; голени старца тисками сгнетами до костей, уши рѣзали тонкими и крѣпкими нитками, поднявъ самаго на воздухъ въ коробѣ. Облитаго медомъ и отваромъ, среди дня жалили его осы и пчелы, между тѣмъ солнце жгучимъ зноемъ палило и пекло плоть его, готовя изъ сего блаженнаго (не могу сказать, несчастнаго) тѣла для нихъ самую горячую снѣдь. При семъ, сказываютъ (и это стоитъ, чтобы записать), старецъ, юный для подвиговъ (такъ какъ и среди лютыхъ страданій не престаставалъ онъ являть свѣтлое лице, и услаждался самыми муками), произнесъ достопамятное и достославное изреченіе: «это прекрасное предзнаменованіе, что я вижу себя на высотѣ, а ихъ внизу, на землѣ». Такъ онъ много возвышался духомъ надъ тѣми, которые его держали. Такъ далекъ былъ отъ скорби, что какъ будто присутствовалъ при страданіяхъ другаго, и не бѣдствіемъ, а торжествомъ считалъ происходившее съ нимъ. И кто бы не тронулся всѣмъ симъ, имѣя хотя нѣсколько милосердія и человѣколюбія? Но сему препятствовали обстоятельства и неистовство Царя, который требовалъ безчеловѣчія и отъ черни, и отъ городовъ, и отъ начальниковъ, хотя для многихъ, не знавшихъ глубины его злобной хитрости, и представлялось сіе въ иномъ видѣ. — Вотъ какія мученія вытерпѣлъ мужественный старецъ! И за что? За то, что не хотѣлъ одной золотой монеты бросить истязателямъ, чѣмъ и доказалъ, что подвизался за благочестіе. Ибо, доколѣ Ареѳу/с. 145/зійцы, положивъ за разрушенный имъ храмъ слишкомъ высокую цѣну, требовали, чтобы онъ или заплатилъ всѣ деньги сполна, или вновь выстроилъ храмъ, дотолѣ можно было еще думать, что онъ противится имъ болѣе по невозможности исполнить требуемое, чѣмъ по искреннему благочестію. Но когда мало по малу побѣждая ихъ своею твердостію, и каждый разъ убавляя что-нибудь изъ цѣны, наконецъ довелъ онъ ихъ до того, что просили съ него самое малое количество, которое весьма легко было уплатить, и послѣ сего, съ равною неуступчивостію, одни домогались взять хоть что нибудь и тѣмъ доказать свою побѣду, а другой не хотѣлъ ничего дать, чтобы только не остаться побѣжденнымъ, хотя многіе, не только по побужденію благочестія, но и по уваженію къ непобѣдимой твердости старца, усердно вызывались заплатить болѣе, чѣмъ требовалось: тогда уже ясно можно было видѣть, что онъ не денегъ жалѣетъ, а подвизается за благочестіе. Что означали такіе поступки съ Маркомъ, снисходительность ли и кротость, или наглость и безчеловѣчіе, пусть скажутъ намъ удивляющіеся Царю-философу; я думаю, что никто не затруднится дать на сіе справедливый и истинный отвѣтъ. Надобно еще прибавить, что Маркъ былъ одинъ изъ тѣхъ, которые тайно увели и тѣмъ спасли сего нечестивца, тогда какъ весь родъ его подвергался опасности погибнуть: можетъ быть потерпѣлъ онъ достойно всѣ сіи муки, да еще и большихъ страданій былъ достоинъ за то одно, что, самъ того не зная, сохранилъ такое зло для всей /с. 146/ вселенной. Говорятъ, что бывшій тогда Ипархъ (ы) (по религіи язычникъ, а по нравамъ возвышавшійся надъ язычниками и уподоблявшійся лучшимъ мужамъ, славнымъ въ древности и нынѣ), не могши равнодушно смотрѣть на различныя муки и терпѣніе сего мужа, смѣло сказалъ Царю: не стыдно ли намъ, Царь, что всѣ Христіане побѣждаютъ насъ, такъ что и одного старика, претерпѣвшаго всѣ мученія, мы не могли одолѣть? И одолѣть его — дѣло не великое, но быть отъ него побѣжденными — не крайнее ли бѣдствіе? — Такъ, чего низшіе начальники, по долгу, стыдились, тѣмъ гордился Царь! Можетъ ли быть что-нибудь бѣдственнѣе сего, не столько для страдавшихъ, сколько для дѣйствовавшихъ? Таковы дѣла Ареѳузійцевъ! Безчеловѣчіе Эхета и Фаларида (ь) маловажно въ сравненіи съ ихъ жестокостію, или лучше съ жестокостію того, по чьему побужденію и распоряженію это дѣлалось; такъ какъ отъ сѣмени происходятъ отпрыски и отъ вѣтра кораблекрушеніе.

Каковы же и какъ нестерпимы и другія дѣла его? Кто мнѣ дастъ досужливость и языкъ Геродота и Ѳукидида, чтобы я могъ передать будущимъ временамъ изображеніе всей злости сего человѣка, и какъ-бы на столпѣ начертать для потомства исторію сего времени! Я умолчу объ Оронтѣ, и о мертвецахъ, которыхъ въ ночное время, скрывая зло /с. 147/ дѣйства, Царя, рѣка сія, спертая трупами, тайно губила. Это слова поэта (ѣ), которыя приличнѣе можно отнести къ Оронту. Не буду говорить и о тѣхъ тайныхъ отдаленныхъ частяхъ дворца его, и о тѣхъ прудахъ, колодцахъ и рвахъ, которые наполнены были недобрыми сокровищами, то есть, не только трупами отроковъ и дѣвъ, разсѣченными при таинствахъ для вызыванія душъ, для гаданій и беззаконныхъ жертвоприношеній, но и тѣлами пострадавшихъ за благочестіе. Не станемъ, если угодно, обвинять его въ этомъ, такъ какъ и самъ онъ стыдился сего и тѣмъ показывалъ хотя нѣкоторую умѣренность. Это видно изъ того, что онъ старался скрыть сіи беззаконія, какъ мерзость, которой не должно обнаруживать. А что нашихъ Кесарійцевъ, сихъ великодушныхъ и пламенныхъ ревнителей благочестія, онъ такъ гналъ и позорилъ, за это можетъ быть нѣтъ нужды и порицать его; ибо онъ доведенъ былъ до сего мщенія справедливымъ, какъ ему казалось, негодованіемъ на нихъ за храмъ богини счастія, потерпѣвшей несчастіе, во время счастливое (э). Надобно же сколько-нибудь уступить и неправдѣ, когда она уже взяла надъ нимъ такую /с. 148/ силу! Но кто не знаетъ слѣдующаго событія? Когда въ одной области чернь неистовствовала противъ Христіанъ, и, умертвивши многихъ изъ нихъ, грозила сдѣлать еще болѣе; областной начальникъ, желая держаться средины между требованіями законовъ и духомъ времени (такъ какъ и духу времени служитъ считалъ себя обязаннымъ, и имѣлъ нѣкоторое уваженіе къ законамъ), многихъ изъ Христіанъ сослалъ въ ссылку, и вмѣстѣ немногихъ изъ язычниковъ подвергнулъ наказанію. Чтó-жъ вышло? На него донесли; вдругъ, съ великимъ безчестіемъ, схватили его и представили Царю, и онъ преданъ былъ суду за то, что наказалъ язычниковъ, хотя ссылался на законы, по коимъ судить было ему поручено; едва не приговоренъ былъ къ смерти; наконецъ Царь явилъ ему свое человѣколюбіе, то есть, осудилъ его на изгнаніе. И при этомъ какое услышали удивительное и человѣколюбивое изреченіе: «Что за важное дѣло», сказалъ правосудный, не преслѣдующій Христіанъ судія (ю), «если одна рука языческая, умертвила десять Галилеянъ?» Не явная ли это жестокость? Не указъ ли это о гоненіи, болѣе ясный и ужасный, чѣмъ тѣ, которые изданы всенародно? Въ самомъ дѣлѣ, какое различіе въ томъ: объявить ли указомъ гоненіе Христіанамъ, или изъявлять свое удовольствіе гонителямъ ихъ, и нѣкоторую справедливость относительно Христіанъ вмѣнять въ тяжкое преступленіе. Воля царя есть неписанный законъ, огражденный силою власти и /с. 149/ болѣе сильный, чѣмъ писанные указы, не подкрѣпляемые властію.

