Церковный календарь
Новости


2018-12-11 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Православное Догмат. Богословіе митр. Макарія (1976)
2018-12-11 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Свт. Тихонъ Задонскій, еп. Воронежскій (1976)
2018-12-10 / russportal
Лактанцій. Книга о смерти гонителей Христовой Церкви (1833)
2018-12-10 / russportal
Евсевій, еп. Кесарійскій. Книга о палестинскихъ мученикахъ (1849)
2018-12-09 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Истинное христіанство есть несеніе креста (1975)
2018-12-09 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Сознаемъ ли мы себя православными? (1975)
2018-12-08 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. О томъ, какъ душѣ обрѣсти Бога (1895)
2018-12-08 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. О томъ, что не должно соблазнять ближняго (1895)
2018-12-07 / russportal
Тихонія Африканца Книга о семи правилахъ для нахожд. смысла Св. Писанія (1891)
2018-12-07 / russportal
Архим. Антоній. О правилахъ Тихонія и ихъ значеніи для совр. экзегетики (1891)
2018-12-06 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 16-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-12-06 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 15-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-12-05 / russportal
Духовныя бесѣды (26-30) преп. Макарія Египетскаго (1904)
2018-12-05 / russportal
Духовныя бесѣды (21-25) преп. Макарія Египетскаго (1904)
2018-12-04 / russportal
Прот. М. Хитровъ. Слово на Введеніе во храмъ Пресв. Богородицы (1898)
2018-12-04 / russportal
Слово въ день Введенія во храмъ Пресвятой Богородицы (1866)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 12 декабря 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 44.
Творенія святыхъ отцовъ въ русскомъ переводѣ

Свт. Іоаннъ Златоустъ (†407 г.)

Свт. Іоаннъ Златоустъ, архіеп. Константинопольскій, одинъ изъ величайшихъ отцовъ Православной Церкви, вселенскій учитель. Родился въ Антіохіи въ 347 г. отъ знатныхъ и благочестивыхъ родителей Секунда и Анѳусы. Рано лишившись отца, воспитывался подъ руководствомъ своей глубоко религіозной матери. Юношею слушалъ уроки знаменитаго оратора Ливанія и философа Андрагаѳія. Ставъ адвокатомъ, теряетъ интересъ къ міру и принимаетъ крещеніе у свт. Мелетія, еп. Антіохійскаго, который въ 370 г. опредѣляетъ его въ клиръ на должность чтеца. По смерти матери св. Іоаннъ раздаетъ имѣніе бѣднымъ, отпускаетъ рабовъ и удаляется на 6 лѣтъ въ пустыню. Въ 381 г. свт. Мелетій рукополагаетъ его въ діакона, а въ 386 г. еп. Флавіанъ — во пресвитера. Ставъ священникомъ, св. Іоаннъ широко развиваетъ благотворительную дѣятельность въ Антіохіи и произноситъ свои замѣчательныя проповѣди, за которыя и получаетъ имя «Златоуста». Въ 397 г. возводится, противъ своего желанія, на Константинопольскую каѳедру. Ставъ патріархомъ, св. Іоаннъ совершаетъ длинныя богослуженія, не устраиваетъ пріемовъ, не дорожитъ дружбой съ «сильными міра сего», заступается за обиженныхъ и обличаетъ многочисленные пороки жителей столицы. Обличенія роскоши и суетности столичныхъ дамъ императрица Евдоксія приняла за личное оскорбленіе. Наконецъ былъ составленъ соборъ изъ личныхъ враговъ Іоанна Златоуста, который осудилъ его. Въ 404 г. онъ былъ сосланъ въ Арменію (въ г. Кукузъ), а затѣмъ въ Абхазію. Скончался въ Команахъ въ 407 г. со словами: «Слава Богу за все!» Свт. Іоаннъ является авторомъ ок. 5.000 богословскихъ твореній экзегетическаго, нравственнаго, полемическаго, пастырелогическаго и литургическаго характера. Его толкованія признаны классическими въ христіанской литературѣ, а проповѣди представляютъ собою ясное и простое изложеніе христіанскаго нравоученія. Память свт. Іоанна Златоуста — 13 (26) ноября, 27 января (9 февраля) и 30 января (12 февраля).

Творенія свт. Іоанна Златоуста

Творенія святаго отца нашего Іоанна Златоуста, Архіепископа Константинопольскаго.
Томъ 1-й. Книга 1-я. Изданіе 2-е. СПб., 1898.

Жизнь и труды святаго Іоанна Златоуста, архіепископа Константинопольскаго.

Святый Іоаннъ, получившій за свое духовное краснорѣчіе имя Златоустаго, принадлежитъ къ сонму тѣхъ великихъ церковныхъ свѣтилъ, которыя украшали собою духовное небо святой вселенской Церкви въ четвертомъ вѣкѣ по Рождествѣ Христовомъ. Это былъ вѣкъ замѣчательный во всѣхъ отношеніяхъ. Св. Церковь, переживъ страшныя времена гоненій, когда всѣ силы зла вооружались противъ нея, чтобы сокрушитъ ее и стереть съ лица земли, наконецъ восторжествовала надъ ними, и на престолѣ римскихъ императоровъ возсѣли ея сыны, которые воздали должную дань чести своей св. матери. Но съ достиженіемъ внѣшняго господства въ мірѣ еще не закончилась внутренняя борьба съ отживавшими силами язычества. Напротивъ, чувствуя приближеніе своей полной гибели, язычество /с. 4/ напрягало всѣ свои силы, чтобы если не открыто, то тайно подрывать христіанство, и такъ какъ массы народа еще коснѣли въ языческомъ заблужденіи, то усилія язычества не оставались безплодными. Въ народахъ происходило необычайное движеніе умовъ, такъ какъ они не могли уже не понимать свѣтозарной истины христіанства, но въ то же время еще опутаны были сѣтями языческихъ обычаевъ и нравовъ, проникавшихъ ядомъ суевѣрія, заблужденія и растлѣнія всю ихъ жизнь. Пользуясь этимъ неопредѣлившимся состояніемъ, многіе лжеучители находили для себя воспріимчивую почву среди народа и успѣшно сѣяли сѣмена ересей и заблужденій, которыя по временамъ гордо поднимали голову, угрожая самому существованію Христовой истины. Такъ одна изъ опаснѣйшихъ ересей, именно аріанская, одно время едва не заполонила весь востокъ и получила господство даже въ самой столицѣ его — Царьградѣ, такъ что православные имѣли себѣ убѣжище только въ одной домовой церкви, а всѣ другіе храмы осквернялись богохульственными гимнами Арія. Но неложно обѣтованіе божественнаго Основателя и Главы Церкви, что «и врата ада не одолѣютъ ея». Когда буря еретическаго заблужденія достигла наивысшей силы и угрожала поглотить корабль Церкви, во главѣ ея явился цѣлый рядъ великихъ кормчихъ, которые, обладая необычайными дарованіями, мужественно провели ввѣренный имъ корабль среди всѣхъ подводныхъ камней и яростныхъ треволненій и навсегда укрѣпили его въ тихой пристани на несокрушимомъ якорѣ истины православія. Среди такихъ кормчихъ особенно прославились четыре великихъ мужа, имена которыхъ какъ свѣтила блистаютъ на страницахъ лѣтописей святой Церкви. Это были святые Аѳанасій Великій, Василій Великій, Григорій Богословъ и Іоаннъ Златоустъ, самыя названія которыхъ навсегда сдѣлались символомъ духовнаго величія. Каждый изъ нихъ по силѣ своего высокаго дарованія послужилъ святой Церкви и всѣ они доселѣ чтутся какъ святые вселенскіе учители, озарившіе вселенную свѣтомъ своего православнаго ученія. Но и среди нихъ особенно дивенъ былъ по богатству и разнообразію своихъ духовныхъ дарованій святый Іоаннъ, ученіе котораго просвѣщало вселенную, вдохновенное слово жгло сердца людей, а жизнь, исполнен/с. 5/ная трудовъ и испытаній, сдѣлалась неистощимымъ источникомъ назиданія и укрѣпленія для всѣхъ воиновъ Христовыхъ, подвизающихся на полѣ духовной брани противъ мрачныхъ силъ злобы, тьмы и забужденія.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Дѣтство, юность и подвижничество св. Іоанна (347-380).

Въ точности неизвѣстно, въ какомъ собственно году родился великій святитель: писатели расходятся въ своихъ мнѣніяхъ касательно этого на десять лѣтъ. По болѣе вѣроятному предположенію Іоаннъ родился около 347 года по Р. Христовомъ, въ Антіохіи. Его родители были люди знатные и богатые. Отецъ его Секундъ занималъ высокую должность воеводы въ императорскомъ войскѣ, а мать Анѳуса была весьма образованной для своего времени женщиной и вмѣстѣ съ тѣмъ примѣрной супругой и матерью семейства. Оба они были христіане, и притомъ не по имени только, какъ это нерѣдко случалось въ то переходное время, а истинные и дѣйствительные христіане, преданные св. Церкви: извѣстно, что сестра Секунда, тетка Іоанна, состояла даже діакониссой въ антіохійской церкви. Въ такомъ именно благочестивомъ домѣ и родился Іоаннъ. Секундъ и Анѳуса были еще люди молодые и у нихъ было только еще двое малютокъ — дѣвочка двухъ лѣтъ и новорожденный мальчикъ Іоаннъ, — радость и утѣшеніе своихъ родителей. Но не успѣло это благочестивое семейство насладиться своимъ счастьемъ, какъ его постигло великое горе: во цвѣтѣ лѣтъ и служебныхъ надеждъ скончался глава его — Секундъ, оставивъ по себѣ молодую вдову Анѳусу съ двумя малютками. Горе молодой матери, которой было всего двадцать лѣтъ отъ роду, было безгранично. Правда, она не нуждалась въ средствахъ жизни, такъ какъ имѣла значительное состояніе; но ея нравственныя муки были тяжелѣе матеріальной нужды. Молодая и неопытная, она неизбѣжно должна была сдѣлаться предметомъ разныхъ искательствъ со стороны многихъ ложныхъ друзей, которые не прочь были воспользоваться ея богатствомъ, и всякая другая женщина въ ея поло/с. 6/женіи легко могла бы сдѣлаться жертвою если не увлеченій, то обмана и обольщенія. Но Анѳуса представляла собою одну изъ тѣхъ великихъ женщинъ, которыя, вполнѣ сознавая свое истинное назначеніе и достоинство, стояли выше всѣхъ увлеченій и житейской суеты. Какъ христіанка, она взглянула на свое несчастье, какъ на испытаніе свыше и, отбросивъ всякую мысль о вторичномъ замужествѣ, порѣшила забыть о себѣ и всецѣло посвятить себя материнской заботѣ объ осиротѣвшихъ малюткахъ. И она исполнила это рѣшеніе съ такою непоколебимостью, что вызвала невольное удивленіе въ язычникахъ. Знаменитый языческій риторъ Ливаній, узнавъ впослѣдствіи о ея материнскомъ самоотверженіи, невольно и съ удивленіемъ воскликнулъ: «Ахъ, какія у христіанъ есть женщины!» Рѣшимостъ ея не ослабѣла и отъ новаго горя, поразившаго ея материнское сердце. Ея маленькая дочь скоро скончалась, и Анѳуса осталась одна съ своимъ сыномъ, который и сдѣлался предметомъ всей ея любви и материнскихъ заботъ и вмѣстѣ надеждъ.

Принадлежа къ высшему обществу и сама будучи женщиной образованной, Анѳуса не преминула дать своему сыну наилучшее по тогдашнему времени воспитаніе. Удалившись отъ всѣхъ развлеченій міра и всецѣло сосредоточившись въ своемъ маленькомъ семействѣ, она сама могла преподать своему сыну первые начатки образованія, и это было величайшимъ благомъ для Іоанна. Изъ устъ любящей матери онъ получилъ первые уроки чтенія и письма, и первыми словами, которыя онъ научился складывать и читать, несомнѣнно были слова св. Писанія, которое было любимымъ чтеніемъ Анѳусы, находившей въ немъ утѣшеніе въ своемъ преждевременномъ вдовствѣ. Эти первые уроки на всю жизнь запечатлѣлись въ душѣ Іоанна, и если онъ впослѣдствіи самъ постоянно, такъ сказать, дышалъ и питался словомъ Божіимъ и истолкованіе его сдѣлалъ главною задачей всей своей жизни, то эту любовь къ нему онъ несомнѣнно воспринялъ подъ вліяніемъ своей благочестивой матери. Такъ прошло дѣтство и наступило отрочество мальчика. Его положеніе требовало дальнѣйшаго образованія; Анѳуса приложила все стараніе объ этомъ и, не жалѣя никакихъ средствъ, предоставляла всѣ удобства для образованія и самообразованія своего сына. Не/с. 7/извѣстно, какъ и гдѣ собственно получалъ свое дальнѣйшее образованіе Іоаннъ, дома ли при помощи наемныхъ учителей, или въ какой-нибудь христіанской школѣ. Антіохія славилась своими школами и была своего рода сирійскими Аѳинами. Тамъ было много языческихъ школъ всякаго рода, которыя славились своими учителями, блиставшими напыщеннымъ краснорѣчіемъ и туманной философіей, а рядомъ съ ними были школы христіанскія, гдѣ главнымъ образомъ преподавалось и истолковывалось слово Божіе, хотя не пренебрегалось и общее знаніе, насколько оно могло быть почерпаемо у лучшихъ представителей классическаго міра. Такъ или иначе, Іоаннъ получалъ книжное образованіе, но оно составляло только часть его воспитанія, которое Промыслъ Божій, предуготовляя своего избранника къ его будущему великому назначенію, велъ и инымъ способомъ, давая ему наглядно постигнуть всю тщету отживающаго язычества и величіе и святость христіанства. Въ это именно время, когда Іоанну было 14-15 лѣтъ и когда, слѣдовательно, его душа только что раскрывалась къ сознательному воспріятію окружавшихъ его событій и явленій, язычество дѣлало послѣднюю отчаянную попытку побороть христіанство. Представителемъ его выступилъ императоръ Юліанъ Отступникъ. Овладѣвъ императорскимъ престоломъ, онъ сбросилъ съ себя маску лицемѣрнаго благочестія и выступилъ открытымъ врагомъ христіанства, ненависть къ которому уже давно таилась въ его душѣ. Повсюду онъ началъ поднимать разлагавшееся язычество и вмѣстѣ съ тѣмъ унижать и подавлять христіанство. Такъ какъ Антіохія была однимъ изъ главныхъ оплотовъ христіанства, которое тамъ именно впервые и выступило подъ своимъ собственнымъ именемъ [1] и имѣло славныхъ учителей и доблестныхъ исповѣдниковъ, то Юліанъ непреминулъ обратить свое вниманіе на этотъ очагъ ненавистной ему религіи и принялъ всѣ мѣры къ тому, чтобы подавить и истребить ее. При этомъ однако онъ былъ слишкомъ дальновиденъ, чтобы дѣйствовать на подобіе прежнихъ императоровъ-гонителей. Онъ зналъ изъ исторіи, что грубое гонительство не можетъ достигнуть истребленія той религіи, для которой кровь ея мучениковъ и /с. 8/ исповѣдниковъ всегда была плодотворнымъ сѣменемъ, и поэтому онъ прибѣгъ къ другимъ мѣрамъ и сталъ дѣйствовать съ одной стороны положительно, поднимая унылый духъ язычниковъ, а съ другой — отрицательно, подвергая христіанство всевозможнымъ стѣсненіямъ, издѣвательствамъ и сатирамъ, въ способности къ которымъ нельзя было отказать этому царственному вѣроотступнику. Направляясь въ Антіохію, Юліанъ не преминулъ посѣтить ея предмѣстье Дафну, гдѣ былъ славившійся въ свое время храмъ Аполлона. Нѣкогда храмъ этотъ съ окружавшей его священной рощей былъ мѣстомъ постоянныхъ языческихъ торжествъ и моленій, но теперь Юліанъ пораженъ былъ его пустотой. Даже жертву не изъ чего было принести и встрѣтившій его жрецъ долженъ былъ заколоть по случаю этого неожиданнаго торжества своего собственнаго гуся. Эта картина глубоко поразила Юліана, и тѣмъ болѣе, что тутъ же поблизости находившійся христіанскій храмъ, въ которомъ находились почитавшіяся христіанами мощи св. Вавилы, оглашался священными пѣснопѣніями и наполненъ былъ молящимися. Юліанъ не стерпѣлъ и тогда же велѣлъ закрыть христіанскій храмъ и мощи изъ него удалить. Это несправедливое распоряженіе однако не подавило духа христіанъ. Они совершили торжественное перенесеніе мощей, и когда совершалась эта величественная процессія, оглашавшая окресности и улицы Антіохіи пѣніемъ стиховъ псалма: «да посрамятся кланяющіеся истуканамъ, хвалящіеся о идолахъ своихъ», то Юліанъ ясно могъ видѣть многочисленность христіанъ и ихъ восторженную преданность своей вѣрѣ. Тогда измѣняя своему философскому спокойствію и лицемѣрной вѣротерпимости, онъ велѣлъ арестовать многихъ христіанъ, бросить ихъ въ тюрьму, а нѣкоторыхъ даже приказалъ подвергнутъ пыткамъ. Между тѣмъ гнѣвъ небесный разразился надъ капищемъ идольскимъ. Храмъ Аполлона, о которомъ такъ заботился Юліанъ, былъ пораженъ ударомъ молніи и сгорѣлъ до тла. Ярость Юліана была безгранична и онъ, заподозривъ христіанъ въ поджогѣ, велѣлъ закрыть главный христіанскій храмъ въ Антохіи, при чемъ престарѣлый пресвитеръ его св. Ѳеодоритъ, отказавшійся выдать языческимъ властямъ священнѣйшія принадлежности храма, былъ преданъ мученической смерти. Одна знат/с. 9/ная вдова Публія подвергалась побоямъ за то только, что когда Юліанъ проходилъ мимо воротъ ея дома, изъ него послышалось пѣніе псалма: «Да воскреснетъ Богъ и расточатся врази Его!» Двое изъ молодыхъ военачальниковъ императорской гвардіи, Іувентинъ и Максиминъ, однажды въ товарищеской компаніи выразили жалобу на эти несправедливости правительства по отношенію къ христіанамъ, и по доносу немедленно были арестованы, заключены въ тюрьму, и когда они отказались склониться къ язычеству, то Юліанъ приказалъ ихъ казнитъ, и они ночью были обезглавлены, а тѣла ихъ съ должными почестями погребены были христіанами. Давая волю своей ярости, Юліанъ однако въ то же время понималъ, что христіанства нельзя подавить подобными жестокостями, которыя только поднимали мужество и духъ въ христіанахъ. Поэтому онъ дѣйствовалъ и иными способами, именно литературнымъ путемъ. Онъ самъ писалъ сатиры на христіанство, издавалъ сочиненія въ опроверженіе чудесъ и божества Іисуса Христа, старался выставить христіанъ темными и невѣжественными фанатиками и суевѣрами, а самъ въ то же время всячески стѣснялъ для нихъ способы образованія, запрещая имъ преподавать въ школахъ и закрывая самыя школы, облагалъ христіанъ большими налогами, конфисковалъ церковныя имущества и изгонялъ епископовъ и священниковъ, въ войскахъ обходилъ христіанъ наградами, въ провинціяхъ ставилъ губернаторами лицъ, извѣстныхъ своею ненавистью къ христіанству и сквозь пальцы смотрѣлъ на усердіе ихъ въ искорененіи ненавистной ему вѣры всякими, часто кровавыми средствами. Когда одинъ изъ префектовъ обратилъ его вниманіе на совершающіяся въ провинціяхъ жестокости надъ христіанами, то онъ въ негодованіи воскликнулъ: «что за бѣда, если десять галилеянъ падутъ отъ руки одного язычника!» Наконецъ, въ вящшее издѣвательство надъ христіанствомъ, онъ порѣшилъ возстановить въ Іерусалимѣ храмъ іудейскій, чтобы тѣмъ опровергнуть предсказаніе І. Христа о его полномъ разрушеніи.