Нѣтъ, говорятъ почитатели дѣлъ его, вымышляющіе намъ новаго бога, кроткаго и человѣколюбиваго, онъ не предписывалъ всенародно указами гнать Христіанъ, и заставлять ихъ терпѣть все, что гонителямъ будетъ угодно, и тѣмъ думаютъ доказать, что онъ не былъ гонителемъ. Но никто еще не называлъ гидры кроткою за то, что она вмѣсто одной головы, если вѣрить баснѣ, имѣетъ девять, или Патарской химеры — за то, что у ней три головы, не похожія одна на другую, отъ чего она кажется еще страшнѣе; или адскаго цербера — кроткимъ за то, что у него три же головы, похожія одна на другую; или морскаго чудовища Сциллы за то, что вокругъ нея, шесть отвратительныхъ головъ, и хотя, какъ говорятъ, верхняя половина ея показывала нѣчто благообразное, кроткое, и не непріятное для глазъ (ибо Сцилла была дѣвица, имѣвшая нѣчто сродное съ нами); но ниже были головы собачьи, звѣриныя, не имѣвшія ничего благовиднаго, губившія множество кораблей, и столько же опасныя, какъ и головы противулежащей Харибды. И ужели ты будешь винить стрѣлы стрѣлка и камни пращника, а не самаго стрѣлка и пращника, или винить собакъ охотничьихъ, яды составителей ядовъ, рога бодающихся быковъ, когти хищныхъ звѣрей, а дѣйствующихъ ими будешь оставлять въ сторонѣ и считать невинными въ томъ, на что они отваживаются? Подлинно это было бы крайнее безуміе, дѣло, достойное настоящаго софиста, защищающаго свои пороки, и силою слова закрывающаго истину. Впрочемъ /с. 150/ ему не скрыть себя, хотя бы вертѣлся онъ на всѣ стороны, хотя бы по своей хитрости принималъ всѣ возможные виды и надѣвъ, какъ говорятъ, шлемъ Аида (я), или владѣя перстнемъ Гигеса и оборачивая къ себѣ печать его, могъ дѣлаться невидимымъ. Напротивъ того, чѣмъ болѣе покушается онъ убѣжать и скрыться, тѣмъ болѣе уловляется предъ судомъ истины и предъ свѣдущими судіями таковыхъ дѣлъ, какъ виновный въ такихъ поступкахъ и предпріятіяхъ, которыхъ и самъ не захочетъ защищать, и называть справедливыми. Такъ легко уловляется лукавство! Такъ оно само себя поражаетъ со всѣхъ сторонъ!

Но не подумайте, чтобы только уже сдѣланное имъ было столько низко и несообразно съ благородствомъ и достоинствомъ царскимъ, а что замышлялъ сдѣлать, то было болѣе человѣколюбиво, болѣе достойно царя. Нѣтъ! Хорошо бы еще было, если бы преднамѣреваемыя имъ дѣла не были гораздо безчеловѣчнѣе тѣхъ, о которыхъ сказано. Какъ при движеніи дракона, одни сгибы чешуи его уже поднялись, другіе поднимаются, иные готовы къ тому же, а нѣкоторые, хотя до времени еще покойны, но не могутъ не придти въ движеніе; или, если угодно другое сравненіе, какъ при ударѣ молніи однѣ части уже горятъ, а другія напередъ чер/с. 151/нѣютъ, пока огонь усилившись и ихъ не охватитъ: такъ и у него однѣ злодѣйства уже совершались, а другія были предначертываемы въ его надеждахъ и въ угрозахъ противъ насъ, и сіи предначертанія были такъ нелѣпы и необыкновенны, что только ему могло придти на умъ — составить такія намѣренія и захотѣть привести ихъ въ дѣйствіе, хотя и прежде его много было гонителей и враговъ Христіанъ. Ибо о чемъ не помышляли ни Діоклитіанъ, первый изъ лютѣйшихъ гонителей Христіанства, ни преемникъ его Максиміанъ, превзошедшій его въ жестокости, ни послѣдовавшій за ними и злѣйшій ихъ гонитель Максиминъ, потерпѣвшій за сіе ужасную казнь, гнусную язву тѣлесную (ѳ), которой знаки изображены, какъ на позорныхъ столбахъ, на его статуяхъ, стоящихъ и донынѣ въ публичныхъ мѣстахъ; то замышлялъ онъ, какъ пересказываютъ сообщники и свидѣтели тайныхъ его дѣлъ; но удержанъ былъ Божіимъ человѣколюбіемъ и слезами Христіанъ, которыя обильно были проливаемы многими какъ единственное врачевство противъ гонителя. Замыслы же его состояли въ томъ, чтобы лишить Христіанъ всѣхъ правъ, и запереть для нихъ всѣ собранія, всѣ площади, всѣ общественныя празднества и даже самыя судилища: ибо, по его мнѣнію, не должно пользоваться всѣмъ симъ тому, кто не захочетъ возжигать ѳиміама на стоящихъ тамъ жертвенникахъ и не заплатитъ такъ дорого /с. 152/ за права столь общія. О законы, законодатели и цари! Какъ Творецъ, съ одинаковымъ человѣколюбіемъ, для всѣхъ общимъ и неоскуднымъ, даетъ всѣмъ наслаждаться и красотою неба, и свѣтомъ солнечнымъ, и разліяніемъ воздуха: такъ и вы всѣмъ свободнымъ людямъ одинаковое и равное предоставляете право пользоваться покровительствомъ законовъ. А онъ замышлялъ отнять у Христіанъ сіе право, такъ чтобы они, претерпѣвая и насильственныя притѣсненія и отнятіе имуществъ, и всякую другую, важную или неважную, обиду, возбраненную законами, не могли получать законнаго удовлетворенія въ судѣ. Пусть гонятъ ихъ съ отечественной земли, пусть умерщвляютъ, пусть, если возможно, не даютъ имъ и свободно дохнуть! Страдавшихъ все сіе конечно утверждало болѣе въ ревности и дерзновеніи предъ Богомъ, а дѣйствовавшихъ еще болѣе приводило къ беззаконіямъ и безчестію. И какое же, по видимому, премудрое основаніе для сего приводилъ этотъ убійца и отступникъ, нарушитель законовъ и законодатель, или, скажу точнѣе — словами нашихъ книгъ Священныхъ, сей врагъ и местникъ (Псал. 8, 3.)? — То, что въ нашемъ законѣ предписано: не мстить, не судиться (Римл. 12, 19. 1 Кор. 6, 1.), не имѣть вовсе стяжаній, не считать ничего собственностію (Матѳ. 10, 9. Дѣян. 4, 32.), но жить въ другомъ мірѣ и настоящее презирать, какъ ничтожное (Филип. 3, 20. 2 Кор. 4, 18.), не воздавать зломъ за зло (Римл. 12, 17.), когда кто ударитъ насъ въ ланиту, не жалѣть ея, а подставить ударившему и другую, отдавать съ себя не только верхнюю одежду, /с. 153/ но и рубашку. Можетъ быть къ сему присоединитъ онъ и то, что намъ предписано молиться за обижающихъ и желать всякаго блага гонящимъ насъ (Матѳ. 5, 39. 40. 44.). Какъ не знать сего въ точности тому, кто нѣкогда былъ чтецомъ слова Божія, удостоенъ былъ чести служенія великому олтарю, и начиналъ строить храмы въ честь Мучениковъ?