Всѣ эти событія происходили на глазахъ отрока Іоанна. Хотя онъ уже въ отрочествѣ отличался необычайною для его лѣтъ сосредоточенностью, избѣгалъ сотоварищества и любилъ предаваться въ тиши своего /с. 10/ дома уединеннымъ размышленіямъ, почерпая изъ чтенія св. Писанія и своего глубокаго духовнаго существа матеріалъ для своего образованія, однако онъ не могъ вполнѣ оставаться равнодушнымъ къ тому, что происходило внѣ его дома, и такъ какъ его благочестивая мать несомнѣнно переживала много тревожныхъ дней во времена этихъ гоненій на христіанство, то и онъ долженъ былъ раздѣлять ея тревоги и опасенія. Можно даже думать, что онъ принималъ живое участіе въ дѣлахъ христіанъ. Читая его восторженное похвальное слово, произнесенное впослѣдствіи надъ гробомъ святыхъ исповѣдниковъ вѣры Христовой, доблестныхъ воиновъ Іувентина и Максимина, нельзя не выноситъ того впечатлѣнія, что онъ самъ когда-то участвовалъ въ погребеніи этихъ мучениковъ и самъ со множествомъ другихъ христіанъ проливалъ надъ ихъ обезглавленными трупами горячія слезы [2]. Неистовства Юліана закончились съ его заслуженною гибелью во время персидскаго похода, когда онъ, смертельно раненый, въ безумной ярости бросалъ къ солнцу комья грязи съ своею запекшеюся кровью и въ предсмертномъ издыханіи воскликнулъ: «Ты побѣдилъ меня, Галилеянинъ!» Послѣ него престолъ перешелъ къ Іовіану, который въ теченіе своего короткаго царствованія старался загладить вредъ, причиненный христіанству его предшественникомъ: онъ возстановилъ на воинскомъ знамени имя Христа, освободилъ церкви отъ налоговъ, возвратилъ епископовъ изъ ссылки. Такъ же дѣйствовалъ и его преемникъ Валентиніанъ, и хотя онъ совершилъ крупную ошибку, пригласивъ въ соправители себѣ Валента, которому предоставилъ востокъ, но въ общемъ онъ старался излечить раны, нанесенныя христіанству царственнымъ вѣроотступникомъ, и дѣйствительно не мало сдѣлалъ въ этомъ отношеніи, предписавъ напр. празднованіе воскреснаго дня и запретивъ разныя волшебства и ночныя жертвоприношенія, подъ предлогомъ которыхъ язычники совершали всевозможныя гнусности и поддерживали въ массахъ народа вражду къ христіанству.

Къ этому болѣе спокойному времени Іоаннъ былъ /с. 11/ уже юношей. При вступленіи Валентиніана на престолъ Іоанну было уже около 18 лѣтъ, и изъ него разцвѣлъ прекрасный если не тѣломъ, то душой юноша. Материнское сердце Анѳусы восторгалось при видѣ ея сына, который какъ сокровище охраняемый ею въ теченіе столь многихъ лѣтъ отъ всякихъ вредныхъ вліяній и опасностей, теперь проявлялъ всѣ признаки великихъ дарованій. И любящая мать сочла своимъ долгомъ дать ему возможность устроиться въ мірѣ согласно съ его положеніемъ и дарованіями. Для успѣха на житейскомъ поприщѣ ему необходимо было закончить свое образованіе какимъ-нибудь спеціальнымъ курсомъ, и она, замѣтивъ въ немъ предрасположеніе къ ораторству и глубокомыслію, предоставила ему возможность поступить въ школу знаменитѣйшаго въ то время учителя краснорѣчія Ливанія. Это былъ язычникъ-софистъ, одинъ изъ ближайшихъ пособниковъ Юліана. Подобно ему, онъ упорно держался язычества и мечталъ о возрожденіи его на новыхъ философскихъ началахъ. Къ христіанству онъ относился свысока, и хотя не питалъ къ нему ожесточенной вражды, но не прочь былъ посмѣяться надъ его странными-де вѣрованіями въ какого-то сына плотника. Посѣтивъ однажды христіанскую школу въ Антіохіи, находившуюся подъ руководствомъ весьма набожнаго и строгаго учителя-христіанина, Ливаній съ ироніей спросилъ послѣдняго: «а что подѣлываетъ теперь сынъ плотника?» На этотъ кощунственный вопросъ учитель серьезно отвѣтилъ: «Тотъ, Кого ты насмѣшливо называешь сыномъ плотника, въ дѣйствительности есть Господь и Творецъ неба и земли. Онъ, добавилъ учитель, строитъ теперь погребальныя дроги». Вскорѣ послѣ этого пришло извѣстіе о неожиданной смерти Юліана, и насмѣшливый риторъ не могъ не призадуматься надъ полученнымъ имъ отъ христіанскаго учителя отвѣтомъ. Во всякомъ случаѣ онъ не отличался какою-нибудь фанатическою, слѣпою враждою къ христіанству, а потому и прохожденіе курса высшаго краснорѣчія у него не было опаснымъ даже для христіанскихъ юношей. У него, напримѣръ, учился св. Василій Великій и даже впослѣдствіи поддерживалъ переписку съ нимъ. Не могъ опасаться никакихъ дурныхъ вліяній отъ него и святой Іоаннъ, который, воспитавшись въ благочестивомъ домѣ своей матери, теперь былъ уже /с. 12/ вполнѣ воиномъ Христовымъ, умѣвшимъ владѣть духовнымъ оружіемъ для отраженія всякихъ нападеній на свою вѣру. И онъ съ свойственною ему жаждою къ знанію отдался высшей наукѣ, и сразу обнаружилъ такія дарованія и сталъ дѣлать такіе успѣхи, что невольно восторгалъ своего учителя. Послѣдній отчасти не безъ тревоги видѣлъ, какъ въ его школѣ выросталъ этотъ необычайный ораторъ, который угрожалъ со временемъ затьмить самого учителя, и это тѣмъ болѣе безпокоило его, что Іоаннъ былъ христіанинъ и готовился быть великимъ глашатаемъ и проповѣдникомъ христіанства, между тѣмъ какъ самъ Ливаній все еще надѣялся воскресить разлагавшійся трупъ язычества. Нѣтъ сомнѣнія, что старому софисту крайне хотѣлось бы склонитъ молодого оратора къ своимъ убѣжденіямъ и эта тайная надежда заставляла его съ особеннымъ вниманіемъ относиться къ своему любимому ученику. Но надежда его оказалась тщетной. Іоаннъ въ это время уже почти намѣтилъ свой жизненный путь, порѣшивъ посвятить себя на служеніе своему Господу Іисусу Христу, и старый софистъ, будучи на своемъ смертномъ одрѣ, съ искреннею скорбію отвѣтилъ своимъ приближеннымъ на вопросъ, кого бы онъ желалъ назначить своимъ преемникомъ по школѣ: — «Іоанна, простоналъ онъ, если бы не похитили его у насъ христіане» [3].

Рядомъ съ краснорѣчіемъ Іоаннъ изучалъ и философію у нѣкоего философа Андрагаѳія, также славившагося въ Антіохіи. Философія въ это время уже давно потеряла свой прежній класичесскій характеръ и подъ нею разумѣлось по преимуществу поверхностное изученіе прежнихъ философскихъ системъ, при чемъ недостатокъ глубины мысли прикрывался потоками туманнаго и напыщеннаго краснорѣчія. Но болѣе выдающіеся представители философіи все-таки умѣли придавать своей наукѣ характеръ нѣкотораго любомудрія, и если имъ удавалось проникать въ законы духовной жизни человѣка, то этимъ уже они оказывали услугу своимъ ученикамъ, такъ какъ обращали ихъ вниманіе отъ пестроты внѣшнихъ явленій въ таинственную область духовнаго міра. Къ числу такого рода философовъ вѣроятно принадлежалъ и Андрагаѳій, и если Іоаннъ впослѣдствіи /с. 13/ проявлялъ изумительную способность проникать въ глубочайшіе тайники душевной жизни людей, чѣмъ блистаютъ его проповѣди и трактаты, то помимо природной духовной проницательности онъ обязанъ былъ этимъ не мало и своему учителю.

Покончивъ свое образованіе, Іоаннъ во всеоружіи талантовъ и знаній готовъ былъ вступить на жизненный путь. Передъ нимъ, какъ знатнымъ и блестяще образованнымъ юношей, открывалось широкое поприще. По своему положенію онъ могъ бы поступить и на государственную службу; но недавно пережитые крутые перевороты на императорскомъ престолѣ, отзывавшіеся и на всей администраціи, могли подорвать довѣріе къ прочности подобнаго рода службы, и потому Іоаннъ предпочелъ болѣе свободное занятіе — адвокатурой, — занятіе, которое, не стѣсняя человѣка извѣстными обязанностями, въ то же время открывало молодымъ, даровитымъ людямъ путь къ высокому и почетному положенію въ обществѣ. Вся почти знатная молодежь того времени начинала свою общественную жизнь адвокатурой и ею занимались напр. святые Василій Великій, Амвросій Медіоланскій, Сульпицій Северъ и другіе знаменитости того времени. Это занятіе сразу ввело Іоанна въ бурный круговоротъ жизни, и онъ сталъ лицомъ къ лицу съ тѣмъ міромъ неправдъ, козней, обидъ и угнетеній, вражды и лжи, слезъ и злорадства, изъ которыхъ слагается обыденная жизнь людей и которыхъ онъ не зналъ въ мирномъ домѣ своей благочестивой матери. Эта оборотная сторона жизни, хотя и претила его неиспорченной душѣ, однако дала ему возможность познакомиться съ той бездной неправдъ и порока, которая часто прикрывается ложью и лицемѣріемъ, но на судѣ выступаетъ во всемъ своемъ безобразіи, и эта именно судейская дѣятельность и дала Іоанну впослѣдствіи возможность изображать пороки съ такою безпощадностью, которая, обнажая ихъ во всей гнусности, тѣмъ самымъ возбуждала невольное отвращеніе къ нимъ. Адвокатство вмѣстѣ съ тѣмъ пріучило его къ публичному ораторству, и онъ сразу же обнаружилъ на этомъ поприщѣ такіе блестящіе успѣхи, что имъ невольно восхищался его старый учитель Ливаній. Молодому адвокату очевидно предстояло блестящая будущность: его ораторство пріобрѣтало ему /с. 14/ обширную извѣстность, которая, давая ему изобильныя денежныя средства, вмѣстѣ съ тѣмъ открывала дорогу и къ высшимъ государственнымъ должностямъ. Изъ среды именно наиболѣе даровитыхъ адвокатовъ, пріобрѣвшихъ себѣ имя въ судахъ, правительство приглашало лицъ, которымъ представляло управленіе провинціями, и Іоаннъ, идя по такой дорогѣ, могъ постепенно достигнуть высшихъ должностей — подпрефекта, префекта, патриція и консула, съ каковымъ саномъ соединялся и титулъ, знаменитый» — illustris. И показанная сторона этой жизни не могла не увлекать юношу, который только что выглянулъ на широкій свѣтъ Божій, тѣмъ болѣе, что съ этой жизнью неразлучны были и всякія общественныя удовольствія и развлеченія. Человѣкъ общества долженъ былъ непремѣнно посѣщать театры и цирки и волей-неволей отдаваться тѣмъ увлеченіямъ и страстямъ, которыми свѣтскіе люди старались наполнить пустоту своей жизни. И Іоаннъ дѣйствительно съ своими молодыми друзьями и товарищами посѣщалъ эти мѣста развлеченій, — но тутъ именно его неиспорченная натура болѣе всего и возмутилась противъ такой пустоты. Какъ адвокатство, такъ и эти развлеченія съ неотразимою очевидностью показали ему всю пустоту и ложь подобной жизни и онъ увидѣлъ, какъ далекъ этотъ дѣйствительный міръ съ его неправдами и злобами, съ его страстями и пороками, отъ того божественнаго идеала, который предносился ему, когда онъ, по его собственному любимому выраженію, напоивъ свою душу изъ чистаго источника св. Писанія, съ непорочнымъ сердцемъ вступилъ на поприще жизни. Его душа не могла выдержать этого испытанія, и онъ порѣшилъ порвать всякую связь съ этимъ негоднымъ міромъ лжи и неправды, чтобы всецѣло посвятить себя на служеніе Богу и стремленію къ тому духовному совершенству, которое сдѣлалось потребностью его души.

Этому благотворному перевороту много посодѣйствовалъ одинъ изъ его ближайшихъ друзей и сверстниковъ, именно Василій [4]. Іоаннъ восторженно го/с. 15/воритъ о дружбѣ, которая связывала его съ нимъ еще въ отрочествѣ. «Много было у меня друзей, говоритъ онъ въ началѣ своей книги «О священствѣ», искреннихъ и вѣрныхъ, знавшихъ и строго соблюдавшихъ законы дружбы; но изъ многихъ одинъ превосходилъ всѣхъ другихъ любовію ко мнѣ. Онъ всегда былъ неразлучнымъ спутникомъ моимъ: мы учились однѣмъ и тѣмъ же наукамъ и имѣли однихъ и тѣхъ же учителей; съ одинаковою охотою и ревностію занимались краснорѣчіемъ и одинаковыя имѣли желанія, проистекавшія изъ однихъ и тѣхъ же занятій». Но вотъ между друзьями легла тѣнь раздѣленія. Когда Іоаннъ отдался свѣтской общественной жизни, его другъ Василій посвятилъ себя «истинному любомудрію», т. е. принялъ иночество. Примѣръ истиннаго друга не могъ не повліять и на Іоанна и хотя онъ въ теченіе нѣкотораго времени предавался еще житейскимъ мечтамъ и увлеченіямъ, но видѣнная имъ оборотная сторона мірской жизни настолько поразила его, что и онъ сталъ понемногу освобождаться отъ житейской бури, опять сблизился съ Василіемъ, который не преминулъ оказать на него все доброе вліяніе, къ какому только способна истинная дружба и — Іоаннъ порѣшилъ бросить этотъ жалкій, суетный міръ съ его злобами и нескончаемыми треволненіями, чтобы также всецѣло посвятить себя Богу и истинному любомудрію.

Другъ глубоко обрадовался этой перемѣнѣ въ жизни своего сотоварища, и намѣреніе ихъ совмѣстно подвизаться на поприщѣ иноческой жизни готово было осуществиться. Но неожиданно встрѣтилось важное препятствіе, и именно — со стороны благочестивой Анѳусы. Воспитавъ своего сына и поставивъ его на житейскую дорогу, она достигла цѣли своихъ многолѣтнихъ заботъ и, какъ мать, конечно радовалась успѣхамъ своего сына. Правда, она не могла не безпокоиться, при видѣ того, какъ ея юноша-сынъ отдавался житейской бурѣ, и потому она, по ея собственнымъ словамъ, ежедневно подвергалась за него тысячѣ опасеній, но утѣшалась тѣмъ, что пройдетъ пылъ молодости и ея возлюбленный сынъ, достигнувъ возраста мужа совершеннаго, вмѣстѣ съ /с. 16/ тѣмъ придетъ въ мѣру возраста Христова и сдѣлается въ общественной жизни достойнымъ и своего положенія и христіанскаго званія. Какою же скорбію поражено было ея нѣжное материнское сердце, когда она узнала, что ея возлюбленный Іоаннъ порѣшилъ вступить въ иноческую жизнь! Всѣ ея надежды разлетались въ прахъ, и она не могла этого вынести. Призвавъ на помощь всю силу убѣдительности своей материнской любви, она со слезами стала умолять его, не повергать ее во второе вдовство и сиротство, и эти слезы не могли не поколебать его рѣшенія. Онъ отказался отъ своей мысли и остался въ домѣ матери, хотя теперь уже былъ совершенно чуждъ всякихъ мірскихъ увлеченіи и всецѣло предавался подвигамъ благочестія, изучая священное Писаніе, которое навсегда сдѣлалось главнымъ источникомъ, напоявшимъ его жаждущую душу. Вмѣстѣ съ Василіемъ, они посѣщали особую подвижническую школу, гдѣ св. Писаніе преподавалось извѣстнѣйшими въ то время учителями-пресвитерами Флавіаномъ и Діодоромъ, и эти благочестивые учителя и особенно Діодоръ окончательно укрѣпили его въ мысли посвятить себя подвигамъ учительства и благочестія. Вѣроятно чрезъ эту школу, а можетъ быть уже раньше, Іоаннъ сблизился съ благочестивымъ епископомъ Мелетіемъ, который, обративъ вниманіе на даровитаго и благочестиваго юношу, привязалъ его къ себѣ и совершилъ надъ нимъ св. таинство крещенія. Въ это время Іоанну было около 22 лѣтъ (369  г.). Причина, почему такъ долго откладывалось его крещеніе, объясняется отчасти обычаемъ того времени — откладывать крещеніе до зрѣлаго возраста, когда пройдутъ всѣ увлеченія молодости, а также, вѣроятно, и обстоятельствами времени. Антіохійская церковь въ это время обуревалась печальными смутами, которыя производились аріанами. Захвативъ власть въ свои руки, они дерзко и сильно тѣснили православныхъ, посѣевая притомъ раздоры и между ними самими, такъ что благочестивый епископъ ихъ Мелетій нѣсколько разъ подвергался изгнанію. Въ такомъ положеніи дѣло находилось въ первые годы дѣтства Іоанна и съ промежутками продолжалось въ теченіе болѣе двадцати лѣтъ. Поэтому вполнѣ естественно, что глубокопреданная православной церкви Анѳуса и съ этой стороны имѣла достаточно основаній отклады/с. 17/вать крещеніе своего сына, чтобы не сдѣлаться сообщницей пагубной ереси. Теперь смута нѣсколько улеглась, епископъ Мелетій могъ возратиться въ Антіохію и вновь занялъ свой престолъ, и христіане Антіохіи могли съ спокойною совѣстью и безопасно принимать крещеніе. Крещеніе оказало на Іоанна глубокое дѣйствіе. Если уже и прежде онъ порѣшилъ посвятить себя духовной жизни, то теперь, принявъ баню возрожденія, онъ всею душею прилѣпился къ подвигамъ благочестія, и архипастырь Мелетій, замѣтивъ его благочестивыя наклонности, возвелъ его въ должность чтеца, которая дала ему возможность вполнѣ удовлетворить свою любовь къ чтенію св. Писанія. Чтобы всецѣло сосредоточиться на этомъ упражненіи, Іоаннъ даже наложилъ на себя обѣтъ воздержанія въ словѣ и — недавній адвокатъ и ораторъ — сдѣлался почти молчальникомъ: удерживался отъ всякаго празднословія и шутокъ и этимъ накоплялъ въ себѣ духовныя силы, которыя понадобились ему впослѣдствіи.

Между тѣмъ въ Антіохіи опять начались смуты: аріане, пользуясь содѣйствіемъ императора Валента, вновь начали тѣснить православныхъ и Мелетій сосланъ былъ въ заточеніе. Положеніе православныхъ вообще было тяжело, а служителей церкви въ особенности. Для Іоанна прибавилось еще новое огорченіе: скончалась его благочестивая мать Анѳуса. Онъ остался одинокимъ, и тогда онъ порѣшилъ совсѣмъ покончить съ этимъ грѣшнымъ міромъ, исполненнымъ всяческихъ смутъ, треволненій и огорченій, и удалиться въ пустыню — для отшельнической жизни. Его другъ Василій торжествовалъ и радовался за своего сверстника, и оба они старались вообще о томъ, чтобы какъ можно больше друзей и товарищей своей юности обратить къ этому истинному любомудрію. Самъ, пылая ревностію къ духовному подвижничеству, Іоаннъ поэтому былъ тѣмъ болѣе огорченъ, когда узналъ, что одинъ изъ его друзей, еще недавно предававшійся истинному любомудрію и стремившійся къ подвижничеству, измѣнилъ своему рѣшенію и, увлекшись любовію къ нѣкоей Ерміонѣ, задумалъ оставить отшельничество и жениться на своей возлюбленной. До крайности огорченный этимъ, Іоаннъ написалъ своему другу два чрезвычайно сильныхъ и краснорѣчивыхъ увѣщанія, въ которыхъ, опла/с. 18/кавъ паденіе своего друга и изобразивъ суетность міра съ его прелестями, призывалъ Ѳеодора оставить свою суетную мысль и возвратиться къ любомудрію. Увѣщанія — это первое его христіански-назидательное твореніе — возымѣли силу и Ѳеодоръ раскаялся въ своей слабости, возвратился къ подвижничеству и впослѣдствіи былъ епископомъ мопсуестскимъ [5].

Молодые друзья со всѣмъ пыломъ юности отдались духовнымъ подвигамъ, и Іоаннъ теперь соперничалъ съ своимъ другомъ Василіемъ въ дѣлахъ благочестія: подвизаясь самъ, онъ и другихъ поощрялъ къ подвигамъ дѣломъ и словомъ, возбуждая въ лѣнивыхъ стремленіе къ небесамъ — чрезъ умерщвленіе своей плоти и порабощеніе ея духу. Слухъ о ихъ необычайномъ подвижничествѣ распространился по окрестностямъ, и къ нимъ отовсюду потянулись страждущіе духомъ и тѣломъ и получали исцѣленіе. Около этого времени Іоаннъ написалъ свои два слова «о сокрушеніи» къ инокамъ Димитрію и Стелехію, преподавъ въ нихъ урокъ утѣшенія всѣмъ духовностраждущимъ и сокрушающимся о грѣхахъ своихъ. Православные жители Антіохіи удивлялись подвигамъ молодыхъ иноковъ, и даже соборъ епископовъ пришелъ къ мысли, какъ хорошо было бы поставить ихъ ближе къ церкви, тогда нуждавшейся въ самоотверженныхъ пастыряхъ. И вотъ пронесся слухъ, что составился уже планъ взять ихъ обоихъ и рукоположить во епископовъ. Въ тѣ смутныя времена подобные случаи были нерѣдки: въ санъ епископа возводились и молодые люди, если они оказывались достойными этого сана по своему уму и благочестію. Честь предстояла великая, но эта вѣсть чрезвычайно поразила и встревожила Іоанна. Онъ для того и удалился въ пустыню, чтобы въ уединеніи спасать свою душу — вдали отъ треволненій міра сего, а теперь опять хотятъ поставить его среди этихъ треволненій и притомъ въ такомъ высокомъ санѣ, о которомъ онъ и помыслить не смѣлъ. Поэтому онъ порѣшилъ такъ или иначе уклониться отъ этого избранія, и такъ какъ его другъ Василій оказался болѣе склоннымъ къ предъизбранію Божію, то онъ даже нарочито посодѣйствовалъ ему въ этомъ, а самъ укрылся въ пустыню. Василій дѣйстви/с. 19/ тельно былъ взятъ и рукоположенъ во епископа и когда, узнавъ о поступкѣ своего друга, сталъ сѣтовать на него, то чтецъ Іоаннъ въ оправданіе себя и въ утѣшеніе своего друга написалъ знаменитую книгу: «Шесть словъ о священствѣ», въ которой изложилъ всю возвышенность и трудность пастырскаго служенія. Эта книга сдѣлалась навсегда необходимымъ руководствомъ для всякаго пастыря душъ и изъ нея именно черпали и доселѣ черпаютъ себѣ духовное мужество и силы всѣ истинные пастыри, добрѣ правящіе слово истины. Василій, успокоившись отъ волненія, ревностно предался своему архипастырскому служенію и въ качествѣ епископа рафанскаго впослѣдствіи участвовалъ на 2-мъ вселенскомъ соборѣ въ 381 году.

Между тѣмъ Іоаннъ, избѣгнувъ епископства, еще сильнѣе предался своему духовному подвижничеству. Въ это смутное время, когда въ политической жизни чувствовалась тяжелая неопредѣленность, а въ церковной продолжалось пагубное господство аріанъ, многіе благочестивые люди предпочитали за лучшее бросить этотъ жалкій міръ съ его смутами, треволненіями и бѣдствіями, чтобы въ пустынѣ найти себѣ полное успокоеніе. Тамъ въ безмолвномъ уединеніи, среди вѣчно прекрасной природы смолкали всѣ злобы міра сего и отшельники могли съ облегченнымъ сердцемъ пещись о спасеніи своей души. Поэтому окрестныя горы Антіохіи наполнились отшельниками и изъ нихъ составилась цѣлая община, которая и вела полную духовныхъ подвиговъ жизнь. Это были истинные воины Христовы, постоянно стоявшіе на стражѣ противъ нападеній плоти. Уже въ полночь они поднимались на молитву и оглашали пустынныя горы стройнымъ псалмопѣніемъ. Отдохнувъ немного, они затѣмъ съ восходомъ солнца опять вставали и совершали утреню, послѣ чего каждый занимался въ своей келліи чтеніемъ св. Писанія или списываніемъ св. книгъ. Въ теченіе дня, въ опредѣленные часы, они опять собирались на общую молитву, называвшуюся часами третьимъ, шестымъ, девятымъ и вечернею, а въ промежутки занимались разными видами труда, чѣмъ добывали себѣ скудное пропитаніе. По обѣту нестяжательности, все у нихъ, какъ и во времена апостольскія, было общее, такъ что у нихъ неизвѣстны были самыя слова — мое /с. 20/ и твое. Трудна и сурова была жизнь этихъ подвижниковъ, но она находила себѣ полное вознагражденіе въ томъ душевномъ мирѣ, который водворяла она, услаждая ихъ надеждой на Божіе милосердіе и радостію о благодати, низливавшейся на нихъ свыше. Четыре года Іоаннъ провелъ въ этой иноческой обители (375-378 гг.), и суровая жизнь только еще болѣе усилила его ревность къ подвижничеству. Правда, для него, воспитавшагося въ довольствѣ, подъ любящимъ попеченіемъ матери, въ богатомъ домѣ, гдѣ всѣ его нужды удовлетворялись слугами, было труднѣе чѣмъ для кого-нибудь сносить всѣ тягости отшельнической жизни въ этой суровой обители подвижниковъ. И дѣйствительно, онъ и самъ опасался предстоявшихъ ему трудовъ, тѣмъ болѣе, что и по самой слабости своей тѣлесной онъ могъ не выдержать такого суроваго подвижничества. Но слабый тѣломъ, онъ былъ могучъ духомъ, и не только преодолѣлъ всѣ трудности иноческой жизни, но вмѣстѣ съ тѣмъ велъ и борьбу съ опаснымъ духомъ времени, вздымавшимся противъ монашества. Этотъ враждебный монашеству духъ начался съ воцареніемъ императора Валента. Увлеченный сѣтями аріанъ, Валентъ оказался жестокимъ врагомъ православныхъ и началъ противъ нихъ безпощадное гоненіе. Зная, что главный оплотъ православія есть монашество, онъ всю свою ярость направилъ противъ иноковъ; по его приказанію разорены были знаменитые Нитрійскіе монастыри и это гонительство закончилось варварскимъ сожженіемъ 24 православныхъ пастырей въ Никомидіи. Даже язычники негодовали на подобное безчеловѣчіе, но тѣмъ не менѣе нашлось много такихъ, которые, воспользовшись настроеніемъ императора, и сами содѣйствовали ему, ставя всевозможныя преграды для лицъ, желавшихъ принять иноческое житіе и выставляя иноковъ врагами отечества и государства. И вотъ въ это тяжелое время Іоаннъ выступилъ поборникомъ монашества и написалъ «три книги къ враждующимъ противъ тѣхъ, которые привлекаютъ къ монашеской жизни». Въ этихъ книгахъ онъ излилъ весь пылъ своего иноческаго сердца и краснорѣчиво доказалъ, какое счастье находитъ душа въ пустынѣ — въ уединенномъ собесѣдованіи съ Богомъ. Подъ тѣмъ же впечатлѣніемъ онъ написалъ и небольшое разсужденіе подъ /с. 21/ заглавіемъ: «Сравненіе власти, богатства и преимуществъ царскихъ съ истиннымъ и христіанскимъ любомудріемъ монашеской жизни». Эти творенія составляютъ неизсякаемый источникъ назиданій для иноковъ и стремящихся къ иночеству. Назидая другихъ, Іоаннъ еще строже относился къ себѣ самому и не удовлетворяясь подвигами общежительнаго монастыря, наконецъ удалился изъ него, чтобы уединенною жизнью въ пещерѣ подвергнуть свою плоть еще болѣе суровымъ испытаніямъ. Онъ чувствовалъ въ себѣ силу Иліи или Іоанна Крестителя и подобно имъ стремился въ пустыню, чтобы тамъ вдали отъ міра приготовить себя на предстоявшее ему великое служеніе. По своей ревности къ подвижничеству онъ готовъ бы навсегда поселиться въ пустынѣ; но Промыслъ Божій судилъ иначе. Такому великому свѣтильнику не надлежало быть подъ спудомъ, въ пустынѣ и въ пещерѣ, но нужно было ярко свѣтить всѣмъ на свѣщницѣ церковномъ. Суровое подвижничество разстроило здоровье Іоанна и онъ по необходимости долженъ былъ оставить пустыню и возвратился въ Антіохію. Тамъ его съ радостью встрѣтилъ блаженный Мелетій и посвятилъ въ санъ діакона. Уклонившись раньше отъ высокаго сана епископа, Іоаннъ теперь смиренно принялъ санъ діакона (380 г.) и съ этого времени начался новый періодъ въ его жизни.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Служеніе Іоанна Златоуста въ санѣ діакона и пресвитера въ Антіохіи (381-398 гг.).

Принявъ священный чинъ діаконства, Іоаннъ опять возвратился въ міръ, но уже не какъ рабъ его, а какъ дѣятель въ немъ. Во дни своей юности онъ увлекался разными прелестями и удовольствіями обыденной мірской жизни; теперь онъ какъ служитель церкви выступилъ на борьбу съ этими прелестями и, исполненный духовнаго мужества, началъ съ ревностью исполнять свое служеніе. Обязанности діакона въ то время были весьма сложны. Кромѣ исполненія порученій епископа и служенія въ церкви, онъ долженъ былъ особенно /с. 22/ заботиться о разныхъ нуждахъ немощныхъ и бѣдныхъ христіанъ. Ему приходилось посѣщать больныхъ и утѣшать умирающихъ, помогать бѣднымъ и изыскивать средства на ихъ содержаніе. Должность трудная, требовавшая полнаго самоотверженія и любви, но вмѣстѣ съ тѣмъ она была и превосходной школой для приготовленія къ высшему пастырскому служенію. Въ пустынѣ Іоаннъ, заботясь о спасеніи своей собственной души и не видя всѣхъ немощей и бѣдствій, удручающихъ страждущее человѣчество, могъ ослабѣть въ своемъ человѣколюбіи, такъ какъ не видя предъ собою несчастныхъ, не трудно и совсѣмъ забыть о нихъ. Теперешнее служеніе вновь поставило его въ среду дѣйствительной жизни и открыла предъ его глазами весь этотъ міръ, полный слезъ и страданій. И раньше, будучи адвокатомъ, онъ могъ знакомиться съ оборотною стороною мірской жизни; но тамъ самое его занятіе побуждало его становиться на сторону сильныхъ и богатыхъ въ ихъ тяжбахъ съ слабыми и бѣдными; теперь же онъ выступилъ непреоборимымъ защитникомъ этихъ послѣднихъ, и ему часто приходилось бороться съ жадностью богачей, укрощать ихъ хищныя посягательства на тощую казну бѣдняковъ, защищать обездоленныхъ лицъ отъ притѣсненій алчныхъ и безсердечныхъ чиновниковъ и такимъ образомъ по возможности облегчать жизнь тѣхъ труждающихся и обремененныхъ, которыхъ особенно призывалъ къ Себѣ и Спаситель Христосъ. Такимъ образомъ Іоаннъ принялъ двойное воспитаніе: воспитаніе въ пустынѣ, укрѣпившей въ немъ духъ и очистившей въ немъ сердце до способности созерцанія Божества, и воспитаніе въ общественной жизни, которая показываетъ людей въ ихъ немощахъ, бѣдствіяхъ, неправдахъ и порокахъ. Картина печальная, но знакомство съ ней было необходимо для него въ предстоявшемъ ему служеніи, и она именно сдѣлала изъ него того истиннаго пастыря и благотворителя страждущихъ, какимъ онъ сталъ впослѣдствіи. Первое серебро, которое онъ отдалъ бѣднымъ, было его собственное, и съ этого времени до самой смерти онъ ничего не называлъ своимъ, и все, что имѣлъ, считалъ принадлежностью бѣдныхъ.

Съ саномъ діаконства не соединялось церковное учительство, принадлежавшее пресвитерамъ, да и самыя /с. 23/ обязанности этого, преимущественно благотворительнаго служенія, не давали времени и возможности для такого учительства. Но не выступая съ словеснымъ учительствомъ, Іоаннъ не оставлялъ учительства письменнаго, и къ этому времени относится нѣсколько его замѣчательныхъ разсужденій, каковы «Три слова къ подвижнику Стагирію», въ которыхъ онъ преподалъ одному изъ друзей своей юности утѣшеніе въ объявшемъ его уныніи, доказавъ, что все въ человѣческой жизни находится подъ вѣдѣніемъ Промысла Божія и потому все направляется къ лучшему и именно къ посрамленію исконнаго человѣконенавистника — діавола, а также разсужденія «О дѣвствѣ» и «Къ молодой вдовѣ». Оба эти разсужденія исполнены самыхъ возвышенныхъ мыслей, а послѣднее отличается тѣмъ бóльшею сердечностью, что въ немъ Іоаннъ могъ ссылаться на примѣръ своей собственной матери, которая нашла себѣ достаточное утѣшеніе во вдовствѣ, всецѣло посвятивъ себя материнской заботѣ о достойномъ воспитаніи своего сына. Во всѣхъ этихъ разсужденіяхъ Іоаннъ выступалъ строгимъ ревнителемъ тѣлесной чистоты и въ нихъ содержится все, чтó только можетъ служить къ укрѣпленію духа въ борьбѣ съ искушеніями плоти. Наконецъ можно думать, что въ это время имъ издана въ окончательно обработанномъ видѣ и книга «О священствѣ», которая, сначала написанная лишь для друга Василія и обращавшаяся въ тѣсномъ кружкѣ друзей, теперь издана была въ назиданіе для всѣхъ служителей церкви и всѣхъ вообще христіанъ.

Въ санѣ діакона Іоаннъ прослужилъ пять лѣтъ. Между тѣмъ благочестивый епископъ Мелетій закончилъ свою исполненную испытаній жизнь, а на его мѣсто избранъ былъ уважаемый всѣми за пастрыское учительство пресвитеръ Флавіанъ. Новый епископъ былъ давно уже знакомъ съ Іоанномъ, который былъ его ученикомъ по антіохійской школѣ, и видя въ немъ полезнѣйшаго дѣятеля для церкви, возвелъ его въ санъ пресвитера (386 г.). Іоанну было въ это время около 39 лѣтъ, и онъ, достигнувъ возраста мужа совершеннаго, съ полнымъ сознаніемъ важности своего высокаго служенія вступилъ въ отправленіе своей должности.

Трудъ ему предстоялъ весьма большой. Если гдѣ, то именно въ Антіохіи требовались пастыри, которые /с. 24/ имѣли бы достаточно мужества и ревности, чтобы бороться со множествомъ всякихъ препятствій къ истинно христіанской жизни. Антіохія была однимъ изъ самыхъ большихъ и богатыхъ городовъ востока. Въ это время въ ней числилось до 200,000 душъ, изъ которыхъ половина была язычники и евреи, а половина — христіане. Доживавшее свой вѣкъ язычество здѣсь имѣло своихъ виднѣйшихъ представителей, которые, не желая признать очевидно торжествовавшее побѣду христіанство, силились выставить противъ него жалкіе обрывки своей учености и философіи и въ то же время незамѣтно подновить само язычество, истолковывая его въ болѣе возвышенномъ смыслѣ, чѣмъ въ какомъ оно обыкновенно понималось. Въ языческихъ школахъ преподавали знаменитые по тому времени риторы и философы, у которыхъ учились даже христіане, при чемъ многіе изъ послѣднихъ не могли не заражаться воззрѣніями своихъ учителей. Съ другой стороны евреи, сильные своимъ богатствомъ и промышленностью, держали населеніе въ своихъ рукахъ и, какъ ненавистники христіанства не прочь были иногда заключать союзъ даже съ язычниками, чтобы такъ или иначе наносить удары ненавистной для нихъ религіи Креста. Затѣмъ уже самая совмѣстность жизни христіанъ съ язычниками и евреями, съ которыми ихъ по необходимости должны были связывать многочисленные дѣловые, торговые и промышленные интересы, естественно накладывала на нихъ своебразную печать, и въ нихъ не могло уже быть той цѣльности и непосредственности религіознаго настроенія, какія бываютъ въ городѣ, населенномъ одними только христіанами. Въ огромной части это были еще полуязычники. Они приняли христіанство какъ религію, исполняли ея внѣшнія предписанія и постановленія, но духомъ ея еще мало были проникнуты и въ жизни много было нравовъ и обычаевъ, отзывавшихся язычествомъ. Подъ вліяніемъ такой смѣси убѣжденій среди христіанъ постоянно выступали учители, которые хотѣли собственнымъ разумомъ, на подобіе языческихъ философовъ и риторовъ, постигать и передѣлывать христіанство. Отсюда между различными учителями являлись споры и распри, образовывались различныя направленія и партіи, которыя вели между собою часто ожесточенную борьбу, вносив/с. 25/шую крайнія смуты въ церковную жизнь. Нѣкоторые учители прямо выступали проповѣдниками ересей и разныхъ заблужденій, становились во главѣ расколовъ и все это вмѣстѣ дѣлало антіохійскую церковь подобною кораблю, обуреваемому непрестанными вѣтрами. Тутъ были представители разныхъ ересей — и аріане, и аномеи, и гностики въ ихъ различныхъ видахъ, были вожаки расколовъ, и пастырямъ церкви необходимо было бороться со всѣми этими врагами истинной вѣры. Но рядомъ съ религіозными нестроеніями были и нравственныя и общественныя. Если не чиста была религія, то не могла быть высокой и нравственность. Конечно, были люди высокоблагочестивые, вполнѣ достойные своего званія, но большинство вело жизнь полуязыческую, предавалось страстямъ и всевозможнымъ неприличнымъ для христіанъ увеселеніямъ. Для нихъ театры или цирки были болѣе привлекательны, чѣмъ церкви. А вмѣстѣ съ тѣмъ мало было и христіанской любви къ ближнимъ. Какъ и вообще въ большихъ промышленныхъ городахъ, такъ и особенно въ древности рядомъ съ несмѣтными богатствами ютилась самая жалкая бѣдность. Рядомъ съ великолѣпными дворцами и палатами богачей, не знавшихъ, какъ и чѣмъ тѣшить свои похоти, жили бѣдняки, которые не увѣрены были за завтрашній день и часто погибали отъ голода и болѣзней, — и эти противоположныя крайности тѣмъ болѣе бросались въ глаза, что древность вообще мало знакома была съ благотворительностью: бѣднякамъ и больнымъ предоставлялось самимъ заботиться о себѣ въ своей злосчастной судьбѣ. Отсюда естественно проистекали разныя общественныя смуты, и если богачи старались удовлетворять свою алчность всевозможными притѣсненіями бѣдныхъ, то въ свою очередь послѣдніе при всякомъ удобномъ случаѣ старались отомстить своимъ притѣснителямъ, и Антіохія была неоднократно свидѣтельницей кровавыхъ мятежей, въ которыхъ до необычайности разъигрывались всѣ самыя дикія страсти, находившія себѣ богатую пищу въ разности населенія по религіи, племени и состоянію. Чтобы добрѣ править столь обуреваемымъ кораблемъ церкви, поистинѣ необходимы были доблестные и самоотверженные пастыри.