Но вотъ чему во-первыхъ я удивляюсь въ немъ: какъ онъ столь тщательно занимался Св. Писаніемъ, а не прочелъ или намѣренно не замѣтилъ того изреченія, что злый злѣ погибнетъ (Матѳ. 21, 41.), злый, то есть всякій, кто отвергся Бога, и, что еще хуже, кто гонитъ твердо хранящихъ исповѣданіе вѣры и отягчаетъ ихъ такими бѣдствіями, какихъ самъ достоинъ. Если онъ можетъ доказать, что какъ намъ должно быть совершенными (чтó онъ предписываетъ закономъ), и неуклонно держаться данныхъ намъ правилъ, такъ ему назначено, или, по волѣ боговъ его, за лучшее — признано быть самымъ злымъ человѣкомъ, и что изъ двухъ противоположныхъ навыковъ, кои суть добродѣтель и порокъ, намъ присуждена лучшая часть, а ему и подобнымъ ему брошенъ худшій жребій; то пусть онъ сознается въ этомъ, и тогда за нами останется побѣда, чтó засвидѣтельствуютъ и сами враги и гонители наши. Если же и они присвояютъ себѣ нѣсколько честности и кротости, по крайней мѣрѣ на словахъ, хотя не на дѣлѣ, если и они, при всемъ томъ, что слишкомъ худы и довольны злыми богами своими, не дошли еще до того безстыдства, чтобы признавать порокъ за жребій имъ собственно принадлежащій: то пусть скажутъ, какъ это можетъ быть справедливо и гдѣ /с. 154/ это предписано, чтобы намъ среди всѣхъ страданій только терпѣть, а имъ не щадить насъ, хотя мы и щадили ихъ? Въ самомъ дѣлѣ посмотрите на прошедшее. Были времена и нашего могущества и вашего, и оно переходило поперемѣнно то въ тѣ, то въ другія руки: какія же напасти терпѣли вы отъ Христіанъ, подобныя тѣмъ, кои такъ часто терпятъ отъ васъ Христіане? Лишали ли мы васъ какихъ-либо правъ? Возбуждали ли противъ кого неистовую чернь? Вооружали ли противъ кого начальниковъ, которые бы поступали строже, нежели какъ имъ предписано? Подвергли ли кого опасности жизни? Отняли ли у кого власть и почести, принадлежащія мужамъ отличнымъ? Словомъ, нанесли ли кому такія обиды, на которыя вы такъ часто отваживались, или которыми угрожали намъ? Безъ сомнѣнія сами вы того не скажете, вы, которые ставите намъ въ вину нашу кротость и человѣколюбіе.

Сверхъ сего, ты, мудрѣйшій и разумнѣйшій изъ всѣхъ, ты, который принуждаешь Христіанъ держаться на самой высотѣ добродѣтели, какъ не разсудишь того, что въ нашемъ законѣ иное предписывается, какъ необходимое, такъ что не соблюдающіе того подвергаются опасности, другое же требуется не необходимо, а предоставлено свободному произволенію, такъ что соблюдающіе оное получаютъ честь и награду, а не соблюдающіе не навлекаютъ на себя никакой опасности? Конечно, если бы всѣ могли быть наилучшими людьми и достигнуть высочайшей степени добродѣтели, это было бы всего превосходнѣе и совершеннѣе. Но поелику Божест/с. 155/венное должно отличать отъ человѣческаго, и для одного нѣтъ добра, котораго бы оно не было причастно, а для другаго велико и то, если оно достигаетъ среднихъ степеней: то почему же ты хочешь предписывать закономъ то, что не всѣмъ свойственно, и считаешь достойными осужденія не соблюдающихъ сего? Какъ не всякой, не заслуживающій наказанія, достоинъ уже и похвалы; такъ не всякой, не достойный похвалы, посему уже заслуживаетъ и наказаніе. Надобно требовать должнаго совершенства, но не выступая изъ предѣловъ свойственнаго намъ любомудрія и силъ человѣческихъ.

Но я долженъ опять обратить мое слово къ словеснымъ наукамъ; я не могу не возвращаться часто къ нимъ; надобно постараться защитить ихъ по возможности. Много сдѣлалъ богоотступникъ тяжкихъ несправедливостей, за которыя онъ достоинъ ненависти; но ежели въ чемъ, то особенно, кажется, въ этомъ онъ нарушалъ законы. Да раздѣлятъ со мною мое негодованіе всѣ любители словесности, занимающіеся ею, какъ своимъ дѣломъ, люди, къ числу которыхъ и я не откажусь принадлежать. Ибо все прочее оставилъ я другимъ, желающимъ того, оставилъ богатство, знатность породы, славу, власть, словомъ — все, что кружится на землѣ, и услаждаетъ людей не болѣе, какъ сновидѣніе. Одно только удерживаю за собою, — искусство слова, и не порицаю себя за труды на сушѣ и на морѣ, которые доставили мнѣ сіе богатство. О когда бы я и всякій мой другъ могли владѣть силою слова! Вотъ первое, что возлюбилъ я, и люблю послѣ первѣйшаго, то есть, Божественнаго и тѣхъ надеждъ, которыя /с. 156/ выше всего видимаго. Если же всякаго гнететъ своя ноша, какъ сказалъ Пиндаръ, то и я не могу не говорить о любимомъ предметѣ, и не знаю, можетъ ли что быть справедливѣе, какъ словомъ воздать благодарность за искусство слова словеснымъ наукамъ. И такъ скажи, намъ легкомысленнѣйшій и ненасытнѣйшій изъ всѣхъ, откуда пришло тебѣ на мысль запретить Христіанамъ учиться словесности? Это было не простая угроза, но уже законъ. Откуда же вышло сіе и по какой причины? Какой краснорѣчивый Гермесъ (какъ ты могъ бы выразиться) вложилъ тебѣ сіе въ мысли? Какіе злохитрые Телхины (ѵ) и завистливые демоны?. Если угодно, скажемъ и этого причину; именно: послѣ столь многихъ противузаконныхъ и злыхъ дѣлъ, надлежало тебѣ наконецъ дойти и до сего, и тѣмъ явно напасть на самаго себя, такъ что, гдѣ ты особенно думалъ дѣйствовать умно, тамъ-то наипаче, самъ того не замѣчая, опозорилъ себя и доказалъ свое безуміе. Если же не такъ, то объясни, что значитъ это твое опредѣленіе, и какая причина побудила тебя ввести сіе новое постановленіе касательно словесныхъ наукъ? И ежели ты скажешь что нибудь справедливое, мы не будемъ обвинять тебя, а будемъ только жалѣть о себѣ. Ибо мы научились какъ побѣждать убѣжденіями разума, такъ и уступать надъ собою законную побѣду.

Словесныя науки и Греческая образованность (τό ἑλληνίζειν), говоритъ онъ, наши, такъ какъ вамъ же /с. 157/ принадлежитъ и чествованіе боговъ; а вашъ удѣлъ — необразованность и грубость, такъ какъ у васъ вся мудрость состоитъ въ одномъ: вѣруй. Но и у васъ, я думаю, не посмѣются надъ этимъ Пиѳагорейскіе философы, для которыхъ: самъ сказалъ, есть первый и высшій догматъ, болѣе уважаемый, чѣмъ самые золотые, или вѣрнѣе, свинцовые стихи (а). Ибо у послѣдователей Пиѳагора, послѣ первой, такъ много прославляемой посвященными въ таинства ученія его, философіи молчанія, направленной къ тому, чтобы ученики посредствомъ молчанія пріучились размѣрять всѣ слова свои, принято было за правило, о какихъ бы предметахъ ученія ни спрашивали, дать отвѣтъ, и потомъ, когда будутъ требовать доказательства, не отвѣчать ничего, кромѣ слѣдующаго: такъ думалъ Пиѳагоръ; и это слово: такъ полагалъ онъ, служило доказательствомъ, не подлежащимъ никакой повѣркѣ и изслѣдованію. Но это реченіе: самъ сказалъ, не тоже ли выражаетъ, хотя и въ другихъ буквахъ и словахъ, что и наше: вѣруй, надъ которымъ вы не перестаете издѣваться и ругаться? Ибо наше изреченіе означаетъ, что не позволительно не вѣрить словамъ мужей богоносныхъ, и то самое, что они достойны вѣроятія, служитъ такимъ доказательствомъ сказаннаго ими, которое крѣпче всякаго логическаго довода и опроверженія. Но допустимъ на время, что сей отвѣтъ не неопровержимъ. Какъ же ты докажешь, что словесныя науки тебѣ принадлежатъ? А если онѣ и /с. 158/ твои, то почему мы не можемъ въ нихъ участвовать, какъ того требуютъ твои законы и твое безсмысліе? Какая это Греческая образованность, къ которой относятся словесныя науки, и какъ можно употреблять и разумѣть сіе слово? Я готовъ вмѣстѣ съ тобою, любитель выраженій обоюдныхъ, разобрать его силу и значеніе, зная, что не рѣдко однимъ и тѣмъ же словомъ означаются разныя понятія, а иногда разными словами одно и тоже, и наконецъ различными наименованіями различные и предметы. Ты можешь сказать, что Греческая образованность относится или къ языческому вѣрованію, или къ народу и къ первымъ изобрѣтателямъ силы языка Греческаго. Если это относится къ языческому вѣрованію, то укажи, гдѣ и у какихъ жрецовъ предписана Греческая образованость, подобно какъ предписано, чтó и какимъ демонамъ приносить въ жертву? Ибо не всѣмъ велѣно приносить одно и тоже, и не все одному, равно и не одинакимъ образомъ: какъ это угодно было опредѣлить вашимъ гіерофантамъ и учредителямъ жертвоприношеній. Вотъ напримѣръ у Линдіянъ благочестивымъ дѣломъ почитается проклинать Вуѳина (б) и злословя его, тѣмъ воздавать честь божеству; у жителей Тавриды — убивать чужестранцевъ, у Лакедемонянъ — бичеваться предъ жертвенникомъ: у Фригіянъ — оскоплять себя при усладительныхъ звукахъ свирѣлей и послѣ утомительной пляски; у иныхъ — мужеложство/с. 159/вать; у другихъ — блудодѣйствовать; и мало ли еще есть другихъ непотребствъ, совершаемыхъ при вашихъ таинствахъ, о чемъ я не считаю нужнымъ говорить порознь! Но кому же изъ боговъ или демоновъ посвящена образованность Греческая? Да если бы это было и такъ; все однако невидно изъ сего, что она должна принадлежать только язычникамъ, или что общее достояніе есть исключительная собственность какого-нибудь изъ вашихъ боговъ или демоновъ; подобно какъ и другія многія вещи не перестаютъ быть общими отъ того, что у васъ установлено приносить ихъ въ жертву богамъ. Если же ты сего не скажешь, а назовешь вашею собственностію Греческій языкъ, и потому будешь насъ устранять отъ него, какъ отъ отеческаго наслѣдства, нимало намъ не принадлежащаго; то во-первыхъ не вижу, какое можетъ быть тому основаніе, или какъ можешь ты связывать это съ почитаніемъ демоновъ. Ибо изъ того, что у однихъ и тѣхъ же людей и языкъ и вѣрованіе Греческіе, еще не слѣдуетъ, чтобы языкъ принадлежалъ къ вѣрованію, и чтобы по сему справедливо было лишать насъ употребленія сего языка. Такое умозаключеніе найдутъ неправильнымъ и ваши учители Логики. Ибо если два сказуемыя приличествуютъ одному и тому же подлежащему; то изъ сего еще не слѣдуетъ, что онѣ и сами одно и тоже. Иначе, если предположимъ, что одинъ и тотъ же человѣкъ и золотыхъ дѣлъ мастеръ и живописецъ, то надобно будетъ искусство живописи почесть за одно съ искусствомъ золотаря, и на оборотъ искусство золотаря признать за одно съ искусствомъ живописца, чтó совер/с. 160/шенно нелѣпо. Потомъ я спрошу тебя, любитель Греческой образованности и словесности, вовсе ли запретишь ты намъ говорить по-гречески, даже обыкновенными, простонародными, общеупотребительными словами, или не дозволишь только употреблять слова отборныя и высокопарныя, которыя доступны для однихъ отлично образованныхъ? Если сіи послѣднія; то какой это странный раздѣлъ! Будто слова: σμερδαλέον, κοναβίζειν, μῶν, δήπουθεν, ἄττα, ἀμωσγέπως (в) принадлежатъ къ одному нарѣчію, а прочія надобно бросить въ киносаргъ, какъ прежде бросали туда незаконнорожденныхъ (г)? Если же и простыя, неизящныя выраженія равно принадлежатъ къ Греческому языку; почему не лишаете насъ и ихъ, и вообще всякаго Греческаго слова, каково бы оно ни было? Это было бы, какъ нельзя болѣе человѣколюбиво и вполнѣ достойно вашего невѣжества.

Но я хочу открыть тебѣ касательно сего предмета высшее и болѣе совершенное умозрѣніе. Не мое дѣло разсуждать, есть ли особенныя какія-то слова боговъ (не говорю о словахъ μῶλυ, ξάνθον, χαλκὶς (д); надъ ними я смѣюсь), слова, которыя /с. 161/ превосходнѣе и знаменательнѣе нашихъ, и однакожъ образуются посредствомъ органовъ голоса, и черезъ воздухъ доходятъ до слуха, — между тѣмъ какъ богамъ сроднѣе было бы бесѣдовать между собою только посредствомъ мыслей и образовъ. А наше разсужденіе таково: и языкъ, и всякое искусство, или полезное учрежденіе, какое бы ты себѣ ни представилъ, принадлежатъ не однимъ изобрѣтателямъ, а всѣмъ, ими пользующимся; и какъ въ искусной музыкальной гармоніи одна струна издаетъ тотъ звукъ, другая другой, высокій или низкій, но все устрояется однимъ искуснымъ начальникомъ хора и составляетъ одну прекрасную гармонію: такъ и здѣсь высочайшій Художникъ и Зиждитель — Слово, хотя избралъ различныхъ изобрѣтателей различныхъ полезныхъ учрежденій и искусствъ, но все предложилъ всѣмъ, кто хочетъ, дабы соединить насъ узами взаимнаго общенія и человѣколюбія и украсить жизнь нашу кротостію. Какъ же ты говоришь, что Греческая образованность — твоя? Не Финикіянамъ ли принадлежатъ письмена, или, какъ думаютъ другіе, не Египтянамъ ли, или еще не Евреямъ ли, которые и ихъ превосходятъ мудростію, и которые вѣруютъ, что самимъ Богомъ начертанъ законъ на богописанныхъ скрижаляхъ? Тебѣ ли принадлежитъ Аттическое краснорѣчіе? А игра въ шашки, наука числъ, искусство считать по паль/с. 162/цамъ, мѣры, вѣсы, искусство устроять полки и воевать — чье это? Не Евбеянъ ли? Потому что въ Евбеѣ родился Паламидъ, который изобрѣлъ многое, и тѣмъ возбудивъ зависть, потерпѣлъ наказаніе за свою мудрость, то есть, приговоренъ былъ къ смерти воевавшими противъ Иліона. И такъ что же? Если Египтяне и Финикіяне, если Евреи, у которыхъ и мы заимствуемъ многое для своего наученія, если наконецъ жители острова Евбеи будутъ по твоему присвоивать себѣ все это, какъ собственность; чтó намъ тогда дѣлать? Чѣмъ будемъ защищаться противъ нихъ, бывъ уловлены собственными законами (е)? Не приведется ли намъ лишиться веего того, и, подобно галкѣ въ чужихъ перьяхъ, видѣть, что у насъ оборвутъ ихъ, и мы останемся голыми и безобразными? Или твоя собственность — стихи? Но что, если право на нихъ оспоритъ та старуха, которая, когда толкнулъ ее въ плечо скоро бѣжавшій на встрѣчу ей юноша, стала бранить его, и въ жару гнѣва, какъ разсказываютъ, выразила брань свою стихомъ, который очень понравился тому юношѣ и, бывъ приведенъ имъ въ правильную мѣру, послужилъ началомъ стихотворства, столько тобою уважаемаго? Что сказать о прочемъ? Если ты гордишься оружіемъ, то отъ кого, храбрѣйшій воинъ, у тебя оружіе? Не отъ Циклоповъ ли, отъ коихъ ведетъ свое начало искусство ковать? Если представляется тебѣ важною, и даже важнѣе всего, багряница, которая сдѣлала тебя и мудрецомъ и ус/с. 163/тановителемъ такихъ законовъ; то не долженъ ли ты отдать ее Тирянамъ, у которыхъ пастушья собака, съѣвши улитку и вымаравши свои губы багрянымъ ея сокомъ, показала пастуху пурпуровую краску и передала вамъ царямъ черезъ Тирянъ это пышное рубище, плачевное для злыхъ? Что еще сказать о земледѣліи и кораблестроеніи, которыхъ могутъ лишить насъ Аѳиняне, разсказывающіе о Димитрахъ (ж), Триптолемахъ, драконахъ, Келеяхъ и Икаріяхъ, и передающіе вамъ объ этомъ множество басенъ, на которыхъ основываются ваши срамныя таинства, по-истиннѣ достойныя ночной тьмы? Угодно ли тебѣ, чтобъ я, оставивъ прочее, обратился къ главному предмету твоего безумія, или лучше, злочестія? То самое, чтобъ посвящаться и посвящать въ таинства и служить богамъ, откуда перешло къ тебѣ? Не отъ Ѳракіянъ ли? Въ этомъ самое слово θρησκέυειν (служить богамъ) можетъ тебя удостовѣрить. А жертвоприношенія — не отъ Халдеевъ ли, или отъ Кипрянъ? Астрономія не Вавилонянамъ ли принадлежитъ? Геометрія не Египтянамъ ли? Магія не Персамъ ли? Гаданіе по снамъ — отъ кого, какъ не отъ Телмисянъ (з)? Птицегаданіе — отъ кого, какъ не отъ Фригіянъ, которые прежде другихъ стали замѣчать полетъ и движенія птицъ? Но чтобъ не многословитъ, откуда у тебя всѣ частныя принадлежпости богопочтенія? Не каждая ли отъ одного како/с. 164/го-либо частнаго народа? А изъ соединенія всѣхъ ихъ вмѣстѣ составилось одно таинство суевѣрія! И такъ что же? Послѣ того, какъ все отойдетъ къ первымъ изобрѣтателямъ, не должно ли будетъ допустить, что у тебя не останется ничего своего, кромѣ злобы и твоего богоотступничества, по-истинѣ новаго? Въ самомъ дѣлѣ, ты первый изъ Христіанъ вздумалъ востать противъ Господа, какъ нѣкогда у Скиѳовъ рабы противъ господъ. Правда, что для тебя было бы весьма важно, если бы, по твоимъ опредѣленіямъ и законамъ, разрушилось это злое скопище (и), чтобы можно было освободиться отъ безпокойствъ и опять увидѣть Римскую державу въ древнемъ благосостояніи, свободною отъ всякаго внутренняго междоусобія, которое гораздо нестерпимѣе и страшнѣе войны со внѣшними врагами, подобно какъ ужаснѣе терзать свою собственную плоть, нежели чужую.