Таковымъ именно и былъ Іоаннъ. Самъ родомъ изъ /с. 26/ Антіохіи, онъ зналъ свой родной городъ со всѣми его хорошими и дурными сторонами, зналъ не только по внѣшности, но проникалъ и во всѣ тайны его внутренней жизни. Лучше пастыря для Антіохіи и не могло быть. Это вполнѣ сознавалъ благочестивый епископъ Флавіанъ и, цѣня въ своемъ ученикѣ незамѣнимаго помощника, предоставилъ ему самую широкую свободу дѣятельности и главнымъ образомъ свободу проповѣданія. Въ санѣ діакона Іоаннъ занимался лишь дѣлами благотворительности, теперь онъ выступалъ въ качествѣ церковнаго учителя, и сразу обнаружилъ свои необычайныя дарованія. Уже первая, произнесенная имъ проповѣдь, именно по случаю посвященія его въ санъ пресвитера, произвела на многочисленное собраніе молящихся, прибывшихъ на торжество посвященія своего любимаго діакона, превосходное впечатлѣніе. Но эта проповѣдь скорѣе говорила о скромности и необычайномъ смиреніи проповѣдника, чѣмъ о его достоинствахъ. Зато чѣмъ дальше, тѣмъ болѣе развертывался талантъ новаго проповѣдника, и по разновѣрной и разноплеменной Антіохіи, жадной ко всякимъ новостямъ и слухамъ, быстро разнеслась молва, что явился проповѣдникъ, котораго стоитъ послушать. И храмъ, гдѣ онъ служилъ и проповѣдывалъ, всегда наполнялся слушателями, которые съ изумленіемъ и восторгомъ внимали вдохновеннымъ рѣчамъ Іоанна. Антіохійцы любили краснорѣчіе и поэтому высоко цѣнили такихъ риторовъ, какъ Ливаній. Но теперь они слышали оратора, который далеко превосходилъ и этого знаменитаго ритора, и превосходилъ самою силою и убѣдительностью своей рѣчи. Ливаній съ своимъ напыщеннымъ краснорѣчіемъ, искусственными словооборотами и звонкими фразами могъ увлекать и услаждать слухъ, но не затрогивалъ сердца. Напротивъ его ученикъ, не прибѣгая ни къ какому искусственному словосплетенію и не увлекаясь звономъ фразъ, поражалъ необычайною жизненностью своей рѣчи: у него каждое слово дышало силою и жизнью, потому что бралось изъ извѣстной всѣмъ дѣйствительности и пояснялось примѣрами, которые были одинаково понятны и высокообразованному патрицію и самому послѣднему земледѣльцу. Такихъ проповѣдей еще никогда не раздавалось въ Антіохіи, и жители ея съ изумленіемъ внимали словамъ проповѣдника, кото/с. 27/рый вполнѣ овладѣвалъ ихъ сердцами, такъ что они то трепетали отъ изображенія ужасовъ гнѣва Божія, то ликовали отъ надежды на безконечное милосердіе. Когда вдохновенный проповѣдникъ изобличалъ пороки своего города, — бичевалъ алчность и немилосердіе богачей, низость и мятежность бѣдныхъ, тщеславіе и хищничество чиновниковъ, пустоту и развращенность женщинъ, то стоявшіе въ храмѣ не могли не краснѣть и не содрогаться отъ сознанія своей порочности, а когда проповѣдникъ заключалъ свое вдохновенное слово призывомъ къ покаянію и исправленію, съ обѣтованіемъ высшей помощи въ этомъ святомъ дѣлѣ, то слушатели не выдерживали, и прерывали рѣчь проповѣдника оглушительными рукоплесканіями. Антіохійцевъ особенно удивляло и то, что Іоаннъ не читалъ своихъ проповѣдей, а произносилъ ихъ отъ полноты своего сердца, велъ живыя изустныя бесѣды съ своими слушателями. Никогда раньше ничего подобнаго не было въ Антіохіи, и никто еще никогда не проповѣдывалъ слова Божія — безъ книги или свитка. Іоаннъ былъ первый такой необычайный проповѣдникъ. Изъ устъ его изливалась такая благодатъ, что слушатели не могли ни надивиться, ни насытиться его бесѣдами. Поэтому не преминули явиться въ церкви скорописцы, которые записывали за проповѣдникомъ и записи свои передавали и продавали многочисленнымъ желающимъ. Проповѣди его сдѣлались предметомъ всеобщаго разговора, и онѣ прочитывались даже за пиршествами и на торжищахъ, и многіе заучивали ихъ наизусть. Когда становилось извѣстнымъ, что будетъ вести бесѣду этотъ сладкословесный риторъ, то весь городъ приходилъ въ движеніе: купцы оставляли свою торговлю, строители — свое строительство, адвокаты — судилища, ремесленники — свои ремесла и всѣ устремлялись въ церковь, такъ что послушать Іоанна считалось особеннымъ счастьемъ, и всѣ соперничали въ придумываніи похвальныхъ ему словъ: одни называли его «устами Божіими и Христовыми», другіе сладкословеснымъ, третьи — медоточивымъ, и такммъ образомъ уже въ это время голосъ народа какъ голосъ Божій создавалъ для него то прозваніе — Златоустаго, подъ которымъ имя его увѣковѣчено въ исторіи и церкви Христовой. Преданіе сохранило и самый случай, при которомъ произошло это прозваніе. Не /с. 28/ ограничиваясь нравственными наставленіями, Іоаннъ иногда выступалъ съ догматическимъ ученіемъ о возвышенныхъ истинахъ религіи, и нерѣдко вдавался въ такую богословскую премудрость, которая оказывалась недоступною для многихъ слушателей. При одномъ такомъ случаѣ, одна простая женщина, съ благоговѣніемъ слушая потокъ рѣчи великаго проповѣдника, никакъ не могла проникнуть въ смыслъ этихъ сладкихъ для слуха словъ и чисто съ женскою нетерпѣливостью закричала ему изъ народа: «Учитель духовный, или лучше сказать — Іоаннъ Златоустый, ты углубилъ колодезь святого своего ученія на столько, что наши короткіе умы не могутъ постигать его»! Народъ подхватилъ высказанное женщиной названіе и, увидѣвъ въ немъ указаніе Божіе, порѣшилъ отселѣ звать своего любимаго проповѣдника Златоустымъ [6]. Этотъ случай между прочимъ не остался безъ вліянія на самого Іоанна. Онъ убѣдился, что обращаться къ народу съ «хитросплетеннымъ словомъ» безполезно, и послѣ этого всегда старался украшать свои бесѣды простыми и нравоучительными словами, такъ чтобы даже и самый простой слушатель могъ понимать его и получать духовную пользу. Проповѣди Іоанна имѣли тѣмъ больше силы и значенія, что у него даръ слова соединялся и съ даромъ чудотворенія, такъ что многіе недужные получали отъ него не только душевное утѣшеніе, но и тѣлесное исцѣленіе.

Если и вообще Іоаннъ любилъ проповѣдывать слово Божіе, такъ что не проходило такой недѣли, въ теченіе которой онъ не сказалъ бы той или другой бесѣды, а иногда проповѣдывалъ и по два и по три раза въ недѣлю, то, при особенныхъ случаяхъ, еще болѣе усиливалась его ревность и еще сильнѣе разгоралось вдохновеніе. Къ первымъ годамъ его пресвитерскаго служенія относится состоявшееся чествованіе памяти высокочтимаго Антіохіей архіепископа Мелетія. Онъ скончался въ 381 году въ Константинополѣ /с. 29/ и тогда же прахъ его перевезенъ былъ въ Антіохію, но вслѣдствіе неблагопріятныхъ обстоятельствъ, только уже, по истеченіи пяти лѣтъ, антіохійцы получили возможность должнымъ образомъ почтить память своего глубокочтимаго святителя. И это торжественное чествованіе, по всей вѣроятности, состоялось подъ вліяніемъ самого Іоанна, глубоко чтившаго памятъ Мелетія, какъ архипастыря, который особенно много содѣйствовалъ его духовному возрожденію и укрѣпленію. Чествованіе состоялось въ первомъ году пресвитерскаго служенія Іоанна, и по случаю этого торжества онъ произнесъ похвальное слово, въ которомъ съ неподдѣльнымъ чувствомъ благоговѣнія къ памяти почившаго архипастыря, изобразилъ его значеніе для церкви, а также любовь пасомыхъ къ своему благочестивому архипастырю. Почтеніе ихъ къ нему доходило до того, что въ честь его давались имена дѣтямъ и изображеніе его многими носилось на перстняхъ, дѣлалось на печатяхъ, на чашахъ и на стѣнахъ чертоговъ, такъ что великій святитель, и отойдя отъ міра сего, продолжалъ жить съ своею паствою. Рѣчь произвела на всѣхъ неизгладимое впечатлѣніе и имя сладкогласнаго проповѣдника сдѣлалось неразлучнымъ съ именемъ великаго антіохійскаго святителя. Но вскорѣ антіохійцы должны были еще болѣе убѣдиться, какого великаго пастыря имѣли они въ лицѣ Іоанна.

Прошло два года его пастырскаго служенія въ Антіохіи. Приближался великій постъ 388 года, и великій проповѣдникъ предвкушалъ богатую жатву на нивѣ народнаго покаянія. Но вдругъ случилось событіе, которое должно было направить его мысли на другой предметъ. Населеніе Антіохіи издавна отличалось мятежностію, и народныя страсти не разъ вспыхивали съ ужасною силою. То же случилось и теперь, и притомъ въ необычайныхъ размѣрахъ. Имперія уже въ теченіе почти десяти лѣтъ наслаждалась миромъ подъ мудрымъ управленіемъ Ѳеодосія, который, вступивъ на престолъ при самыхъ трудныхъ обстоятельствахъ, когда отовсюду угрожали варвары, своею храбростію съумѣлъ обезпечить государство совнѣ и благоустроить его внутри. Какъ нѣжный отецъ, онъ за четыре года предъ тѣмъ возвелъ своего сына Аркадія въ санъ Августа, и такъ какъ приближалось пятилѣтіе этого важнаго для его /с. 30/ сына событія, то онъ порѣшилъ отпраздновать его самымъ торжественнымъ образомъ по всей имперіи, а въ видахъ экономіи присоединилъ къ этому и торжество въ честь десятилѣтія своего собственнаго царствованія (хотя до исполненія его оставался еще годъ). Подобныя празднества обыкновенно связывались съ большими расходами, такъ какъ всѣмъ войскамъ раздавались щедрые подарки, по пяти золотыхъ на человѣка. Чтобы не обременять государственной казны, Ѳеодосій задумалъ обойтись сборомъ съ большихъ богатыхъ городовъ, которые за время его мирнаго царствованія накопили огромныя богатства. Но эти города менѣе всего оказались благодарными и вовсе не имѣли желанія принять на себя расходы по общегосударственному торжеству. Первою возстала противъ императорскаго эдикта Александрія, а за ней послѣдовала и Антіохія. Когда императорскій эдиктъ о налогѣ былъ прочитанъ въ Антіохіи, то мѣстные сенаторы, забывъ свое достоинство, повскакали съ своихъ мѣстъ и, выбѣжавъ на улицу, начали кричать, что новый налогъ раззоритъ Антіохію и принудитъ ея жителей продавать свои имущества, своихъ женъ и дѣтей. Эти жалобы пали какъ искры на горючій матеріалъ. Въ Антіохіи, какъ и во всѣхъ большихъ городахъ, была масса бездомныхъ бродячихъ людей, которые готовы были воспользоваться всякимъ удобнымъ случаемъ для мятежа, и они сейчасъ же пришли въ движеніе, а за ними взволновалось и все населеніе. Возбужденная толпа сначала направилась къ дому епископа Флавіана, чтобы просить его походатайствовать объ отмѣнѣ налога; но такъ какъ его не оказалось дома, то все болѣе возроставшая толпа начала производить буйства въ городѣ, разрушила одну изъ самыхъ богатыхъ общественныхъ бань и затѣмъ съ яростными криками двинулась къ дому губернатора, или претора. Правитель, захваченный неожиданно этимъ мятежемъ, счелъ за лучшее скрыться чрезъ потайныя двери дома, и толпа, ворвалась въ самую преторію. Тутъ предъ глазами ея открылось величественное зрѣлище: на самыхъ видныхъ мѣстахъ безмолвно стояли статуи самого императора Ѳеодосія, его супруги (уже покойной) императрицы Флациллы, сына ихъ Аркадія и другихъ членовъ императорскаго дома. Толпа почувствовала невольное благоговѣніе предъ этими безмолвными /с. 31/ образами императорскаго величія и болѣе благоразумные стали увѣщевать народъ разойтись. Но дѣло испорчено было нѣсколькими шалунами мальчиками, которые, сами не сознавая всей тяжести своего преступленія, стали бросать камнями въ эти статуи, и когда одинъ изъ шалуновъ мѣтко ударилъ въ одну изъ статуй, то обаяніе толпы было разрушено и ударъ камня послужилъ сигналомъ къ новому взрыву буйства въ толпѣ. «Долой тирановъ» — заревѣла толпа, и при свирѣпыхъ крикахъ начала ломать и разбивать императорскія статуи, которыя съ разными издѣвательствами влачились по улицамъ и въ обезображенномъ видѣ были сброшены въ рѣку Оронтъ.

Но лишь только совершилось это гнусное буйство, какъ самъ народъ опомнился и, сознавъ всю гнусность своего преступленія, впалъ въ страшное уныніе, справедливо ожидая строгаго наказанія. Преступленіе было дѣйствительно великое. Императоръ Ѳеодосій могъ все простить, даже нанесенное ему оскорбленіе, но — не оскорбленія, нанесеннаго его любимой, оплакиваемой имъ жены Флациллы. Антіохійцы могли вполнѣ ожидать страшнаго мщенія со стороны оскорбленнаго императора. Онъ могъ сжечь и разрушить Антіохію, а жителей ея казнить немилосердно или продать въ рабство. Одна мысль о совершившемся приводила всѣхъ въ ужасъ и оцѣпенѣніе. Но что теперь дѣлать? Кто можетъ защитить антіохійцевъ отъ заслуженнаго ими мщенія? Никто, кромѣ Бога, и народъ съ плачемъ бросился въ церкви, ломая руки и въ отчаяніи колотя себя въ грудь. Если когда, то теперь именно ему нужно было слово утѣшенія и всѣ жаждали его услышать изъ устъ златоустаго Іоанна. Доблестный пастырь не остался равнодушенъ къ бѣдственному положенію своей паствы, но совершившееся преступленіе было такъ велико, что предъ нимъ сомкнулись и его золотыя уста. Пораженный невыразимымъ горемъ, онъ безмолвствовалъ въ теченіе недѣли, какъ бы желая дать народной душѣ глубже почувствовать все безуміе и грѣховность совершеннаго имъ буйства. Наконецъ уже въ субботу или воскресенье сыропустной недѣли онъ съ глубокою печалью на челѣ явился къ народу и не преминулъ обратиться къ нему съ словами пастырскаго утѣшенія и назиданія, и теперь болѣе чѣмъ когда-нибудь народъ /с. 32/ чувствовалъ всю сладость вдохновенныхъ рѣчей своего любимаго сладкословеснаго проповѣдника. «Что сказать мнѣ или о чемъ говорить? — началъ онъ среди вздоховъ и плача собравшихся. — Время слезъ теперь, а не рѣчи; рыданій, а не словъ; молитвы, а не проповѣди. Содѣянное такъ велико, рана столь неисцѣлима, язва такъ глубока, что она выше всякаго врачевства и требуетъ высшей помощи. Дайте мнѣ оплакать настоящее бѣдствіе. Семь дней молчалъ я, какъ друзья Іова: дайте мнѣ теперь открыть уста и оплакать это общее бѣдствіе. Кто пожелалъ зла намъ, возлюбленные? Кто позавидовалъ намъ? Откуда такая перемѣна? Ничего не было славнѣе нашего города; теперь ничего не стало жалче его. Народъ столь тихій и кроткій, всегда покорный дѣламъ правителей, теперь вдругъ разсвирѣпѣлъ, такъ что произвелъ такія буйства, о которыхъ и говорить непристойно. Плачу и рыдаю теперь — не отъ важности угрожающаго наказанія, а о крайнемъ безумствѣ сдѣланнаго... Отъ плача прерывается голосъ мой, едва могу открывать свои уста, двигать языкомъ и произносить слова»... Вопли народа и особенно женщинъ и дѣтей прерывали и заглушали эти потрясающія слова Златоуста. Но онъ не оставилъ своей паствы въ этомъ отчаянномъ состояніи и преподалъ ей слова утѣшенія, которыми отеръ горькія слезы, утѣшилъ боли сердецъ и успокоилъ всѣхъ надеждой на милосердіе Божіе. Нужно во всемъ и всегда полагаться на Бога. «Христіанину, говорилъ онъ, должно отличаться отъ невѣрныхъ и, ободряясь надеждою на будущее, стоять выше нападенія золъ человѣческихъ. Итакъ, возлюбленные, перестаньте отчаяваться. Не столько мы сами заботимся о своемъ спасеніи, сколько заботится о насъ создавшій насъ Богъ».

Съ облегченнымъ сердцемъ народъ разошелся по домамъ. Между тѣмъ о немъ уже заботился и его престарѣлый архипастырь. Когда изъ Антіохіи прискакали въ Константинополь гонцы съ извѣщеніемъ о мятежѣ и своими разсказами могли настроить императора къ самому ужасному, безпощадному мщенію, престарѣлый святитель Флавіанъ порѣшилъ сдѣлать все возможное для смягченія царскаго гнѣва. Онъ былъ уже въ преклонныхъ лѣтахъ и немощенъ тѣломъ; но не смотря на это, онъ порѣшилъ лично отправиться въ столицу, чтобы /с. 33/ своимъ ходатайствомъ утишить праведный гнѣвъ императора. Путь былъ далекій и трудный, особенно для старца [7]; но онъ какъ истинный пастырь готовъ былъ положить душу свою за своихъ овецъ, и дѣйствительно немедля двинулся въ путь, стараясь даже предупредить гонцовъ. Къ несчастью, глубокіе снѣга задержали его въ горахъ Тавра, и гонцы прибыли раньше его; но онъ не палъ духомъ и, преодолѣвая всѣ препятствія и трудности, продолжалъ свой путь, пока съ трепетнымъ сердцемъ не прибылъ въ столицу. Никто не могъ угадать, чѣмъ закончится это ходатайство любвеобильнаго, самоотверженнаго старца-архипастыря. Поэтому народъ находился въ необычайно томительномъ состояніи, и вотъ въ это-то ужасное томительное время Іоаннъ и былъ истиннымъ утѣшителемъ страждущаго народа Изо-дня въ день, почти непрерывно въ теченіе двадцати двухъ дней онъ выступалъ съ словами назиданія и утѣшенія предъ своей несчастной паствой, и народъ съ трепетнымъ вниманіемъ слушалъ своего златоустаго пастыря, который въ своихъ знаменитыхъ «Бесѣдахъ о статуяхъ» то съ необычайною живостью изображалъ пережитые ужасы и буйства, возбуждая въ народѣ стыдъ и негодованіе на свое собственное безумство и вызывая слезы раскаянія, то неподдѣльными чертами рисовалъ безконечность милосердія Божія, пробуждая тѣмъ сладостную надежду на помилованіе, и народъ каждый разъ выходилъ изъ церкви все съ болѣе и болѣе очищеннымъ и успокоеннымъ сердцемъ, возсылая Господу Богу благодареніе за то, что ему выпало на долю неизмѣримое счастье имѣть столь великаго и поистинѣ добраго пастыря-проповѣдника.