Но ежели въ сихъ его дѣйствіяхъ вы видите хитрое злодѣйство, прикрытое личиною кротости, и нимало не сообразное съ величіемъ царскимъ: то вотъ я представлю вамъ опыты еще большаго коварства. Онъ видѣлъ, что наше ученіе величественно и по своимъ догматамъ, и по свидѣтельствамъ даннымъ свыше; что оно есть и древнее и новое, — древнее по прореченіямъ и по просвѣчивающимся въ немъ мыслямъ Божества, новое — по послѣднему Богоявленію и по чудесамъ, какія въ слѣдствіе его и при немъ были; видѣлъ, что сіе ученіе еще болѣе величественно и славно по преданнымъ и доселѣ /с. 165/ сохраняемымъ правиламъ церковнаго благоустройства. И такъ, чтобы и сіе не избѣгло его злоухищреній, чтó замышляетъ онъ, чтó дѣлаетъ? Подражаетъ Рапсаку Ассиріянину, военачальнику Ассирійскаго царя Сеннахирима. Рапсакъ, внесшій войну въ предѣлы Іудеи, съ великою силою и многочисленнымъ войскомъ осадилъ Іерусалимъ, и близъ самаго города расположилъ свой станъ; но когда не могъ ни силою взять города, ни дождаться переметчиковъ, которые бы сообщили ему что-нибудь о происходившемъ въ городѣ, то вздумалъ преклонить жителей къ покорности кроткими убѣжденіями, предлагая оныя на ихъ языкѣ. Однакоже осажденные, какъ это извѣстно изъ исторіи, замѣтивъ его умыслъ, и опасаясь, чтобы пріятностію рѣчей его не быть уловленными въ сѣти рабства, прежде всего потребовали, чтобы онъ говорилъ съ ними не по-Еврейски, а по-Сирски. Подобное замыслилъ и онъ. Ибо приготовлялся во всѣхъ городахъ завести училища, каѳедры, высшія и низшія мѣста для сидящихъ, чтенія и толкованія языческихъ ученій, относящихся и къ образованію нравовъ и къ таинствамъ, такъ же образцы молитвъ, поперемѣнно произносимыхъ то тѣми, то другими, епитиміи согрѣшающимъ, сообразныя преступленію, чинъ приготовленій къ посвященію и самаго посвященія, и словомъ, все, чтó очевидно принадлежитъ къ нашему благочинію сверхъ его думалъ устроить гостинницы и страннопріимные домы, убѣжища для любителей цѣломудрія, для дѣвъ, и обители для посвятившихъ себя размышленію; хотѣлъ подражать и нашему человѣколюбію къ нуждающимся, чтобы оказывать имъ всякое пособіе и /с. 166/ напутствовать ихъ одобрительными письмами, съ коими мы препровождаемъ бѣдныхъ отъ одного народа къ другому, чему онъ особенно удивлялся въ нашихъ установленіяхъ. Вотъ что замышлялъ сей новой догматовводитель и софистъ. А что предпріятіе его не совершилось и не приведено въ дѣйствіе, не знаю, считать ли это выгодою для насъ, которые скоро освободились отъ него и отъ его замысловъ, или болѣе выгодою для него самаго, потому что онъ долженъ былъ остановиться на однихъ сонныхъ мечтаніяхъ. Въ противномъ случаѣ открылось бы, какъ далеки отъ движеній человѣческихъ подражанія обезьянъ. Разсказываютъ, что и обезьяны подражаютъ такимъ движеніямъ, которыя предъ глазами ихъ дѣлаетъ человѣкъ, чтобъ обмануть ихъ; но этимъ самымъ ихъ и ловятъ, такъ какъ подражаніе ихъ не можетъ дойти до нашей смышлености. По свидѣтельству оракула, конь Ѳессалійскій, жена Лакедемонская, и мужи, пьющіе воду Ареѳузы, то есть Сициліане, превосходнѣе всѣхъ однородныхъ съ ними: но гораздо справедливѣе сего то, что Христіанскіе обычаи и законы однимъ только Христіанамъ и свойственны, такъ что никому другому, кто только захотѣлъ бы подражать намъ, не возможно перенять ихъ, и это отъ того, что они утвердились не человѣческими соображеніями, но силою Божіею и долговременнымъ постоянствомъ.

Теперь всего приличнѣе разсмотрѣть, какъ-бы на позорищѣ, это дивное, или лучше, нелѣпое построеніе, и узнать, какой бы могъ быть у нихъ образъ ученія и какая цѣль собраній, дабы, какъ говоритъ Платонъ о своемъ городѣ, строемомъ на словахъ, /с. 167/ увидѣть мысль ихъ въ движеніи. Все любомудріе раздѣляется на двѣ части — на умозрительную и дѣятельную, изъ коихъ первая выше, но труднѣе къ уразумѣнію, а другая ниже, но полезнѣе. У насъ обѣ онѣ одна другой способствуютъ. Умозрѣніе служитъ намъ сопутникомъ къ горнему, а дѣятельность — восхожденіемъ къ умозрѣнію: ибо не возможно достигнуть мудрости, не живя мудро. А у нихъ, которые не почерпаютъ въ Божественномъ вдохновеніи силы связующей, обѣ сіи части подобны корнямъ, не утвержденнымъ въ почвѣ и носящимся по водѣ; и я не знаю, которая изъ нихъ смѣшнѣе и слабѣе. Посмотримъ же на ихъ блаженство, и позволимъ себѣ, какъ это бываетъ во многихъ зрѣлищныхъ представленіяхъ, немного позабавиться съ забавляющимися разскащиками басней и къ сказанному: «радоватися съ радующимися, и плакати съ плачущими (Римл. 12, 15.)», присовокупить и сіе: «поговорить о пустомъ съ пустословами». При слезахъ бываетъ и смѣхъ, какъ это замѣтили стихотворцы (і). И такъ представимъ себѣ великолѣпное позорище, или не знаю, какъ иначе велятъ они назвать домъ свой. Пусть глашатаи сзываютъ слушателей, пусть сходится народъ, пусть первыя мѣста займутъ или тѣ, которые отличаются сѣдиною старости и отмѣннымъ образомъ жизни, или люди знаменитые по роду, по славѣ и по хитросплетенной мудрости земной, въ которой болѣе прелести, чѣмъ истиннаго благочестія. Мы отдадимъ имъ это /с. 168/ преимущество; что же будутъ они дѣлать послѣ сего? Пусть сами запишутъ своихъ предсѣдателей. Пусть украшаютъ ихъ пурпуровая одежда, ленты и разноцвѣтные, прекрасные вѣнки. Такъ какъ я часто замѣчалъ, что они заботливо пекутся о величавой наружности, о томъ, какъ-бы стать выше простолюдиновъ; какъ-будто все общеупотребительное и обыкновенное достойно презрѣнія, а что показываетъ надменность и не можетъ принадлежать многимъ, то и должно внушать довѣріе. Или и въ этомъ низойдутъ они до насъ и будутъ, подобно намъ, думать, что приличнѣе имъ быть выше другихъ нравами, а не наружнымъ видомъ? Такъ какъ мы мало заботимся о видимости и о живописной наружности, а болѣе печемся о внутреннемъ человѣкѣ и о томъ, чтобы обращать вниманіе зрителя на созерцаемое умомъ, чѣмъ и научаемъ больше народъ. И такъ пусть это будетъ, какъ сказано.

Что-жъ далѣе? Конечно ты представишь имъ толковниковъ провѣщаній, кои вы называете божестченными, разгнешь книги богословскія и нравственныя. Какія же и чьи, скажи пожалуй! Хорошо имъ пропѣть Гезіодову ѳеогонію и разглагольствовать объ описанныхъ тамъ браняхъ и крамолахъ, о Титанахъ и Гигантахъ, столько страшныхъ по имени и по дѣламъ. Коттъ, Вріарей, Гигъ, Энкеладъ, представляемые у васъ съ драконовыми ногами; молніеносные боги, и наброшенные на Гигантовъ острова, стрѣлы и вмѣстѣ гробы мятежникамъ; отвратительныя исчадія и преждевременныя порожденія Гигантовъ, Гидры, Химеры, Церберы, Горго/с. 169/ны, словомъ, множество всякаго зла — вотъ красоты, которыя можно предложить слушателямъ изъ Гезіода! Теперь пусть предстанетъ съ своею цитрою и все увлекающею пѣснію Орфей; пусть прозвучитъ въ честь Зевеса тѣ великія и чудныя слова и мысли, въ коихъ выражается его богословіе.

«О Зевесъ, славнѣйшій, величайшій изъ боговъ, скрывающійся подъ пометомъ овецъ, коней и лошаковъ»! Вѣрно хотѣлъ онъ симъ изобразить животворную и живоносную силу сего бога; и можно ли было иначе это выразить? Но онъ не скупъ и на другія столь же высокія рѣчи. Напримѣръ: «сказавши сіе, богиня δοιούς ἀνεσύρατο μυροὺς», дабы ввести своихъ любимцевъ въ непотребныя свои тайны: чтó еще и нынѣ изображается наружными тѣлодвиженіями. Пусть присоединятся ко всему этому еще Фанесъ, Ерикапей, и тотъ, который пожралъ всѣхъ прочихъ боговъ, а потомъ ихъ извергнулъ изъ себя, и такимъ образомъ сталъ отцемъ людей и боговъ. Пусть все это предложатъ чуднымъ слушателямъ богословія; потомъ пусть придумаютъ на это аллегоріи и чудовищныя толкованія, — и поученіе, удалясь отъ своего предмета, понесется въ пучины, или на стремнины умозрѣнія, не имѣющаго никакой опоры. Но гдѣ помѣстишь ты Гомера, этого великаго комико-трагическаго пѣвца боговъ? Въ удивительныхъ его поэмахъ найдешь и то и другое, то есть, и горе и смѣхъ. Въ самомъ дѣлѣ, можно ли безъ большой заботы смотрѣть и ожидать, помирится ли, при посредствѣ Теры, нарядившейся подобно блудницѣ, Океанъ съ Теѳисою? Иначе бѣда всей вселенной, если они еще нѣсколько времени /с. 170/ проведутъ цѣломудренно! Не знаю, будешь ли ты объяснять сіе такъ, что сухость и влажность должны быть примирены, дабы избыткомъ которой нибудь изъ нихъ не приведено было все въ безпорядокъ; или придумаешь что-нибудь еще болѣе нелѣпое. Потомъ, какое чудное совокупленіе тучесобирателя и почтенной Геры, когда сія убѣждаетъ его безстыдствовать среди дня! А стихотворцы въ своихъ мѣрныхъ рѣчахъ льстятъ ему, подстилая лотосъ росистый и возращая изъ земли шафранъ и гіацинтъ. Это на чемъ основано, и какъ можетъ быть объяснено? Какъ сообразить и то, что одна и таже ваша Гера, сестра и супруга великаго Зевеса, бѣлораменная и розоперстная, то представляется повѣшенною въ эѳирѣ и въ облакахъ, съ желѣзными наковальнями, влекущими ее внизъ, и съ золотыми (конечно изъ уваженія къ ней) оковами на рукахъ, такъ что и для боговъ, хотѣвшихъ заступиться за нее, не безбѣдно было ихъ состраданіе; то надѣваетъ на себя поясъ любви, и, пышно нарядившись, такъ плѣняетъ Зевеса, что всѣ прежнія вожделѣнія его, какъ онъ самъ признается, были гораздо слабѣе любви, тогда въ немъ возбудившейся? — Или, какъ страшно, что за Лакедемонскую любодѣйцу приходятъ въ движеніе боги, гремитъ небо, и отъ того расторгнутся основанія земли, сдвинется съ мѣста своего море, откроется царство ада и явится то, что такъ долго оставалось сокрытымъ? Или, какъ грозно это мановеніе черныхъ бровей и колебаніе безсмертныхъ власовъ, отъ котораго весь Олимпъ потрясся? Потомъ, нечудно ли видѣть, какъ раненъ Арей, или какъ этотъ урод/с. 171/ливый любовникъ золотой Афродиты, неосмотрительный прелюбодѣй, заключенъ въ мѣдную тюрьму, и связанный хромымъ на обѣ ноги Гефестомъ, собираетъ вокругъ себя на зрѣлище боговъ, смотрящихъ на его непотребство, а потомъ отпускается за небольшія деньги?

Всѣ сіи и многія другія басни, такъ умно и такъ разнообразно сложенныя и выходящія изъ всякаго порядка, можетъ ли кто нибудь, сколько бы онъ ни былъ у васъ возвышенъ и великъ, и даже равенъ самому Зевесу по мудрости, — ввести въ предѣлы благоприличія, какія бы ни придумывалъ онъ умозрѣнія, самыя заоблачныя и превышающія мѣру нашего разумѣнія? И если все сіе истино, то пусть же не краснѣя смотрятъ на то, пусть величаются тѣмъ; или пусть докажутъ, что все это не постыдно. Для чего имъ прибѣгать къ баснямъ, къ этому прикровенію студа? Басня — защита отступающихъ, а не тѣхъ, которые смѣло наступаютъ. Если же это ложь; то во-первыхъ пусть укажутъ не прикрывающихся богослововъ, и мы поговоримъ съ ними; потомъ пустъ скажутъ, не глупо ли, какъ чѣмъ-то твердымъ, величаться тѣмъ, чего сами стыдятся, какъ баснословнаго? Не странно ли выставлять на показъ всѣмъ въ изображеніяхъ и разныхъ видахъ то, что могло бы оставаться неизвѣстнымъ для народа (потому что не всѣ учатся); а что того хуже, выставлять съ такою тратою денегъ, иждиваемыхъ на храмы, жертвенники, кумиры, приношенія, дорогія жертвы, и вмѣсто того, чтобы безъ всякой траты творить дѣла благочестія, съ такими убытка/с. 172/ми служить нечестію? А если скажутъ, что это пустые вымыслы поэтовъ, которые двумя этими способами, мѣрною рѣчью и баснями, хотѣли сдѣлать свои творенія пріятными и услаждать тѣмъ слухъ, и что впрочемъ здѣсь есть сокровенный, глубокій смыслъ, постижимый только для немногихъ изъ мудрыхъ; то смотрите, какъ просто, и вмѣстѣ какъ справедливо я разсужу о семъ. Во-первыхъ, за что они хвалятъ сихъ оскорбителей ими чтимыхъ боговъ, и едва не удостоиваютъ божескихъ почестей? Для такихъ людей великимъ пріобрѣтеніемъ было бы не потерпѣть наказанія за свое нечестіе. Ибо если законами опредѣлена смертная казнь и тѣмъ людямъ, которые даже не всенародно, даже не много похулили бы одного изъ ихъ боговъ: то какую казнь надлежало бы потерпѣть тѣмъ, которые опозорили въ своихъ стихотвореніяхъ всѣхъ боговъ, всенародно приписавъ имъ дѣла самыя срамныя, и на долгое время предали ихъ осмѣянію? Потомъ достойно разсмотрѣнія и слѣдующее: Есть и у насъ нѣкоторыя слова прикровенныя; отъ этого не откажусь я; но какова ихъ двузнаменательность, и какая сила? Въ нихъ и видимое не оскорбляетъ приличія, и сокровенное достойно удивленія и весьма ясно для вводимыхъ въ глубину, и, подобно прекрасному и неприкосновенному тѣлу, не худою облекается и одеждою. И подлинно надобно, какъ мнѣ кажется, чтобы и внѣшніе знаки Божественнаго, и выраженія объ ономъ не были не приличны и недостойны означаемаго, не были таковы, что и люди огорчились бы, слыша о себѣ что нибудь подобное; напротивъ они должны быть или въ высочайшей сте/с. 173/пени прекрасны, или по крайней мѣрѣ не гнусны, дабы могли и доставлять удовольствіе мудрымъ, и не причинить вреда народу. А у васъ и то, что нужно доразумѣвать умомъ, не вѣроятно, и то, что предлагается взорамъ, пагубно. Что это за благоразуміе — вести по грязи въ городъ, или по скаламъ и подводнымъ камнямъ въ пристань? Что изъ того выйдетъ? Какія будутъ слѣдстія такого ученія? Ты будешь пустословить и иносказаніями прикрывать свои бѣдствія, или другіе вымыслы; но никто не будетъ тебѣ вѣрить. Скорѣе убѣждаются тѣмъ, что видятъ. И такъ ты слушателю не принесешь пользы, а зрителя, останавливающагося на видимомъ, введешь въ погибель. Такова умозрительная часть ихъ любомудрія! Такъ далека она отъ предполагаемыхъ ими цѣлей, что скорѣе все прочее можно связать между собою, скорѣе можно соединить раздѣленное самимъ большимъ пространствомъ, чѣмъ сочетать и привести въ согласіе ихъ вымыслы, или подумать, чтобы и смыслъ басенъ и оболочка ихъ были дѣломъ одного и тогоже учителя.