Свои бесѣды къ антіохійскому народу Іоаннъ продолжалъ въ теченіе почти всего великаго поста, и онѣ представляютъ поразительное доказательство того духовнаго взаимообщенія, въ которомъ жилъ и дѣйствовалъ знаменитый пастырь. Такъ какъ умы всѣхъ были заняты однимъ и тѣмъ же вопросомъ, какъ-то поспѣетъ престарѣлый архипастырь прибыть въ столицу, какъ-то приметъ его императоръ и каковъ будетъ исходъ его ходатайства, то и златоустый проповѣдникъ всецѣло /с. 34/ занятъ былъ этими же самыми мыслями, и каждое извѣстіе или о путешествіи Флавіана или о его ходатайствѣ служило исходной точкой для его бесѣдъ, которыя поэтому и выслушивались всѣми съ трепетнымъ сердцемъ и глубокимъ вниманіемъ. Между тѣмъ приближалась развязка. Гонцы опередили престарѣлаго Флавіана и раньше его передали императору извѣстіе о мятежѣ и нанесенномъ ему оскорбленіи. Императоръ немедленно отправилъ особыхъ уполномоченныхъ сановниковъ произвесть строжайшее дознаніе, и вотъ эти сановники уже прибыли въ городъ и начали не только производитъ разслѣдованіе, но и расправу. Городъ объявленъ былъ лишеннымъ присвоенныхъ ему правъ и преимуществъ, произведены были многочисленные аресты виновныхъ, которыхъ было такъ много, что въ темницахъ не оказалось для нихъ мѣстъ, и они были заперты въ огромной загороди безъ кровли. Все населеніе впало въ уныніе и отчаяніе и, повидимому, ни откуда не было надежды на спасеніе. Но вотъ когда полномочные сановники въ третій день своей расправы ѣхали къ мѣсту своего публичнаго засѣданія, имъ загородили дорогу какіе-то странные люди — съ истощенными постными лицами. Это были окрестные отшельники, которые, услышавъ о страшномъ бѣдствіи, постигшемъ Антіохію, оставили свои пещеры и явились въ городъ, чтобы оказать посильную помощь несчастнымъ. Не имѣя ничего общаго съ этимъ грѣховнымъ міромъ и никого не боясь кромѣ Бога, они смѣло выступили предъ полномочными сановниками и умоляли ихъ — даровать милость и прощеніе Антіохіи. Особенно неустрашимо дѣйствовалъ и говорилъ одинъ изъ нихъ, маленькій немощный старецъ Македоній. Ухватившись за плащъ одного изъ сановниковъ, онъ заставилъ его сойти съ коня, и когда тотъ сошелъ, началъ его и другаго полномочнаго убѣждать, чтобы они испросили у императора милости и прощенія несчастному городу. Вѣдь императоръ — человѣкъ, и онъ можетъ понять, какъ опасно для человѣка губить подобныхъ ему. Въ состояніи ли онъ будетъ воскресить тѣхъ, которые падутъ жертвою его гнѣва? Пусть вспомнитъ о гнѣвѣ Божіемъ. Сановники были поражены этими словами необычайнаго отшельника, глубоко уважавшагося народомъ, и обѣщавъ походатайствовать предъ императо/с. 35/ромъ, двинулись дальше къ преторіи, гдѣ уже съ трепетомъ ожидали ихъ толпы людей, приговоренныхъ къ смерти. Но тутъ они встрѣчаются съ новой преградой: у самыхъ воротъ преторіи ихъ встрѣчаетъ сонмъ епископовъ и пресвитеровъ, среди которыхъ на самомъ видномъ мѣстѣ былъ и Іоаннъ Златоустъ, и эти истинные пастыри заявляютъ, что они не пустятъ сановниковъ въ преторію, пока не получатъ отъ нихъ обѣщанія помиловать осужденныхъ; они могутъ войти въ преторію только чрезъ ихъ трупы. И затѣмъ, обнимая колѣна сановниковъ, они то смиренными мольбами, то угрозами страшнаго гнѣва Божія за безчеловѣчіе настолько растрогали ихъ, что они произнесли прощеніе, слухъ о чемъ мгновенно разнесся по огромной толпѣ народа и всѣ, какъ пастыри, такъ и пасомые со слезами радости благодарили ихъ за такое милосердіе. Одинъ изъ сановниковъ, благородный Кесарій, немедленно отправился въ Константинополь, чтобы донести обо всемъ совершившемся и ходатайствовать предъ императоромъ за несчастный городъ.

Когда онъ поспѣшно ѣхалъ къ столицѣ, тамъ въ это время престарѣлый Флавіанъ употреблялъ всѣ усилія, чтобы добиться аудіенціи у императора и испросить милости къ своей преступной паствѣ, но усилія его оставались тщетными. Разгнѣванный императоръ и слышать не хотѣлъ о ходатайствѣ старца-епископа за преступный городъ и не давалъ аудіенціи. Глубоко огорченный архипастырь уже отчаявался въ успѣхѣ своего дѣла, какъ прибылъ Кесарій и, объяснивъ императору положеніе дѣла, склонялъ его помиловать неразумный городъ, который уже достаточно понесъ наказаніе за свое безумство. Императоръ колебался и не давалъ окончательнаго рѣшенія. Но тогда-то къ нему и допущенъ былъ Флавіанъ, который окончательно смягчилъ гнѣвъ государя. Смиренно представъ предъ императоромъ, онъ съ глубокоудрученнымъ видомъ сталъ поодаль и не смѣлъ поднять своихъ глазъ. Видъ почтеннаго архипастыря, такъ страждущаго за свою паству, тронулъ доброе сердце Ѳеодосія: онъ самъ подошелъ къ епископу и уже болѣе взволнованнымъ, чѣмъ суровымъ голосомъ сталъ упрекать антіохійцевъ въ неблагодарности за всѣ тѣ многочисленныя права и преимущества, которыя были даны имъ. Флавіанъ /с. 36/ съ глубокимъ волненіемъ, но въ то же время и съ самообладаніемъ объяснилъ императору все безумство дѣяній несмысленной черни, которая болѣе заслуживаетъ сожалѣнія, чѣмъ гнѣва, и просилъ милости своему несчастному городу. Императоръ конечно можетъ сжечь и разрушить Антіохію, и она дѣйствительно достойна даже болѣе жестокаго наказанія; но онъ долженъ помнить, что и надъ нимъ есть Царь Небесный, Который заповѣдалъ всѣмъ людямъ взаимное милосердіе, говоря: «если вы будете оставлять людямъ прегрѣшенія ихъ, то и Богъ оставитъ вамъ согрѣшенія ваши». Рѣчь престарѣлаго епископа произвела на императора сильное впечатлѣніе. Сердце его смягчилось и онъ воскликнулъ, что если Владыка міра, сошедшій на землю и распятый тѣми, кому Онъ принесъ величайшее благодѣяніе, молился Отцу Своему Небесному за Своихъ ярыхъ враговъ, говоря: «прости имъ, не вѣдятъ бо, что творятъ», то тѣмъ болѣе люди должны прощать нанесенныя имъ оскорбленія. Императоръ далъ полное прощеніе городу и торопилъ Флавіана, чтобы онъ поскорѣе отправился въ Антіохію и своимъ извѣстіемъ о помилованіи вывелъ городъ изъ его страшнаго состоянія опасеній за будущее. «Поспѣши скорѣе, сказалъ императоръ, иди, утѣшь ихъ. При видѣ своего кормчаго они забудутъ о всѣхъ своихъ бѣдствіяхъ». Старецъ возблагодарилъ императора за оказанное имъ христіанское милосердіе городу, и поспѣшно отправился съ радостнымъ извѣстіемъ, съ которымъ онъ и прибылъ къ Пасхѣ. Если вообще радостенъ былъ для христіанъ этотъ свѣтлый праздникъ искупленія, то теперь онъ былъ еще радостнѣе и торжественнѣе для антіохійцевъ. Вѣсть о помилованіи опередила Флавіана, и когда онъ приближался къ городу, то все населеніе высыпало къ нему на встрѣчу и онъ торжественно, какъ въ тріумфѣ, принесенъ былъ въ городъ. Доблестному святителю, такъ самоотверженно походатайствовавшему за свой народъ, несказанно радовался весь городъ, но болѣе всѣхъ Іоаннъ, который не преминулъ произнесть восторженное слово по случаю прибытія дорогого архипастыря. «Благословенъ Богъ, — говорилъ онъ до слезъ взволнованнымъ слушателямъ, — сподобившій насъ отпраздновать этотъ святой праздникъ съ великою радостію и веселіемъ, возстановившій главу тѣлу, пастыря стаду, /с. 37/ учителя своимъ ученикамъ, первосвященника священникамъ. Благословенъ Богъ, Который сдѣлалъ неизмѣримо больше того, чего мы просили или о чемъ помышляли; ибо намъ казалось достаточнымъ и того, чтобы на время быть избавленными отъ угрожающихъ бѣдъ, но милосердый Богъ, далеко превосходя Своими дарами наши прошенія, возвратилъ намъ нашего отца скорѣе, чѣмъ мы могли ожидать». И затѣмъ Златоустъ подробно разсказалъ всю исторію ходатайства святителя за свой народъ и въ заключеніе увѣщевалъ народъ никогда не забывать этого страшнаго испытанія.

Изложенное событіе, замѣчательно во многихъ отношеніяхъ, особенно замѣчательно тѣмъ, что во всей силѣ обнаруживаетъ, какое вліяніе христіанство имѣло на смягченіе нравовъ того времени. Исходъ этого событія сплетаетъ неувядаемый вѣнокъ на чело главныхъ его дѣятелей, и всѣ они были христіане, пастыри и подвижники церкви Христовой: неустрашимый престарѣлый епископъ, который не убоялся ни трудностей далекаго пути, ни гнѣва императора, чтобы только походатайствовать за свой народъ; самоотверженные отшельники, которые отбросивъ свое безмятежное жительство въ безмолвной пустынѣ, явились въ мятежный городъ спасать человѣческія души, и особенно величайшій пастырь и учитель этого народа, изо дня въ день произносившій дивныя бесѣды, которыя за это страшное время томленій и ужасовъ неустанно раздавались то какъ угрозы праведнаго судіи, то какъ ласки глубоко любящаго отца и производили потрясающее, неизгладимое впечатлѣніе на сотни тысячъ населенія. И эти рѣчи отзывались въ сердцахъ не только христіанъ, но и язычниковъ. По случаю смятеній были закрыты общественныя бани, театры и другія мѣста удовольствій и развлеченій; открыты были только христіанскія церкви, и въ одной изъ нихъ постоянно лилась золотымъ потокомъ рѣчь сладкословеснаго проповѣдника. Если и прежде язычники, изъ любви къ краснорѣчію, не прочь были послушать знаменитаго христіанскаго учителя, которымъ когда-то восхищался знаменитый риторъ Ливаній, то теперь, во времена общественнаго бѣдствія, они массами шли слушать Златоуста, въ надеждѣ почерпнутъ утѣшеніе и для своей страждущей души. И тутъ они съ изумленіемъ слушали, какъ христіанскій /с. 38/ проповѣдникъ съ неотразимою силою изобличалъ пороки и безумства, отличавшіе ихъ большой и распущенный городъ, какъ онъ на подобіе трубы призывалъ всѣхъ къ покаянію и исправленію. Язычники изъ словъ проповѣдника съ несомнѣнностію убѣждались въ томъ, насколько суетны и мимолетны земныя почести и богатства, какъ они не въ состояніи удовлетворить требованій сердца и спасти жизнь во время опасности и бѣдствія и насколько выше ихъ христіанское упованіе, полагающее цѣль и высшее благо жизни въ негибнущихъ сокровищахъ загробнаго міра. Они слышали тутъ, что добродѣтель есть единое негибнущее благо и грѣхъ есть единое дѣйствительное зло, что для добродѣтельнаго человѣка смерть есть только переходъ къ болѣе счастливой или блаженной жизни и что бѣдствія земли полезны въ томъ отношеніи, что очищаютъ и возвышаютъ души. И этотъ міръ, въ которомъ такъ много суеты и бѣдствій всякаго рода, получалъ въ ихъ глазахъ новый интересъ, когда они слышали отъ знаменитаго христіанскаго проповѣдника, что существуетъ превѣчный и всемогущій Творецъ, Который какъ отецъ печется о всѣхъ людяхъ, простирая Свое промышленіе даже до того, что безъ Его воли не падаетъ волосъ съ головы, и предъ ними во всемъ величіи открывалось все превосходство христіанской вѣры надъ ихъ мрачнымъ языческимъ суевѣріемъ, которое не давало человѣку просвѣта въ жизни и надлежащихъ нравственныхъ силъ для исправленія. Тогда многіе изъ этихъ невольныхъ слушателей Златоуста, вполнѣ убѣдившись въ суетѣ своего идолопоклонства, принимали вѣру Христову и крестились, и Златоустъ съ радостью сообщаетъ, что вскорѣ по возвращеніи Флавіана онъ много занятъ былъ «утвержденіемъ въ вѣрѣ тѣхъ, которые вслѣдствіе бѣдствія опамятовались и оставили свое языческое заблужденіе». Такимъ образомъ страшное событіе, во всемъ ужасѣ обнаружившее дикость человѣческой природы, когда она поддается страстямъ, вмѣстѣ съ тѣмъ по неисповѣдимымъ путямъ Промысла Божія послужило поводомъ къ торжеству христіанства, и царство Божіе на землѣ пополнилось многими членами, дотолѣ пребывавшими во тьмѣ языческаго заблужденія.

Пережитыя Антіохіей страшныя событія требовали отъ самоотверженнаго пастыря столько необычайнаго /с. 39/ душевнаго напряженія, что оно даже неблагопріятно отозвалось на его здоровьи и онъ нѣсколько времени проболѣлъ; но оправившись отъ болѣзни, онъ вновь съ прежнею ревностью принялся за свое пастырское служеніе, и Антіохія еще въ теченіе цѣлыхъ десяти лѣтъ пользовалась вдохновеннымъ учительствомъ и назиданіемъ своего златословеснаго пресвитера-проповѣдника. Не только изъ недѣли въ недѣлю, но можно сказать изо дня въ день антіохійская церковь имѣла великое счастье слушать бесѣды златословеснаго пастыря, который не зналъ устали на своемъ пастырскомъ служеніи и, самъ глубоко изучивъ книги священнаго Писанія, поучалъ въ немъ и своихъ слушателей, открывая предъ ними тайны чудеснаго домостроительства Божія о спасеніи людей. Обладая изумительною способностью отзываться на всѣ явленія общественной жизни и на всѣ движенія человѣческой души, св. Іоаннъ не оставлялъ безъ вниманія ни одного выдающагося событія изъ его времени или явленія въ окружающей его жизни, и лишь только случалось что-нибудь такое, чтó приводило народъ въ смущеніе или смятеніе, въ страхъ или уныніе, какъ немедленно выступалъ Іоаннъ съ своимъ словомъ, и народъ массами устремлялся слушать его, въ увѣренности, что если кто, только именно его любимый пастырь Іоаннъ можетъ разсѣять всѣ страхи и недоумѣнія и водворить желанное спокойствіе. Случалось ли одно изъ тѣхъ землетрясеній, которыя такъ часто посѣщали Антіохію, производили ли буйство язычники и евреи, происходило ли раздѣленіе среди самихъ православныхъ, возбуждался ли вѣчный вопросъ объ отношеніи богатыхъ и бѣдныхъ, господъ и рабовъ, родителей и дѣтей, — на всѣ эти явленія текущей жизни немедленно отзывался Іоаннъ, и потому-то его бесѣды имѣли глубоко жизненный характеръ и были одинаково понятны всѣмъ классамъ населенія. Вслѣдствіе этого между пастыремъ и паствой образовалась глубокая нравственная связь, которая представляетъ вѣчно поучительный примѣръ того, чѣмъ можетъ быть истинный христіанскій пастырь для своей паствы. Самъ Іоаннъ съ поразительною прямотою и откровенностью изображаетъ эту связь, и нѣкоторыя черты этихъ отношеній неизлишне изложить здѣсь, такъ какъ онѣ проливаютъ яркій свѣтъ на самый ха/с. 40/рактеръ его личности и пастырскаго служенія въ Антіохіи.

При разсмотрѣніи пастырской дѣятельности Іоанна съ этой стороны невольно припоминается изреченіе божественнаго Пастыреначальника, Который, опредѣляя идеалъ отношеній между пастырями и пасомыми въ церкви Божіей, говорилъ, что «добрый пастырь знаетъ своихъ овецъ и овцы знаютъ его и слушаютъ голоса его». Много въ исторіи христіанской церкви было пастырей, стремившихся осуществить этотъ образецъ въ своей жизни и дѣятельности, но самый замѣчательный примѣръ осуществленія его въ предѣлахъ возможности для человѣческихъ силъ представляетъ именно святой Іоаннъ Златоустъ. Тутъ мы видимъ поразительное зрѣлище, что сердце народа такъ сказать жило неразрывною жизнью съ сердцемъ пастыря, который всецѣло посвятилъ себя благу своихъ пасомыхъ. Между ними установилась такая крѣпкая связь, такая безграничная любовь, что повидимому не могли существовать ни пастырь безъ народа, ни народъ безъ пастыря. Достаточно было пастырю, подъ вліяніемъ естественнаго утомленія или болѣзни, пріостановить свои бесѣды или на нѣсколько дней удалиться за городъ для отдыха и освѣженія въ пустынѣ, какъ городъ становился печальнымъ, какъ будто его поразило какое-нибудь великое несчастье. Но достаточно было вновь явиться Іоанну, какъ городъ вновь оживалъ, повсюду раздавались радостныя восклицанія и будто наступалъ великій праздникъ. Съ своей стороны тѣми же чувствами волновался и самъ пастырь, который также не могъ жить безъ своей паствы. «Я отсутствовалъ только въ теченіе одного дня, говорилъ онъ по возвращеніи изъ одного небольшаго путешествія, и мнѣ казалось, что уже въ теченіе цѣлаго года я пробылъ вдали отъ васъ, — настолько я печалился и скучалъ! По скорби, испытанной вами, вы можете судить и о моей. Когда малаго ребенка отрываютъ отъ груди матери, или уносятъ его, онъ вертится и оглядывается, ища ее; такъ когда и я былъ оторванъ изъ среды васъ, какъ отъ груди материнской, всѣ мои мысли устремляли меня къ этому священному собранію» [8]. Въ другой разъ, когда по /с. 41/ случаю болѣзни онъ долженъ былъ безвыходно пробыть въ своемъ домѣ въ теченіе нѣсколькихъ дней, по выздоровленіи онъ говорилъ: «Сегодня, вновь находясь среди васъ, я испытываю такое же чувство, какъ если бы возвратился изъ долгаго путешествія. Когда два друга не могутъ видѣться между собой, что пользы, если они даже живутъ въ одномъ и томъ же городѣ? Не покидая своего дома, я былъ также отчужденъ, какъ если бы великое разстояніе раздѣляло меня отъ васъ, потому что я не могъ бесѣдовать съ вами... При моихъ страданіяхъ болѣе всего удручало меня то, что я не могъ принимать участія въ этомъ возлюбленномъ собраніи, и теперь, когда я выздоровѣлъ, своему здоровью я предпочитаю удовольствіе свободно пользоваться вашею любовію. Жажда отъ горячки не бываетъ сильнѣе, чѣмъ желаніе вновь свидѣться съ нашими друзьями, когда мы были лишены ихъ. Какъ горячечный жаждетъ свѣжей воды, такъ отсутствующій другъ жаждетъ своихъ друзей» [9]. При другомъ обстоятельствѣ, когда Іоаннъ, подавленный неустанными трудами, отправился отдохнуть и подышать горнымъ воздухомъ пустыни, къ нему полетѣли письма со стороны пасомыхъ, которые умоляли его возвратиться поскорѣе, и онъ возвратился, хотя здоровье его требовало бы еще отдыха и укрѣпленія. Взойдя на свою каѳедру, онъ говорилъ: «Неужели правда, что вы помнили обо мнѣ въ мое отсутстіе? Что до меня, то я не могъ забыть о васъ ни на мгновеніе. Плѣненные тѣлесной красотой, повсюду, гдѣ только ни ходятъ, носятъ въ своей мысли любимый образъ; такъ и мы, плѣненные красотой вашихъ душъ, повсюду носили вашъ образъ въ сердцѣ своемъ. И какъ живописцы чрезъ соединеніе красокъ воспроизводятъ видъ предметовъ, такъ и мы, представляя себѣ вашу ревность къ нашимъ бесѣдамъ, вашу любовь къ проповѣди, ваше благоволеніе къ проповѣднику и все отличающее васъ добро, дѣлали изъ вашихъ добродѣтелей, какъ изъ красокъ, образъ вашихъ душъ; созерцаніе его облегчало намъ скуку отсутствія. Сидя или стоя, въ покоѣ или движеніи, въ домѣ или внѣ его, вездѣ и всегда мы были преслѣдуемы этими мыслями; даже /с. 42/ самые сны наши заняты были вашею любовію, и во время ночи, какъ и въ теченіе дня мы питались сладостью этихъ воспоминаній, повторяя слова Соломона: «Азъ сплю, а сердце бдитъ»... (Пѣсн. п. V, 2). Я уступилъ вашимъ настояніямъ, предпочелъ скорѣе возвратиться не выздоровѣвъ, чѣмъ, ожидая своего выздоровленія, испытывать вашу любовь... Вотъ почему я всталъ и пришелъ къ вамъ» [10]. Вотъ поистинѣ добрый пастырь, готовый положить душу свою за овецъ своихъ!

Но добровольно подчиняясь этой до крайности сильной любви своей паствы и потворствуя ей въ этомъ отношеніи даже до пренебреженія своимъ здоровьемъ, Іоаннъ не упускалъ случая укорить своихъ слушателей за легкомысліе и увлеченіе внѣшними красотами рѣчи, а не ея внутреннимъ содержаніемъ, требовавшимъ нравственнаго возрожденія. Когда слушатели, въ восторгѣ отъ увлекательныхъ бесѣдъ своего любимаго проповѣдника, по обычаю тогдашняго времени разражались громомъ одобрительныхъ рукоплесканій, Іоаннъ строго говорилъ имъ: «я не желаю ни вашихъ рукоплесканій, ни этого шума. Все мое желаніе, чтобы вы, въ безмолвіи выслушавъ то, что я говорю вамъ, примѣняли это наставленіе къ жизни. Вотъ похвалы, которыхъ я желалъ бы... Вы вѣдь не въ театрѣ, ни предъ актерами, здѣсь школа духовная, и вы должны доказывать свое послушаніе вашими дѣлами. Только тогда я буду считать себя вознагражденнымъ за свои труды» [11]. Такіе укоры конечно многимъ не нравились, и находились люди, которые даже не стыдились поносить проповѣдника и смущать совѣсть его паствы. На борьбу съ этими злыми людьми Іоаннъ долженъ быть не мало тратитъ времени и трудовъ; но онъ съ безграничнымъ самоотверженіемъ прощалъ всѣ такія злословія, когда они касались лично его. Зато глубокою скорбію поражалось его сердце, когда по тѣмъ или другимъ причинамъ слушатели охладѣвали къ его бесѣдамъ и увлекались какими-нибудь новыми театральными увеселеніями. Подобныя явленія бывали нерѣдко среди этого горячаго, страстнаго, легкомысленнаго и подвижного народа, который быстро мѣнялся въ своемъ настроеніи и въ /с. 43/ одинъ день могъ портить то, что созидалось годами. Какъ ни дóрогъ былъ имъ златословесный проповѣдникъ, о которомъ они тосковали, когда не видѣли или не слышали его въ теченіе нѣсколькихъ дней; но достаточно было устроить въ театрѣ какой-нибудь необычайный гипподромъ съ его увлекательными скачками, какъ антіохійцы покидали церкви и устремлялись смотрѣть на лихія скачки. Такое непостоянство и легкомысліе до крайности огорчало великаго проповѣдника, и онъ неоднократно съ горечью восклицалъ: «Неужели напрасно тружусь я? Неужели сѣю я на камнѣ, или среди терновника? Опасаюсь, что мои усилія не приведутъ ни къ чему» [12]. Еще болѣе огорчало его неблагоговѣйное поведеніе въ церкви. «Можно ли сказать? Церковь сдѣлалась театромъ! Сюда приходятъ женщины, одѣтыя съ большимъ неприличіемъ и безстыдствомъ, чѣмъ тѣ, что блудодѣйствуютъ тамъ. За собой они привлекаютъ сюда и безстыдниковъ. Если кто хочетъ соблазнить женщину, ни какое мѣсто, мнѣ думается, не кажется ему удобнѣе церкви; и если кому нужно продать или купить, церковь ему кажется удобнѣе, чѣмъ площадь. Здѣсь сплетничаютъ, здѣсь выслушиваютъ сплетни болѣе, чѣмъ гдѣ-нибудь, и если вы желаете знать новости, то здѣсь вы узнаете ихъ болѣе, чѣмъ у судилища, или въ пріемной врачей... Терпимо ли это? Можемъ ли мы снести это? Каждодневно я утомляюсь и терзаюсь изъ-за того, чтобы вы вынесли отсюда полезное назиданіе, а вы уходите съ бóльшимъ вредомъ, чѣмъ съ пользой» [13]. Но приступъ негодованія и гнѣва тотчасъ же уступалъ мѣсто любви и прощенію, лишь только проповѣдникъ замѣчалъ дѣйствіе своего укора. Не вынося своей собственной суровости, онъ уже спѣшилъ загладить ее и просилъ прощенія у своихъ легкомысленныхъ духовныхъ дѣтей. «Чувствую, говорилъ онъ, что я употребилъ слишкомъ жестокіе укоры. Простите меня. Такъ бываетъ со всякой болящей душой. Но это я говорю не отъ враждебнаго сердца, а отъ безпокойства за васъ любящей души. Поэтому ослабляю свою суровость» [14]. Бывали случаи, когда /с. 44/ непостоянство и вѣтряность антіохійцевъ еще болѣе выводили Златоуста, изъ терпѣнія и онъ металъ въ нихъ громы праведнаго гнѣва, но и среди этихъ раскатовъ обличенія и укоровъ всегда слышался господствующій тонъ любви. Пастырь строго укорялъ свою паству потому, что любилъ ее, и она смиренно сносила его заслуженные укоры, потому что и сама любила его. Это были два друга, соединенные между собою неразрывными узами любви и преданности. Серьезная и глубокая, равно какъ и святая любовь Іоанна къ своей паствѣ отнюдь не походила на то лживое ласкательство честолюбцевъ и народныхъ трибуновъ, которые своею лестью опьяняютъ толпу, чтобы легче подчинить ее игу своего самовластія. Іоаннъ былъ чуждъ всякаго подобнаго ласкательства, умѣлъ говорить горькую истину въ глаза своимъ слушателямъ; но если когда высказывалъ къ нимъ любовь, то отъ всей глубины искренняго сердца. Какою неподдѣльною искренностью звучатъ слѣдующія его слова: «я ношу васъ въ сердцѣ своемъ, вы занимаете всѣ мои помыслы. Великъ народъ, но велика и любовь моя къ нему и вамъ не тѣсно будетъ въ душѣ моей. У меня нѣтъ другой жизни кромѣ васъ и попеченія о вашемъ спасеніи» [15].

Будучи истиннымъ выразителемъ духа Христова, св. Іоаннъ въ качествѣ пастыря главнымъ образомъ заботился о тѣхъ труждающихся и обремененныхъ, которыхъ съ безграничною любовью призывалъ къ Себѣ и Самъ Спаситель Христосъ. Его любящее сердце особенно было открыто для меньшей братіи и онъ, какъ попечительный отецъ, вникалъ во всѣ ея нужды, не только духовныя, но и матеріальныя, житейскія. Когда положеніе бѣдныхъ жителей становилось почему-либо особенно тяжелымъ, Златоустъ смѣло выступалъ ходатаемъ за нихъ, и если причиною ухудшенія ихъ положенія была алчность или притѣсненія со стороны богатыхъ, то онъ, какъ истинный народный попечитель, сильно укорялъ послѣднихъ, не жалѣя словъ для изобличенія ихъ алчности и жестокости. По временамъ проповѣди Іоанна почти исключительно заняты были положеніемъ бѣдныхъ жителей города, такъ что высказывались даже упреки ему за то, что онъ только и /с. 45/ говоритъ о бѣдныхъ, какъ будто другіе и не заслуживаютъ его вниманія и назиданія. Златоустъ на это отвѣчалъ, что ему дорого спасеніе всѣхъ, богатыхъ или бѣдныхъ; но о бѣдныхъ онъ особенно заботится потому, что въ попеченіи пастыря нуждаются не только ихъ души, но и тѣла, почему и Спаситель на страшномъ судѣ будетъ спрашивать, накормили ли мы голоднаго, одѣли ли нагого. «Посему я не перестану повторять: давайте бѣднымъ, и буду неустаннымъ обвинителемъ тѣхъ, кто не даетъ» [16]. И дѣйствительно онъ никогда не переставалъ повторять этого призыва и былъ истиннымъ отцемъ бѣдныхъ и нищихъ, тѣмъ нищелюбцемъ, нищелюбіе котораго и сдѣлало его особенно дорогимъ для православнаго русскаго народа, и доселѣ считающаго нищелюбіе и милостыню главною добродѣтелью всякаго истиннаго христіанина.

Милосердіе св. Іоанна Златоуста ярко обнаруживалось и въ его отношеніи къ грѣхамъ и порокамъ своего народа. Самъ будучи великимъ и суровымъ подвижникомъ, онъ былъ непримиримымъ врагомъ и обличителемъ всякаго грѣха, неумолимымъ гонителемъ всякихъ пороковъ и страстей и велъ съ ними ожесточенную борьбу. Зорко слѣдя за всѣми движеніями какъ во внѣшней, такъ и во внутренней жизни своей паствы, онъ грозно бичевалъ всѣ уклоненія отъ святости и христіанскаго долга, и его обличительныя рѣчи по временамъ звучали какъ раскаты громовъ небесныхъ, и слушатели трепетали, представляя себѣ тѣ страшныя муки, которыя они уготовали себѣ своими дѣлами. Но эта вражда ко грѣхамъ и порокамъ у св. Іоанна никогда не переходила во вражду къ самимъ грѣшникамъ. Напротивъ, чѣмъ сильнѣе онъ металъ громы обличенія противъ грѣховъ, тѣмъ большимъ сожалѣніемъ и любовію проникался къ самимъ грѣшникамъ, видя въ нихъ заблуждшихъ овецъ, требующихъ любящаго попеченія пастыря. Поэтому, лишь только онъ замѣчалъ дѣйствіе своихъ угрозъ, какъ смягчалъ свой тонъ, вмѣсто громовъ изъ его устъ раздавались слова любви и ободренія, и главнымъ предметомъ его бесѣды становилась уже безконечность милосердія Божія, предъ которымъ всякій человѣческій грѣхъ тонетъ какъ капля въ океанѣ. Лю/с. 46/бимымъ его текстомъ было изреченіе Спасителя: «Сынъ человѣческій пришелъ не погублять души человѣческія, а спасать» (Лук. IX, 56), и развивая его смыслъ, св. Іоаннъ старался внушить своимъ слушателямъ ту мысль, что нѣтъ такого грѣховнаго паденія, отъ котораго не могъ бы возстать человѣкъ, и его разсужденія производили тѣмъ болѣе сильное впечатлѣніе, что часто потверждались наглядными примѣрами не только изъ Библіи, но и современной жизни. «Не слыхали ли вы, говорилъ онъ однажды, о той блудницѣ, которая превосходила всѣхъ погибшихъ женщинъ и которая впослѣдствіи превзошла всѣхъ святыхъ своимъ благочестіемъ? Я говорю не о той, что въ Евангеліи, а о той, которая была столь знаменитой около времени моего рожденія. Происходя изъ самаго развращеннаго города Финикіи, она занимала первое мѣсто въ театрѣ и слава о ней распространялась до Киликіи и Каппадокіи. Сколькихъ богачей она разорила! Сколькихъ молодыхъ людей соблазнила! Ее обвиняли даже въ чародѣйствѣ, какъ будто одной ея красоты, безъ любовныхъ чаръ и волхвованій, было не достаточно для ея страсти — пожирать свои жертвы. Она уловила въ свои сѣти даже брата императрицы. Никто не могъ выстоять противъ ея всемогущества. И вдругъ, я не знаю какъ, или лучше сказать, я знаю, что перемѣной своей воли, достигнувъ благодати Божіей, она вырвалась изъ плѣнившихъ ее бѣсовскихъ обольщеній, и направила свой путь къ небу. Та, съ которой никто не могъ равняться въ безстыдствѣ на сценѣ, сдѣлалась образцомъ цѣломудрія и, одѣвшись въ власяницу, проводила свою жизнь въ покаяніи. Напрасно префектъ, побуждаемый нѣкоторыми лицами, хотѣлъ заставить ее возвратиться на театральную сцену, и даже воины, посланные за нею, не могли взять ее изъ убѣжища пріютившихъ ее дѣвственницъ. Дощущенная къ святымъ тайнамъ, очищенная благодатію, она достигла высшей добродѣтели, никогда не показывалась своимъ поклонникамъ и заключилась въ своего рода темницѣ, гдѣ и провела нѣсколько лѣтъ. Такъ первые будутъ послѣдними, и послѣдніе первыми. Будемъ же надѣяться, что и намъ ничто не воспрепятствуетъ сдѣлаться великими и славными» [17]. /с. 47/ Такія бесѣды могли имѣть глубокоободряющее значеніе для самыхъ закоснѣлыхъ грѣшниковъ, спасая ихъ отъ унынія и отчаянія и поддерживая надеждой на милосердіе Божіе. Поистинѣ якоремъ спасенія для всѣхъ отчаявающихся грѣшниковъ могутъ служить слѣдующія слова Златоустаго пастыря: «ты грѣшникъ? — Не отчаявайся; я не перестану снабжать васъ врачевствами, ибо знаю, какое оружіе противъ діавола — не отчаяваться! Если ты во грѣхахъ, не отчаявайся, и я никогда не перестану повторять: если грѣшишь каждый день, то и кайся каждый день... Ты застарѣлъ во грѣхахъ, обнови себя покаяніемъ! Но можно ли, спросишь ты, покаяніемъ достигнуть спасенія? Конечно можно. — Если я всю жизнь свою провелъ во грѣхахъ и принесу покаяніе, спасусь ли? — Конечно спасешься, ибо милосердіе Божіе неизмѣримо и благость Его неизреченна. Зло, каково бы оно ни было, есть зло человѣческое, и потому ограниченное, а прощающее милосердіе есть Божіе, и потому безконечное. Представь себѣ искру, падающую въ море: можетъ ли она оставаться тамъ или быть видимою? Что искра передъ моремъ, то и зло человѣческое предъ благостію Божіей; и даже не настолько, но благость гораздо больше. Море, какъ оно ни велико, имѣетъ предѣлы, а благость Божія не имѣетъ границъ» [18].

Будучи проповѣдникомъ милосердія и всепрощенія, св. Іоаннъ Златоустъ былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и пастыремъ мира. Онъ былъ врагъ всякаго раздѣленія и раскола, и потому его сердце болѣло при видѣ того раздѣленія, которое существовало въ самой Антіохіи между православными въ его время. Въ своихъ бесѣдахъ онъ часто возвращался къ этому предмету и старался уяснить самый корень зла раздѣленія, который заключается вовсе не въ религіозной ревности, а себялюбіи и властолюбіи. «Ничто такъ не разъединяетъ церковь, говорилъ онъ, какъ властолюбіе; ничто не возбуждаетъ такъ гнѣва Божія, какъ раздѣленіе въ церкви. Даже если бы мы дѣлали самыя совершенныя дѣла, но разрывая единеніе, будемъ наказаны, какъ если бы мы разрывали тѣло Господа... Даже мученичество не заглаживаетъ такого грѣха. Для чего ты несешь муче/с. 48/ничество? Не ради ли славы Іисуса Христа? Ты отдаешь свою жизнь за Іисуса Христа и въ то же время расхищаешь церковь, за которую умеръ Іисусъ Христосъ». Подобными увѣщаніями онъ много содѣйствовалъ укрощенію страстей раздѣленія въ церкви и наконецъ имѣлъ счастье дожить до того сладостнаго для него момента, когда партіи окончательно примирились и раздѣленіе прекратилось.

Въ такомъ живомъ взаимообщеніи съ своей паствой святой Іоаннъ провелъ лучшіе годы своей жизни. Къ этому времени именно относятся всѣ его главнѣйшія произведенія какъ собесѣдовательныя, такъ и полемическія. Въ своихъ непрерывныхъ бесѣдахъ онъ истолковывалъ не только отдѣльныя мѣста и тексты, но и цѣлыя книги св. Писанія, какъ Ветхаго, такъ и Новаго Завѣта, и эти-то толкованія и составляютъ главную славу его какъ экзегета [19]. Его толкованія отличаются чудесной ясностью, простотой и жизненностью, такъ что составляютъ лучшій образецъ истолковательнаго труда и неизсякаемый источникъ богословскаго знанія и религіозно-нравственнаго назиданія. Лучшими его толкованіями признаются бесѣды на Евангеліе св. Матѳея и на посланія ап. Павла. Принадлежа къ антіохійской школѣ толковниковъ, ставившей своей задачей, въ противоположность школѣ александрійской, истолкованіе буквальное, чуждое всякой таинственности, св. Іоаннъ Златоустъ въ этомъ отношеніи достигъ высшаго истолковательнаго совершенства. Будучи знакомъ и съ твореніями александрійскихъ толковниковъ и изучивъ знаменитѣйшаго изъ нихъ Оригена, онъ занялъ то именно среднее положеніе, которое составляетъ идеалъ и сущность православной экзегетики. Шагъ за шагомъ слѣдя за священнымъ текстомъ, онъ излагаетъ его самый /с. 49/ естественный, прежде всего дающійся уму смыслъ, и сначала выводитъ изъ него догматическое ученіе, а затѣмъ указываетъ и вытекающія изъ него добродѣтели, смотря на послѣднія какъ на ученіе въ его практическомъ приложеніи. И все это излагается съ чудесною простотою, ясно и чрезвычайно отчетливо. У него нѣтъ ничего такого, что было бы простымъ умозрѣніемъ, простою страстью къ учительству, съ неизбѣжными тонкостями и мелочными изысканіями. Все у него льется прямо отъ полноты сердца и направляется къ возвышенію и освященію жизни. Своихъ толкованій онъ не писалъ и не высиживалъ въ кабинетѣ, а обращался съ ними въ живой бесѣдѣ съ народомъ въ церкви. Отсюда та одушевленность и жизненность каждаго его слова, которыя глубоко проникали въ души слушателей, — тотъ огонь, который поистинѣ способенъ былъ зажигать сердца людей.

Въ теченіе своей продолжительной пастырской дѣятельности въ Антіохіи, св. Іоаннъ настолько сжился и сроднился съ своими пасомыми, что всѣ его помыслы сосредоточивались только на одномъ, какъ бы лучше и дѣйственнѣе назидать ихъ, вѣрнѣе охранять отъ заблужденій и полнѣе раскрывать предъ ними ту истину, что вѣра въ Іисуса Христа есть источникъ всякихъ благъ. Выше этой цѣли онъ уже и не ставилъ себѣ ничего, и надѣялся среди нихъ именно закончить и свою жизнь. Правда, бывали времена, когда до крайности утомленный трудами и подавляемый огорченіями вслѣдствіе легкомыслія и безумствъ своего народа, онъ невольно бросалъ тоскливые взгляды къ окружающимъ горамъ, гдѣ онъ когда-то подвизался въ святомъ уединеніи въ годы юности, гдѣ такъ мирно и отрадно жить на лонѣ безмятежной природы въ уединеніи съ Богомъ и гдѣ дѣйствительно продолжали вести такую жизнь многіе изъ «земныхъ ангеловъ», какъ онъ любилъ называть отшельниковъ». Иногда онъ даже временно удалялся въ эти горы, чтобы отдохнуть и освѣжиться отъ истощающихъ трудовъ и шумной суеты городской жизни; но трудовая жизнь пастыря теперь уже настолько овладѣла имъ, что онъ не могъ навсегда порвать съ нею и потому всегда послѣ непродолжительнаго отдыха вновь возвращался къ своей возлюбленной паствѣ, также тосковавшей по своемъ отсутствующемъ пастырѣ, /с. 50/ и отъ глубины искренняго сердца говорилъ: «хорошо вижу, что я не могу оставить этого мѣстопребыванія и что мнѣ надлежитъ оставаться здѣсь до конца моихъ дней» [20]. Но Промыслъ Божій судилъ иначе. Великій свѣтильникъ церковный, нѣкогда выведенный изъ подспуднаго уединенія въ пустынѣ и поставленный на свѣщницѣ церковномъ среди многолюднаго города, давалъ вокругъ себя такой сильный и благотворный свѣтъ, что ему мало было и этого города. Свѣту его надлежало возсіять на всю вселенную, и для этого свѣтильникъ нужно было поставить еще выше, въ самомъ средоточіи православнаго христіанскаго міра. И это сбылось. Въ 397 году скончался престарѣлый архіепископъ константинопольскій Нектарій, и такимъ образомъ овдовѣла первенствующая каѳедра восточной вселенской церкви. На эту-то славную каѳедру Промыслъ Божій и возвелъ св. Іоанна, чтобы сдѣлать изъ него не только великаго святителя, но и великаго мученика за правду.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Св. Іоаннъ Златоустъ на престолѣ константинопольскомъ (398-404 гг.).