Что же сказать о нравственной части ихъ любомудрія? Откуда и съ чего начать имъ, и какія употребить побужденія, чтобы научить слушателей добродѣтели и посредствомъ своихъ увѣщаній сдѣлать ихъ лучшими? — Прекрасное дѣло единомысліе, чтобы и города, и народы, и семейства, и всѣ частные люди жили во взаимномъ согласіи, слѣдуя закону и порядку природы, которая все раздѣлила и совокупила, и сію совокупность разнообразныхъ вещей содѣлала единымъ міромъ. Но какими при /с. 174/ мѣрами научатъ они единомыслію? Ужели тѣмъ, что станутъ повѣствовать о браняхъ боговъ, объ ихъ междоусобіяхъ, мятежахъ и множествѣ бѣдъ, которыя они и сами терпятъ, и другъ другу причиняютъ, и каждый порознь, и всѣ вмѣстѣ, и которыми наполнена почти вся ихъ исторія и вся поэзія? Но указывая на такіе примѣры, скорѣе сдѣлаешь людей изъ мирныхъ браннолюбивыми, изъ мудрыхъ изступленными, чѣмъ изъ дерзкихъ и глупыхъ умѣренными и здравомыслящими. Ежели и тогда, какъ нѣтъ приманки къ злу, трудно бываетъ отвращать людей отъ порока, и изъ худаго состоянія переводить въ доброе: то кто убѣдитъ ихъ быть кроткими и воздержными, когда у нихъ боги путеводители и покровители страстей, и быть порочнымъ есть дѣло даже похвальное, награждаемое жертвенниками и жертвами и пользующееся законною свободою (такъ какъ всякій порокъ, состоитъ подъ покровительствомъ какого-нибудь бога, которому онъ приписывается)?. Подлинно это величайшая нелѣпость, когда то самое, за что въ законахъ положено наказаніе, люди чтятъ, какъ нѣчто божественное. Такое у васъ изобиліе неправды! — Во вторыхъ, пусть учители язычниковъ предложатъ имъ благоговѣйно уважать родителей и чтить въ нихъ первую вину бытія своего послѣ Первоначальной Вины. Пусть приведутъ на сіе доказательства и представятъ убѣжденія изъ богословія. Какъ не убѣдитъ къ тому Кронъ, который исказилъ Урана, чтобы онъ не могъ раждать боговъ, и далъ бы волнамъ случай довершить рожденіе богини изъ пѣны? Какъ не убѣдитъ Зевесъ, — этотъ сладкій ка/с. 175/мень (к) и горькій убійца тирана, который, подражая отцу своему Крону, восталъ противъ него? Не указываю на другія подобныя побужденія къ почитанію родителей, содержащіяся въ ихъ книгахъ. — Въ-третьихъ, пусть наставники язычниковъ попытаются научить ихъ презирать деньги, не стараться изъ всего извлекать прибыль, и не домогаться неправедныхъ стяжаній — сего залога бѣдствій. Но какъ же тогда выставлять предъ ними Кердоя (л)? Какъ показывать мѣшокъ его? Какъ чтить проворство сего бога въ воровствѣ? Куда годятся тогда и сіи изреченія: «Фебъ безъ мѣди не прорицаетъ» или: «ничего нѣтъ почтеннѣе овола»? А все это у нихъ въ великомъ уваженіи. Что еще? Не захотятъ ли они учить цѣломудрію, убѣждать къ воздержанію? Убѣдительные образцы не далеко: — вотъ самъ Зевесъ, принимавшій всѣ виды для обольщенія женщинъ, превращавшійся въ орла по неистовой любви къ Фригійскимъ отрокамъ, чтобы какъ можно веселѣе пировали боги, смотря, какъ подносятъ имъ вино безчестные любимцы Зевесовы; вотъ еще Тріесперъ Ираклъ, въ продолженіе одной ночи, /с. 176/ въ домѣ Ѳестія совершившій тринадцатый свой подвигъ, который, не знаю почему, не включенъ въ число прочихъ его подвиговъ. Нужны ли еще образцы обузданія страстей? Пусть гнѣвъ укрощаетъ Арей, пьянство Діонисъ, ненависть къ чужестранцамъ Артемида, страсть къ обманамъ лукавый ихъ прорицатель (м), не умѣренный смѣхъ — тотъ богъ прихрамывающій въ собраніи жалѣющихъ о немъ боговъ, который едва держится на тонкихъ голеняхъ, обжорство — Зевесъ, бѣгущій съ прочими демонами на тучный пиръ къ непорочнымъ Еѳіоплянамъ, и еще Вуѳинъ, такъ названный отъ того, что обидѣлъ земледѣльца и съѣлъ у него вола, влекущаго плугъ, такъ же какъ и прочіе боги, которые всѣ такъ спѣшно бѣгутъ на запахъ тука и возліяній!

Близко ли это къ нашему ученію, по которому каждый долженъ измѣрять любовь къ другимъ любовію къ себѣ и желать ближнимъ того же, чего самому себѣ; по которому поставляется въ вину не только дѣлать зло, но и замышлять, и наказывается пожеланіе, какъ и самое дѣло; по которому должно столько заботиться о цѣломудріи, чтобы воздерживать и око, и не только руки не допускать до убійства, но и самый гнѣвъ уцѣломудривать; по которому нарушить клятву, или ложно клясться такъ страшно и нестерпимо, что и самая клятва намъ однимъ воспрещена? Денегъ же у многихъ изъ насъ вовсе и не было; а другіе хотя и имѣли ихъ много, но только для того, чтобы многое пре/с. 177/зрѣть, возлюбивъ нестяжательность вмѣсто всякаго богатства. Служить чреву — этому несносному и отвращенія достойному господину и источнику всѣхъ золъ, предоставляютъ у насъ черни; не много будетъ, если скажу, что подвижники Христіанскіе стараются быть какъ-бы безплотными, изнуряя смертное безсмертнымъ; для нихъ одинъ законъ добродѣтели — не быть побѣжденными даже и малымъ, даже тѣмъ, чтó всѣ оставляютъ безъ вниманія. Между тѣмъ, какъ другіе наказываютъ по законамъ своимъ за совершеніе дѣла, мы пресѣкаемъ самыя начала грѣха, заблаговременно останавливая его, какъ нѣкій злой и неудержимый потокъ. Чтó-жъ можетъ быть сего превосходнѣе? Или, скажи мнѣ, гдѣ и у какихъ людей найдешь ты, чтобъ они, когда злословятъ ихъ, благословляли, когда хулятъ, утѣшались (ибо не обвиненіе причиняетъ вредъ, а истина), когда гонитъ, уступали (1 Кор. 4, 12. 13.), когда отнимаютъ у нихъ одну одежду, отдавали и другую, когда клянутъ, молились за клянущихъ (Матѳ. 5, 40. 44.); однимъ словомъ, чтобы побѣждали благосердіемъ наглость и, терпѣливо перенося обиды, самихъ обижающихъ дѣлали лучшими? Пусть и они обуздываютъ порокъ увѣщаніями, по наружности благовидными; устушимъ имъ это; но гдѣ же имъ достигнуть въ мѣру нашей добродѣтели и нашего ученія, когда у насъ и то считается уже зломъ, если не преуспѣваемъ въ добрѣ, не дѣлаемся безпрестанно изъ ветхихъ новыми, а остаемся въ одномъ положеніи, подобно кубарямъ, которые только кружатся, а не катятся впередъ, и хоть двигаются отъ ударовъ бича, но /с. 178/ всё на одномъ мѣстѣ? Намъ такъ много предлежитъ добрыхъ подвиговъ, что одинъ должны мы довершать, къ другому приступать, третьяго пламенно желать, пока не достигнемъ конца и обоженія, для котораго мы и получили бытіе, и къ которому неукоснительно стремимся, если только восходимъ умомъ горѣ и надѣемся благъ, достойныхъ величія Божія.