Когда св. Іоаннъ доканчивалъ свою пастырскую дѣятельность въ Антіохіи, въ политическомъ состояніи міра совершилась важная перемѣна. Въ 395 году скончался императоръ Ѳеодосій, который вмѣстѣ съ собою унесъ въ могилу и послѣдніе отблески величія Римской имперіи. У него осталось два сына: — Аркадій и Гонорій, и онъ, чтобы не возбуждать непріязни между ними, а главнымъ образомъ не считая ни одного изъ нихъ способнымъ принять на себя все бремя управленія громадной имперіей, притомъ явно клонившейся къ упадку, раздѣлилъ между ними имперію, предоставивъ Гонорію западъ, а Аркадію — восточную ея половину. Оба они были еще люди молодые и притомъ недостаточно щедро надѣленные отъ природы для того, чтобы съ достоинствомъ и успѣхомъ проходить возложенное на нихъ трудное служеніе. Неудивительно поэтому, что дѣйстви/с. 51/ тельными правителями государства были не они, а окружающіе ихъ приближенные, среди которыхъ первенствующее мѣсто занимали — на западѣ знаменитый полководецъ Стилихонъ, а на востокѣ не менѣе знаменитый царедворецъ евнухъ Евтропій. Послѣдній, выйдя изъ рабскаго состоянія, благодаря разнымъ случайностямъ и особенно своему природному уму, съумѣлъ заслужить благорасположеніе къ себѣ покойнаго императора Ѳеодосія, передъ смертью возлагавшаго на него важныя порученія, и послѣ его кончины конечно сдѣлался главнымъ опекуномъ молодого Аркадія и дѣйствительнымъ правителемъ государства. Этотъ эвнухъ и былъ тѣмъ орудіемъ, чрезъ которое Промыслъ Божій привелъ св. Іоанна на каѳедру константинопольскую. Когда, по смерти архіепископа Нектарія, возникъ вопросъ о преемникѣ ему, то разрѣшить его было нелегко. Положеніе было весьма важное и потому не мало заявлялось притязаній на него. Аркадій не зналъ, что дѣлать и кого предпочесть. Тогда выручилъ его изъ затрудненія Евтропій. Какъ человѣкъ не чуждый религіозности, онъ интересовался церковными дѣлами и въ бытность свою въ Антіохіи не преминулъ послушать знаменитаго антіохійскаго проповѣдника. Іоаннъ произвелъ на него своими проповѣдями сильное впечатлѣніе, и теперь Евтропій и подсказалъ императору, какъ было бы хорошо для церкви столичнаго города его имперіи имѣть во главѣ своей такого знаменитаго пастыря. Аркадій согласился и немедленно областеначальнику востока Астерію дано было тайное порученіе взять и привезть Іоанна въ столицу. Распоряженіе было неожиданное и для Іоанна и для антіохійскаго народа, и исполнить его было нелегко. Антіoхійцы ни за что не согласились бы добровольно разстаться съ своимъ возлюбленнымъ пастыремъ, а всякое насиліе повело бы къ мятежу. Поэтому дано было распоряженіе взять Іоанна хитростью, что и сдѣлано было Астеріемъ, который, вызвавъ Іоанна за-городъ, какъ будто для совмѣстнаго поклоненія мощамъ св. мучениковъ, приказалъ взять его въ колесницу, которая и помчалась въ Константинополь. Смиренный пастырь, узнавъ о дѣйствительной цѣли его вызова за-городъ, конечно погоревалъ, бросая прощальный взглядъ на родную Антіохію, гдѣ онъ такъ много потрудился для блага своего /с. 52/ возлюбленнаго народа; но послушный Промыслу Божію вполнѣ примирился съ этимъ обстоятельствомъ и спокойно приближался къ царствующему граду. Императоръ милостиво встрѣтилъ знаменитаго пастыря и чтобы придать больше торжественности и блеска его хиротоніи, вызвалъ для этого многихъ епископовъ, которые, во главѣ съ патріархомъ александрійскимъ Ѳеофиломъ, и рукоположили Іоанна 26 февраля 398 года въ санъ архіепископа константинопольскаго.

Теперь Іоаннъ не былъ уже простымъ пастыремъ-проповѣдникомъ провинціальнаго города. Онъ былъ архіепископомъ столицы, патріархомъ царствующаго града, возсѣдалъ на престолѣ второго Рима. Положеніе его было весьма высокое, но вмѣстѣ съ тѣмъ и трудное. Церковь константинопольская, основанная по преданію св. ап. Андреемъ, пережила много превратностей, и со времени возведенія Византіи на степень столицы восточной имперіи пріобрѣла великое, первенствующее на востокѣ значеніе. Она въ дѣйствительности была средоточіемъ церковно-религіозной и духовной жизни всего востока. Но вслѣдствіе такого именно положенія она сильнѣе всего и обуревалась различными вѣяніями. Въ столицѣ находили себѣ пріютъ и опору всевозможныя лжеученія, которыя быстро прививались среди легкомысленнаго, преданнаго наслажденіямъ населенія и приверженцы которыхъ умѣли находить себѣ доступъ даже къ императорскому двору. Вслѣдствіе этого бывали времена, когда лжеученіе, особенно аріанство нагло торжествовало свою побѣду въ столицѣ, угрожая совершенно вытѣснить православіе. Такъ именно было еще недавно, при Григоріѣ Богословѣ, который, прибывъ въ Константинополь, съ прискорбіемъ видѣлъ, что всѣ важнѣйшія четырнадцать церквей столицы находились въ рукахъ аріанъ и православіе ютилось только въ одной домовой церкви, которая подъ его благотворнымъ пастырствомъ сдѣлалась источникомъ возстановленія или воскресенія православія. Но хотя православіе было возстановлено, однако вліяніе лжеученія было такъ велико, что и этому великому архіепископу-богослову трудно было пасти столь распущенную и въ духовномъ и нравственномъ отношеніи паству, и потому онъ вскорѣ по возведеніи его въ санъ архіепископа отрекся отъ этого высокаго сана. Преемникомъ ему былъ избранъ /с. 53/ Нектарій — изъ свѣтскихъ придворныхъ сановниковъ. Этотъ іерархъ отличался благочестіемъ, но онъ былъ слишкомъ слабъ для столичной каѳедры, и хотя его правленіе было ровнымъ и спокойнымъ, однако всѣ ясно чувствовали, что на престолѣ столицы требуется иной пастырь, который имѣлъ бы достаточно мужества для того, чтобы не только умолять, но и запрещать, и вообще показывать твердость церковной власти, когда потребуютъ того обстоятельства. У Нектарія не было такого мужества, и потому послѣ него столичная церковь осталась въ довольно неустроенномъ состояніи. Народъ, всецѣло преданный наслажденіямъ и страстямъ, не уважалъ своихъ пастырей, а послѣдніе, не исключая и епископовъ, вели также совершенно мірскую жизнь. Все это глубоко поразило и огорчило Іоанна. Если онъ въ Антіохіи видѣлъ такъ много недостатковъ и пороковъ, съ которыми и велъ непримиримую борьбу, то тамъ это были недостатки неразумной паствы, которая нуждалась во вразумленіи со стороны пастырей; а здѣсь и сами пастыри требовали неменьшаго вразумленія и наказанія. И св. Іоаннъ могъ сразу понять, на какое трудное и отвѣтственное мѣсто поставленъ онъ Промысломъ. Еще въ юности онъ сознавалъ всю высоту и тяжесть епископскаго служенія и потому-то и уклонился отъ него, скрывшись отъ своего друга Василія. Теперь, помимо своей воли оказавшись на каѳедрѣ первенствующей церкви, онъ еще болѣе могъ убѣдиться въ этомъ. Но теперь онъ уже не избѣгалъ тяжести своего служенія. Напротивъ, поставленный на столь высокомъ и трудномъ мѣстѣ, онъ какъ истинный пастырь церкви порѣшилъ показать себя достойнымъ своего званія и мужественно вступилъ въ отправленіе своего многотруднаго служенія.

Первымъ его дѣломъ было показать себя своей новой паствѣ въ качествѣ пастыря-учителя. Этого отъ него ожидалъ болѣе всего и народъ, знавшій о его блистательномъ краснорѣчіи и предвкушавшій великое удовольствіе — послушать знаменитаго проповѣдника. И дѣйствительно первыя бесѣды св. Іоанна въ Константинополѣ собирали безчисленное множество народа, и архипастырь могъ радоваться такому усердію его паствы къ слушанію слова Божія. Съ боговдохновенною силою изъ устъ его лились золотыя слова назиданія и истол/с. 54/кованія слова Божія, слушатели приходили въ неописанный восторгъ, и своды храма оглашались шумными, часто неистовыми рукоплесканіями и всевозможными знаками одобренія. Подобныя знаки одобренія онъ порицалъ еще въ Антіохіи, видя въ нихъ проявленіе суетности человѣческой; не могъ сочувственно относиться къ нимъ и теперь. Но его огорченіе становилось тѣмъ сильнѣе, по мѣрѣ того какъ онъ убѣждался, что эти шумныя одобренія здѣсь были еще менѣе знáкомъ проникновенія словъ назиданія въ душу слушателей, чѣмъ среди антіохійскаго народа, и напротивъ это было лишь доказательство крайней суетности его новой паствы, не различавшей церкви отъ театра. Слушателямъ очевидно нравился блескъ краснорѣчія проповѣдника, а не сила назидательности его словъ. Поэтому онъ порѣшилъ выступить еще энергичнѣе, чѣмъ въ Антіохіи, на борьбу съ подобною распущенностію и въ своихъ бесѣдахъ неоднократно умолялъ своихъ слушателей оставить эту привычку и слушать назиданіе въ тихомъ безмолвіи и сокрушеніи сердца. «Слушайте меня спокойно, — говорилъ онъ неоднократно, — я умоляю васъ объ этомъ, и если угодно, постановимъ съ сегодня за правило, чтобы никто изъ слушателей не позволялъ себѣ прерывать проповѣдника... Дѣлайте, какъ я прошу васъ, и вы найдете здѣсь источникъ благъ и школу мудрости. Когда даже языческіе философы вели разсужденія предъ своими учениками, то послѣдніе слушали ихъ, не прерывая рукоплесканіями. Проповѣдывали и апостолы, и мы нигдѣ не читаемъ, чтобы ихъ прерывали шумными рукоплесканіями. Іисусъ Христосъ бесѣдовалъ съ народомъ на горѣ, и когда Онъ говорилъ, не раздавалось никакихъ кликовъ. Нѣтъ ничего пристойнѣе для церкви, какъ тишина и скромность. Шумъ и клики пристойны театру, банямъ, общественной площади, свѣтскимъ церемоніямъ. Изложеніе нашихъ догматовъ требуетъ спокойствія, сосредоточенности, этой тихой пристани для защиты отъ бурь. Подумайте объ этомъ, я васъ прошу, я васъ умоляю... Установите такое правило, и будете дѣлать все лишь для славы Божіей» [21]. Но дурная привычка была такъ сильна въ столичномъ населеніи, что ее трудно было побороть, и св. Іоаннъ, /с. 55/ не ограничиваясь учительствомъ, порѣшилъ показать предъ лицемъ этой распущенной паствы примѣръ строгости на самомъ себѣ. Чѣмъ распущеннѣе паства, тѣмъ строже долженъ быть пастырь, и св. Іоаннъ, ревнуя о спасеніи ввѣренныхъ его попеченію душъ, отдался пастырской дѣятельности до полнаго самоотверженія и забвенія о самомъ себѣ. Самое положеніе архіепископа константинопольскаго требовало отъ него широкой общественности, богатаго гостепріимства и постояннаго участія на пиршествахъ по приглашенію знати. Такая жизнь конечно отнимала много времени, которое могло бы пойти на пастырское служеніе, и потому св. Іоаннъ нашелъ необходимымъ сразу поставить себя иначе и, отказываясь отъ всякихъ приглашеній, повелъ жизнь отшельника, который не придавалъ никакого значенія своимъ собственнымъ потребностямъ, принималъ самую скудную пищу и притомъ всегда наединѣ, и всѣ сбереженія, остававшіяся отъ доходовъ, сталъ употреблять на дѣла милосердія и благотворительности. Двери его дома были всегда открыты — но не для тѣхъ праздныхъ честолюбцевъ, которые приглашеніемъ архіепископа на свои пиршества или посягательствомъ на его гостепріимство только тѣшили свою суетность, а для тѣхъ труждающихся и обремененныхъ, которые дѣйствительно нуждались какъ въ духовной, такъ и тѣлесной помощи. Будучи другомъ и попечителемъ бѣдныхъ въ Антіохіи, св. Іоаннъ остался таковымъ и на престолѣ константинопольскомъ. Столица, блистая богатою пышностью своихъ палатъ и дворцовъ, въ дѣйствительности заключала въ себѣ еще больше вопіющей бѣдственности, чѣмъ Антіохія, и архипастырь хотѣлъ помочь этимъ бѣдствующимъ членамъ своей паствы. Архіепископская каѳедра обладала весьма значительными средствами, и эти средства, еще болѣе увеличивъ ихъ своею до крайности скромною жизнью, св. Іоаннъ сталъ обращать на благотворительныя учрежденія. До него на все столичное населеніе было только четыре богоугодныхъ заведенія, которыя притомъ содержались скудно и неисправно. Св. Іоаннъ, побуждаемый, своимъ пастырскимъ попеченіемъ, приведя въ порядокъ и благоустройство прежнія заведенія, сталъ устраивать новыя, и вокругъ церкви Божіей, какъ плоды христіанскаго человѣколюбія, стали быстро возникать всевозможныя /с. 56/ богоугодныя заведенія, гдѣ могли находить себѣ пріютъ и убѣжище всѣ больные и немощные, всѣ отверженные, обреченные человѣческимъ жестокосердіемъ на бѣдствія и гибель. И вся дѣятельность св. Іоанна направилась главнымъ образомъ на поддержаніе этихъ богоугодныхъ заведеній. Въ своихъ бесѣдахъ онъ то и дѣло обращался къ своимъ слушателямъ съ призывомъ къ пожертвованіямъ на благотвореніе, и изъ его златословесныхъ устъ раздавались боговдохновенныя рѣчи, въ которыхъ милостыня восхвалялась какъ величайшая добродѣтель, какъ такая, которая болѣе всякой другой открываетъ доступъ къ небу и его райскимъ радостямъ. Слова его не оставались безплодными. Благотворительность весьма оживилась въ Константинополѣ, и было не мало такихъ богатыхъ людей, особенно вдовъ, которыя, жертвуя все свое состояніе на дѣла благотворенія, сами поступали въ богоугодныя заведенія, и служили больной и немощной братіи. Такой успѣхъ весьма радовалъ великаго пастыря и онъ мечталъ даже о томъ славномъ времени, когда всякая бѣдственность прекратится въ его паствѣ и всѣ будутъ жить въ томъ счастливомъ братскомъ взаимообщеніи, въ какомъ жили первенствующіе христіане въ Іерусалимѣ [22].

Но благотворительность была лишь одною стороною пастырской дѣятельности св. Іоанна Златоуста. Еще болѣе, чѣмъ тѣлесныя нужды, требовали отъ архипастыря попеченія нужды духовныя, нравственныя, безъ удовлетворенія которыхъ не могла приносить надлежащей пользы и сама благотворительность. Какъ Антіохія, такъ еще болѣе Константинополь былъ городомъ, въ которомъ населеніе было чрезвычайно смѣшаннымъ. Хотя христіане преобладали числомъ, но въ обыденной жизни еще сильно давало о себѣ знать язычество, проявлявшееся во всевозможныхъ суевѣріяхъ. Рядомъ съ язычниками жили и евреи, продолжавшіе вести если не открытую, то подпольную борьбу противъ церкви, и наконецъ въ самой церкви постоянно происходили волненія, производимыя различными ересями и расколами. Вся эта смѣсь племенъ и вѣрованій до крайности затрудняла дѣятельность пастыря, а къ этому присоединялись еще и другія, чисто общественныя /с. 57/ язвы. Императорскій дворъ далеко не представлялъ, собою воплощенія добродѣтелей, которыхъ по преданію привыкли ожидать отъ него въ провинціи. Вмѣсто того, чтобы быть образцомъ и семейныхъ и общественныхъ добродѣтелей, онъ скорѣе былъ источникомъ всякаго нравственнаго тлѣна, который заразительно дѣйствовалъ и на все окружающее общество. Безумная роскошь двора заставляла подражать ей и окружающихъ сановниковъ, которые поэтому предавались самому безстыдному хищничеству, ложившемуся тяжелымъ бременемъ на народъ. Іоаннъ, всецѣло преданный попеченію о бѣдныхъ, былъ глубоко возмущенъ такимъ неразуміемъ и громко вопіялъ противъ него въ своихъ бесѣдахъ. «Такая безумная роскошь, — говорилъ онъ, — непристойна христіанамъ. Для чего, скажи мнѣ, ты носишь шелковыя одежды, ѣздишь на златосбруйныхъ коняхъ и украшенныхъ лошакахъ? Лошакъ украшается снизу; золото лежитъ и на покрывалѣ его; безсловесные лошаки носятъ драгоцѣнности, имѣя золотую узду; безсловесные лошаки украшаются, а бѣдный, томимый голодомъ, стоитъ при дверяхъ твоихъ, и Христосъ мучится голодомъ! О, крайнее безуміе! Какое оправданіе, какое прощеніе получишь ты, Христосъ стоитъ предъ дверьми твоими въ видѣ бѣднаго, а ты не трогаешься?» [23]. Наконецъ и богатые и бѣдные были всѣ заражены страстью къ театрамъ и общественнымъ увеселеніямъ, и дѣло доходило до того, что въ случаѣ какихъ-либо чрезвычайныхъ представленій церкви пустѣли, а театры переполнялись безумно ликующими толпами. Святитель горько оплакивалъ такое увлеченіе, строго обличалъ неразумныхъ, и находилъ себѣ великое утѣшеніе въ томъ, что его бесѣды нерѣдко производили потрясающее впечатлѣніе, такъ что народъ разскаявался предъ нимъ въ своихъ безумныхъ увлеченіяхъ.

Если великаго святителя огорчали грѣхи и нравственные недостатки народа, то тѣмъ болѣе онъ скорбѣлъ при видѣ нравственнаго упадка среди тѣхъ самыхъ, кто притязалъ на достоинство избранныхъ членовъ церкви. Если даже иные епископы, какъ сказано было выше, вели жизнь скорѣе приличную свѣтскимъ лицамъ, чѣмъ духовнымъ, то тѣмъ болѣе это было замѣтно среди низ/с. 58/шаго духовенства. Оно предано было міру и всѣмъ его прелестямъ и притомъ иногда въ такихъ формахъ, которыя не могли не возмущать нравственнаго чувства. Особенно сильное негодованіе святителя возбуждалъ широко распространенный въ то время обычай сожительства духовныхъ лицъ съ дѣвственницами. Обычай этотъ вытекъ изъ доброй цѣли. Среди духовенства того времени начало распространяться убѣжденіе, что жизнь безбрачная болѣе пригодна для пастырей, давая имъ больше свободы отъ мірскихъ заботъ для пастырской дѣятельности, и дѣйствительно многіе изъ священниковъ и другихъ членовъ духовенства жили безбрачными, преимущественно въ иноческомъ санѣ. Въ видахъ боготворенія многіе принимали къ себѣ въ домъ для воспитанія бѣдныхъ сиротъ, которыя впослѣдствіи также принимали обѣтъ дѣвства. Такъ какъ правильно устроенныхъ женскихъ монастырей еще было очень немного, то эти воспитанницы, и придя въ возрастъ, продолжали жить у своихъ воспитателей, и этотъ обычай мало-по-малу привелъ къ тому, что и помимо воспитательныхъ цѣлей дѣвственники и дѣвственницы сожительствовали подъ одной кровлей, какъ братья и сестры. При строго нравственномъ настроеніи такое сожительство не могло бы представляться особенно предосудительнымъ, хотя оно уже было предметомъ обсужденія на соборахъ и запрещено было какъ непристойное; но легко представить себѣ, въ какое безобразное явленіе могъ выродиться этотъ обычай въ столицѣ съ ея соблазнами и нравственнымъ тлѣномъ. И дѣйствительно, такое сожительство было явленіемъ крайне непристойнымъ, бросавшимъ весьма нелестный свѣтъ на все духовенство. Нужно было искоренить его, чтобы поднять самое достоинство и вліяніе пастырства, и святитель началъ безпощадно преслѣдовать это незаконное сожительство и написалъ противъ него двѣ большія книги, въ которыхъ съ необычайною яркостью изобразилъ какъ самый обычай, такъ и тѣ непристойности, въ которыя онъ повергаетъ сожительствующихъ [24]. Зло пустило уже глубокій корень и его трудно было искоренить сразу; но святитель не щадилъ усилій и ему удалось въ значительной степени очистить свою церковь отъ этого /с. 59/ гнуснаго явленія. Чтобы дать образецъ истинной иноческой жизни въ мірѣ, онъ заботился вмѣстѣ съ тѣмъ о возвышеніи и благоустроеніи женскихъ монастырей. Монастыри существовали и до него, но они не столько были мѣстомъ молитвы и спасенія, сколько просто убѣжищемъ для лицъ, наскучившихъ суетою мірской жизни и искавшихъ себѣ пріятнаго отдыха тамъ, безъ нарушенія связей съ міромъ. Св. Іоаннъ подвергъ монастыри коренному преобразованію. Онъ лично распросилъ всѣхъ проживавшихъ тамъ монахинь, и когда убѣждался, что какія изъ нихъ находились тамъ не для спасенія своей души, а по примѣру своихъ свѣтскихъ подругъ продолжали болѣе помышлять «о баняхъ, благовоніяхъ и нарядахъ, чѣмъ о постѣ и молитвѣ», то онъ совѣтовалъ имъ лучше возвратиться въ міръ, такъ какъ монастыри должны быть исключительно мѣстомъ молитвы, поста и покаянія. Эта строгость привела къ тому, что монастыри дѣйствительно очистились отъ своихъ недостойныхъ членовъ и наполнились лицами, которыя искренно жаждали найти покой своимъ душамъ отъ окружающей мірской суеты и всецѣло посвятить себя на служеніе Богу и ближнимъ. Радость св. Іоанна была тѣмъ большею, когда въ очищенныя и преобразованныя имъ обители стали поступать поистинѣ святыя, избранныя души. На голосъ святителя стали стекаться въ нихъ даже знатныя и богатыя вдовы, которыя посвящали и свою жизнь и все свое состояніе на служеніе немощной братіи. Чтобы имѣть болѣе возможности послужить труждающимся и обремененнымъ членамъ христіанскаго братства, эти знатныя вдовы чаще всего поступали въ должность діакониссъ, на обязанности которыхъ было кромѣ того давать наставленіе оглашаемымъ женскаго пола, приготовлять ихъ къ крещенію, руководить первыми ихъ шагами въ возрожденной жизни, а также нести различныя обязанности и служенія въ церкви преимущественно по отношенію къ женскому полу и дѣтямъ. Служеніе было весьма нелегкое, и тѣмъ больше чести тѣмъ благочестивымъ женщинамъ, которыя, пренебрегая всѣми трудностями, принимали на себя служеніе и доблестно несли его до конца своей жизни. Многія изъ діакониссъ прославились своимъ самоотверженіемъ, и изъ нихъ особенно извѣстны были во времена Златоуста: Никарета, весьма /с. 60/ знатная дѣвица изъ Никомидіи, посвятившая себя на служеніе Богу съ самой своей юности, Сильвина, благородная отрасль царей мавританскихъ, Пентадія, вдова знаменитаго, но несчастнаго полководца Тимасія, и особенно благородная Олимпіада, которая рано овдовѣвъ, всю свою жизнь и все свое огромное состояніе (на которое неудачно притязалъ императоръ Ѳеодосій) посвятила на служеніе церкви. Эти благочестивыя жены-діакониссы составляли главную опору великаго святителя въ его пастырскихъ попеченіяхъ о духовномъ и матеріальномъ благосостояніи его паствы.