Примѣчанія:
(а) Юліану.
(б) По изъясненію Иліи Критскаго, Св. Богословъ разумѣетъ здѣсь Назіанзскихъ монаховъ, которые соблазнялись тѣмъ, что родитель его, по простотѣ сердца, подписался къ Аріанскому исповѣданію, а въ слѣдствіе сего отдѣлились отъ общенія съ Назіанзскою Церковію, и поставили у себя пресвитеровъ, рукоположенныхъ постороннимъ Епископомъ.
(в) Юліана.
(г) Галломъ.
(д) Юліанѣ и Галлѣ.
(е) Во имя Св. мученика Маманта.
(ж) Галла.
(з) Юліанъ.
(и) Св. Богословъ имѣетъ въ виду умерщвленіе цезаря Галла, по приказу Императора, за возмущеніе его противъ Императора.
(і) Юліана.
(к) Юліана.
(л) Юліанъ.
(м) Подъ перекрестками и пещерами Св. Богословъ разумѣетъ мѣста, на которыхъ Юліанъ, съ своими наставниками, приносилъ бѣсамъ жертвы и совершалъ различныя гаданія.
(н) Юліана.
(о) Юліана.
(п) Юліанъ.
(р) Юліана.
(с) Констанцію.
(т) Κατὰ τοῦ Μάρτυρος οὐδὲ μάρτυρας; — слово Μάρτυρ, имѣетъ значеніе свидѣтеля и мученика. Св. Григорій употребляетъ сіе слово въ первомъ смыслѣ объ І. Христѣ, какъ и въ Откровеніи Іоанна 1, 5. 3, 14; въ послѣднемъ — о свидѣтеляхъ истины Христовой — Апостолахъ и Мученикахъ.
(у) Анаксархъ назвалъ мѣхомъ тѣло свое, когда толкли его въ ступѣ.
(ф) Зенонъ.
(х) Сократа.
(ц) Такъ Анаксагоръ назвалъ свое сочиненіе, въ которомъ были собраны трудные вопросы.
(ч) Въ Римской державѣ.
(ш) Т. е. земнаго съ небеснымъ въ человѣкѣ.
(щ) Онъ назывался Пиѳіодоромъ.
(ъ) Миѳрѣ покланялись Персы, Халдеи и въ послѣдствіи времени Греки и Римляне; при таинствахъ, совершавшихся въ пещерѣ Миѳры, поклонники его подвергались двѣнадцати жестокимъ испытаніямъ: томились голодомъ, терпѣли бичеванія, проходили чрезъ огонь, и проч. Въ числѣ поклонниковъ Миѳры былъ и Юліанъ.
(ы) Намѣстникъ Претора. Созоменъ называетъ его Саллюстіемъ.
(ь) Имена двухъ мучителей, изъ коихъ одинъ былъ въ Епирѣ, другой въ Агригентѣ.
(ѣ) Св. Григорій приводитъ здѣсь слова Гомера о Скамандрѣ, стѣсненномъ трупами убитыхъ Ахилломъ Иліад. XXI, ст. 220. Юліанъ въ Антіохіи, тайно, по ночамъ умерщвлялъ многихъ Христіанъ, и волны Оронта скрывали свидѣтелей истины и обличителей нечестія.
(э) Въ царствованіе Юліана кто-то изъ Христіанъ, жившихъ въ Кесаріи, сжегъ храмъ, посвященный Фортунѣ: за чтó Царь многихъ жителей Кесаріи сослалъ въ заточеніе.
(ю) Юліанъ.
(я) Покрытый шлемомъ Аида (или Плутона), какъ говоритъ Гомеръ (Иліад. V, 845.), былъ невидимъ другими, находясь предъ глазами ихъ. Другіе (именно Платонъ во II-й книгѣ Республики) тоже разсказываютъ о перстнѣ Гигеса, царя Лидійскаго.
(ѳ) Максиминъ умеръ отъ зловонныхъ ранъ, коими поражена была нижняя часть чрева его.
(ѵ) Телхины — древніе жрецы, чародѣи и ваятели кумировъ на островѣ Родосѣ.
(а) Золотыми стихами называются правила жизни, приписываемыя Пиѳагору.
(б) Жреца, который собравшимся на праздникъ Цереры предлагаетъ въ пищу воловье мясо. Другіе подъ именемъ Вуѳина разумѣютъ Геркулеса.
(в) Слова сіи взяты изъ Гомера, и первое изъ нихъ значитъ: ужасно; второе, звенѣть, звучать; μῶν, ли, или; δήπουθεν, и такъ; ἄττα, нѣкоторая, ἀμωσγέπως, отчасти, нѣсколько.
(г) Киносаргъ — капище въ Аѳинахъ, построенное на томъ мѣстѣ, куда прежде подкидывали незаконнорожденныхъ младенцевъ.
(д) Гомеръ говорилъ, что у боговъ есть свой языкъ, и что рѣка, извѣстная у людей подъ именемъ Скамандра, на языкѣ /с. 161/ боговъ называется Ксанѳомъ, птица Киминда Халкидою, цѣлебное растеніе съ чернымъ корнемъ и бѣлыми цвѣтами моли. Иліад. п. XX, 74. п. XIV, 291. Одисс. XIV, 305.
(е) Здѣсь разумѣется законъ Юліана, которымъ воспрещалось Христіанамъ учиться словеснымъ наукамъ.
(ж) По разсказамъ миѳологіи, Димитра (Церера) научила земледѣлію Триптолема и Келся, и подарила имъ колесницу, которую возили по полямъ крылатые драконы.
(з) Телмисъ — древній городъ въ Ликіи.
(и) Такъ Юліанъ выражался о Христіанахъ.
(і) Намекъ на Гомерово выраженіе объ Андромахѣ: δακρύσεν γελάσασα (Иліад. VI, 484.).
(к) Насмѣшка надъ нелѣпымъ вымысломъ миѳологовъ, что Сатурнъ хотѣлъ съѣсть Зевеса, но вмѣсто его проглотилъ камень.
(л) Кердоемъ, т. е. умѣющимъ наживаться, язычники называли Меркурія. Чтобы означить его ловкость, они изображали его съ мѣшкомъ у пояса и называли Сакелліономъ — носящимъ мѣшокъ. Ему-же приписывали они искусство воровать. Изреченіе: Фебъ не прорицаетъ безъ мѣди (или безъ мѣдныхъ денегъ), принадлежитъ Дельфійскому оракулу.
(м) Аполлонъ.

Источникъ: Творенія иже во святыхъ отца нашего Григорія Богослова, Архіепископа Константинопольскаго. Часть первая: [Слова 1-13.] — М.: Въ типографіи Августа Семена, при Императорской Медико-Хирургической Академiи, 1843. — С. 84-178. (Творенія святыхъ отцевъ въ русскомъ переводѣ, издаваемыя при Московской Духовной Академіи, Томъ 1.)

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.