Борясь съ нравственными нестроеніями своей церкви, св. Іоаннъ вмѣстѣ съ тѣмъ долженъ былъ стоять и на стражѣ православія отъ нападеній раскола и ереси. Въ его время не мало смущали совѣсть народа новаціане, которые съ запада перенесли свое ученіе на востокъ и нашли себѣ убѣжище въ Константинополѣ. Они съ наглостью заявляли притязанія на то, что у нихъ только сохраняется истинное ученіе и чистая жизнь и себя считали исключительно истинной церковью, какъ не терпящей нечистыхъ членовъ. Это дерзкое самовосхваленіе глубоко возмущало святителя и онъ съ пламеннымъ негодованіемъ опровергалъ ихъ. «Какая гордость, — говорилъ онъ, — какое безуміе! Вы будучи людьми, выставляете себя безгрѣшными? Скорѣе можно утверждать, что море можетъ быть безъ волнъ; но какъ волны не перестаютъ двигаться на морѣ, такъ и грѣхи не перестаютъ дѣйствовать въ насъ» [25]. Еще болѣе озабочивало Іоанна другое зло — аріанство. Хотя оно въ это время уже не имѣло такой силы, какъ во времена Григорія Богослова, когда всѣ церкви столицы были въ рукахъ аріанъ, однако по окраинамъ столицы аріане были еще сильны и не упускали случая, чтобы заявить о своемъ существованіи. Особенно много смущенія они производили своими торжественными религіозными процессіями, сопровождавшимися громкимъ пѣніемъ богохульственныхъ аріанскихъ гимновъ. Въ этихъ процессіяхъ изъ любопытства или невѣжества принимали участіе и многіе изъ православныхъ, становясь такимъ образомъ участниками аріанскаго нечестія. Это не могло не озабочивать великаго святителя, и онъ, /с. 61/ чтобы отвлечь православныхъ отъ участія въ аріанскихъ сборищахъ, нашелъ необходимымъ устроивать подобныя же процессіи съ священными пѣснопѣніями и для православнаго народа. Въ этихъ православныхъ процессіяхъ приняла участіе даже императрица Евдоксія, которая на свой счетъ снабжала народъ свѣчами. Къ несчастію, процессіи эти повели къ безпорядкамъ. Встрѣтившись между собою, православная и аріанская процессіи не могли не возбуждать взаимнаго раздраженія, аріане дерзко бросали въ православныхъ камнями, такъ что въ послѣдовавшемъ смятеніи ранено и даже убито было много народа съ той и другой стороны и одному изъ царедворцевъ императрицы, евнуху Врисону была пробита голова камнемъ. Это печальное обстоятельство вынудило правительство запретить подобныя процессіи по улицамъ. Но святитель, придававшій высокое религіозно-нравственное значеніе духовному пѣнію, какъ одному изъ лучшихъ средствъ для внѣдренія христіанства въ жизнь христіанъ, сталъ чаще устраивать для этого богослужебныя собранія, и особенно ему нравились всенощныя бдѣнія, на подобіе христіанскихъ собраній первыхъ вѣковъ. «Ночь, — говоритъ онъ, — создана не для того, чтобы всю ее проводить во снѣ и покоѣ: доказательствомъ этого служатъ ремесленники, торговцы и купцы. Церковь Божія встаетъ въ полночь. Вставай и ты и созерцай хоръ звѣздъ, это глубокое безмолвіе, эту безграничную тишину. Преклонись предъ Провидѣніемъ твоего Господа. Во время ночи душа болѣе чиста, болѣе легка, она съ меньшими усиліями поднимается выше; самая тьма и это величавое безмолвіе располагаютъ ее къ созерцательности... Что было цѣлію Спасителя, когда Онъ проводилъ ночи на горѣ, какъ не то, чтобы дать намъ примѣръ для подражанія? Ночью изливаютъ благоуханія растенія, и душа твоя болѣе воспринимаетъ небесную росу. Что днемъ сожжено солнцемъ, то освѣжается и оживаетъ ночью» [26]. Такія назиданія имѣли полный успѣхъ и народъ пріучился къ ночнымъ богослужебнымъ бдѣніямъ и полюбилъ ихъ. Правда, столичное населеніе было изнѣжено и не могло выносить особенно продолжительныхъ служеній, и благостнѣйшій святитель не /с. 62/ преминулъ проявить отеческое снисхожденіе къ своей немощной паствѣ и составилъ особую литургію, которая съ того времени сдѣлалась лучшимъ достояніемъ всего православнаго міра и доселѣ совершается въ православной церкви, нося имя своего великаго составителя [27].

Благоустроивъ внѣшнюю и внутреннюю жизнь константинопольской церкви, святой Іоаннъ затѣмъ направилъ свои усилія къ распространенію истины вѣры Христовой и среди тѣхъ, которые еще сидѣли во тьмѣ и «сѣни смертной. Хотя язычество въ сущности было сломлено и съ погибелью Юліана Отступника потеряло послѣднюю свою опору, однако искра жизни въ немъ все еще теплилась и по временамъ даже вспыхивала зловѣщимъ пламенемъ. Послѣдователи Юліана и ученики различныхъ языческихъ софистовъ въ родѣ Ливанія не хотѣли разстаться съ своей мечтою о возстановленіи язычества, и до какой степени была живуча эта мечта, показываетъ то замѣчательное явленіе, что среди язычниковъ широко распространено было убѣжденіе, въ силу котораго старые боги должны были вскорѣ ожить и восторжествовать надъ Христомъ. Языческіе оракулы распространяли среди народа будто бы древнее предсказаніе, что всѣ успѣхи христіанства, какъ происходившіе вслѣдствіе волхвованій св. Петра, главнаго обольстителя міра, должны будутъ закончиться съ четвертымъ вѣкомъ, и 400-й годъ долженъ ознаменоваться постыднымъ паденіемъ христіанства и полнымъ торжествомъ язычества [28]. Темныя массы, склонныя ко всему таинственному, не безъ волненія ожидали конца вѣка. Къ счастью, сыновья Ѳеодосія были одушевлены религіозною ревностью, и особенно на западѣ Гонорій своими энергическими мѣрами къ подавленію и искорененію язычества въ значительной степени разсѣялъ нелѣпыя мечты его приверженцевъ. На востокѣ язычество пользовалось большею свободою и въ Сиріи продолжали безпрепятственно совершаться даже сладострастныя и гнусныя празднества маіюмскія, названныя такъ отъ имени одного языческаго /с. 63/ капища близъ Газы. Эти празднества, наслѣдіе древнихъ гнусныхъ культовъ Вaала и Астарты, не разъ подвергались запрещенію. Они запрещены были Константиномъ Великимъ, но Юліанъ вновь возстановилъ ихъ; Ѳеодосій опять наложилъ запретъ, но его слабый сынъ Аркадій, убоявшись ропота сирійцевъ, опять дозволилъ ихъ, и эти соблазнительныя торжества стали опять совершаться съ безобразною откровенностью. Св. Іоаннъ Златоустъ возставалъ противъ нихъ, еще будучи пресвитеромъ въ Антіохіи; но теперь, въ качествѣ архіепископа столицы, онъ не приминулъ нанести рѣшительный ударъ этой гнусности, и подъ его несомнѣнно вліяніемъ маіюмскія празднества были запрещены. Этотъ случай далъ поводъ архіепископу обратить вообще вниманіе на Финикію, которая продолжала оставаться однимъ изъ главныхъ оплотовъ язычества. Было печально видѣть, что почти у самаго подножія знаменитыхъ престоловъ Антіохіи и Александріи и притомъ въ предѣлахъ земли Обѣтованной главнымъ образомъ ютилось язычество, уже искорененное въ другихъ мѣстахъ. И святитель снарядилъ особую миссію для искорененія тамъ язычества и не переставалъ глубоко интересоваться этимъ дѣломъ до самой своей кончины. Но взоръ святителя распространялся еще гораздо дальше и шире. Своимъ глубокопроницательнымъ умомъ онъ понималъ, что хотя язычество и продолжало держаться въ дебряхъ Финикіи, но дни его были сочтены, какъ и дни самого населявшаго ее древняго народа. Это населеніе отживало свой вѣкъ, и на границахъ извѣстнаго тогда цивилизованнаго міра уже двигались громады новыхъ варварскихъ народовъ, которымъ принадлежала дальнѣйшая роль въ исторіи. Поэтому нужно было обратить вниманіе на эти молодые народы и привесть ихъ подъ иго Христово. Эти народы были варварскіе, не знали еще благъ осѣдлой жизни и жилищами ихъ были подвижныя кибитки, съ которыми они то останавливались таборами, то снимаясь вновь двигались цѣлыми ордами, угрожая пограничнымъ областямъ и городамъ. Среди этой хаотической массы варваровъ бродили тѣ силы, изъ которыхъ долженъ былъ образоваться новый міръ — на смѣну стараго греко-римскаго. Другіе съ ужасомъ смотрѣли на эти дикія орды, видя въ нихъ страшный бичъ человѣчества; но /с. 64/ св. Іоаннъ Златоустъ видѣлъ въ нихъ дѣтей природы, которыхъ нужно было сдѣлать сынами Божіими. Его вниманіе особенно обращали скиѳы, эти суровые сыны сѣвера, обитавшіе главнымъ образомъ по берегамъ Дуная и дальше на сѣверо-востокъ, въ предѣлахъ теперешней Россіи. Это были полудикіе кочевники, которыхъ поэтому Златоустъ называетъ «амаксовіями», т. е. живущими въ кибиткахъ, и они дѣйствительно стояли на самой низкой ступени общественной жизни, были варварами изъ варваровъ. Но свирѣпые видомъ и варвары по жизни и обычаямъ, они были добры сердцемъ, и когда до нихъ дошло благовѣстіе о Христѣ, то оно затронуло ихъ дѣвственныя сердца и они обнаружили желаніе принять христіанство. Узнавъ объ этомъ, св. Іоаннъ быстро снарядилъ къ нимъ миссію, тѣмъ болѣе, что можно было опасаться, какъ бы аріанство, широко распространившееся среди готскихъ племенъ, не коснулось и сердца этого простодушнаго, не тронутаго искусственностью народа. Къ его великой радости, миссія имѣла благословенный успѣхъ, и такимъ образомъ, какъ свидѣтельствуетъ патріархъ Фотій, святой Іоаннъ Златоустъ именно первый воздвигъ алтари истинному Богу среди этихъ варваровъ, которые раньше пили кровь человѣческую. Народъ, суровые воины котораго почти не сходили съ коней, теперь началъ преклоняться предъ крестомъ распятаго Христа. Если вѣрно предположеніе историковъ, что скиѳы были одними изъ предковъ русскаго народа, то какое счастіе вѣрить, что первыми сѣменами вѣры Христовой русскій народъ обязанъ былъ именно великому святителю, возлюбленному имъ Златоусту, боговдохновенныя творенія котораго навсегда сдѣлались для него неизсякаемымъ источникомъ духовнаго назиданія и просвѣщенія. — Святитель обращалъ пастырское вниманіе и на другихъ инородцевъ, наприм. готовъ; многіе изъ нихъ жили въ самомъ Константинополѣ, который подобно Риму прибѣгалъ часто къ воинской помощи этихъ полуварваровъ. Большинство ихъ были еще язычники, а другіе — аріане, и святой Іоаннъ заботился о спасеніи тѣхъ и другихъ. Такъ какъ готы не знали греческаго языка, то онъ нашелъ возможность устранить и это препятствіе для проповѣди. Изъ самихъ готовъ выбравъ болѣе достойныхъ лицъ, онъ посвятилъ ихъ въ санъ свя/с. 65/щенниковъ и діаконовъ, и отведя для нихъ особую церковь во имя апостола язычниковъ Павла, велѣлъ имъ совершать богослуженіе для своихъ единоплеменниковъ на ихъ родномъ языкѣ. Святитель такъ заботился объ обращеніи этого народа на путь истины, что нерѣдко и самъ присутствовалъ при ихъ богослуженіи и даже лично преподавалъ имъ наставленія при помощи искусныхъ переводчиковъ.

Всѣ эти архипастырскіе труды святаго Іоанна производили въ высшей степени благотворное дѣйствіе. Столица стала приходить въ благоустроенность въ церковно-религіозномъ и нравственномъ отношеніи. Зло нестроеній однако проникло такъ глубоко, что недостаточно было однихъ назиданій; необходимы были наказующіе удары правды Божіей, чтобы образумить преданный міру и его прелестямъ народъ. Такіе удары дѣйствительно не разъ постигали Константинополь. Особенно страшно было бѣдствіе, причиненное землетрясеніемъ, происшедшимъ въ первые годы правленія святителя. Отъ землетрясеній вообще много страдали города въ IV вѣкѣ и извѣстіями о нихъ переполнены лѣтописи современныхъ писателей. Но это землетрясеніе было особенно ужаснымъ, какого еще не бывало въ Константинополѣ. Почва всколыхалась какъ море и дома трескались и распадались, погребая подъ своими развалинами несчастныхъ жильцовъ. Вдобавокъ къ этому Босфоръ произвелъ наводненіе, а злоумышленники производили поджоги съ цѣлію скрыть слѣды своего грабежа и хищничества. Всѣ были объяты ужасомъ. Императорская семья спасалась бѣгствомъ и безпорядокъ водворился невообразимый. Среди этого всеобщаго смятенія и ужаса остался непоколебимымъ одинъ архипастырь церкви, своимъ авторитетомъ замѣняя исчезнувшія и растерявшіяся власти. Онъ возстановилъ порядокъ въ смятенной столицѣ, ободрилъ пораженныхъ ужасомъ, и когда населеніе понемногу возвратилось въ городъ и успокоилось, онъ возобновилъ свои бесѣды, въ которыхъ огненными красками изображалъ какъ самое бѣдствіе, такъ и то нечестіе, которымъ оно навлечено было. Чтобы еще болѣе ободрить народъ, св. Іоаннъ совершилъ торжественное перенесеніе мощей св. мучениковъ въ особо устроенный для нихъ храмъ на противоположномъ бе/с. 66/регу Босфора, въ девяти миляхъ отъ столицы. Перенесеніе было совершено ночью, и это торжественное шествіе многочисленнаго народа съ зажженными свѣчами, соперничавшими своею яркостью съ небесными свѣтилами, и эти восторженныя пѣснопѣнія, раздававшіяся среди ночной тишины, производили глубоко потрясающее и вмѣстѣ умилительное зрѣлище. Въ процессіи участвовала сама императрица Евдоксія, которой Златоустъ въ своей восторженной проповѣди и воздалъ полную дань чести, восхваляя ея религіозную ревность и благочестіе. Послѣдующія событія показали, что это благочестіе отнюдь не было глубокимъ и не вытекало изъ внутреннихъ потребностей истинно религіознаго сердца; но теперь св. Іоаннъ искренно радовался и этому внѣшнему проявленію набожности царицы, примѣръ которой могъ благотворно вліять и на всѣхъ женщинъ столицы.

Какъ ревнитель славы церкви Божіей, св. Іоаннъ Златоустъ считалъ своимъ долгомъ строго оберегать тѣ права и преимущества, которыя принадлежали ей. Только обладая такими правами, св. церковь и могла съ успѣхомъ совершать свое просвѣтительное и спасительное дѣло въ мірѣ. Между тѣмъ гражданское правительство уже тогда неоднократно заявляло притязанія на нарушеніе или ограниченіе этихъ правъ и преимуществъ, и притомъ чаще всего по соображеніямъ не столько государственнымъ, сколько личнымъ. Однимъ изъ важнѣйшихъ преимуществъ церкви съ древнѣйшихъ временъ считалось принадлежавшее ей право убѣжища. Это право, ведшее свое начало еще отъ церкви ветхозавѣтной, было чрезвычайно важно въ тѣ времена, когда при господствѣ самоуправства и грубой силы люди часто могли находитъ себѣ убѣжище отъ человѣческаго насилія только у престола Божія, въ церкви. И святой Іоаннъ, какъ непреклонный защитникъ слабыхъ и угнетенныхъ, придавалъ праву убѣжища великое значеніе. Между тѣмъ это право все болѣе подвергалось ограниченіямъ, и главнымъ виновникомъ этого былъ всемогущій въ то время евнухъ Евтропій. Опьяненный достигнутымъ имъ всевластіемъ, надменный евнухъ уже дерзко мечталъ современемъ захватить самый престолъ и безпощадно истреблять всѣхъ, кого могъ считать своими противниками и врагами. Такъ какъ многіе искали /с. 67/ себѣ спасенія отъ его ярости въ церкви, то Евтропій порѣшилъ покончить съ этимъ учрежденіемъ. Напрасно св. Іоаннъ Златоустъ возставалъ противъ этого посягательства на священное право церкви — укрывать беззащитныхъ отъ злобной ярости людей; евнухъ, считая притомъ святаго Іоанна своимъ ставленникомъ, обязаннымъ ему самымъ своимъ возвышеніемъ на престолъ константинопольской церкви, настоялъ на своемъ, и право убѣжища дѣйствительно было отмѣнено. Вскорѣ однако случилось событіе, которое показало, какъ непрочно человѣческое величіе и какъ необходимо людямъ имѣть себѣ защитницу въ лицѣ церкви. Евтропій своими интригами и дерзкими выходками навлекъ на себя немилость императора и положеніе его поколебалось. А когда онъ, забывшись до крайности, оскорбилъ даже императрицу Евдоксію, которая со слезами на глазахъ и съ своими плачущими малютками на рукахъ явилась къ императору, прося у него защиты отъ оскорбленій дерзкаго царедворца, то судьба его была рѣшена: онъ былъ лишенъ всѣхъ своихъ должностей и ему угрожала смертная казнь. Дотолѣ всевластный царедворецъ, Евтропій теперь оказался самымъ жалкимъ и безпомощнымъ человѣкомъ. Во всемъ мірѣ не было у него человѣка, который бы протянулъ къ нему руку помощи и пожалѣлъ бы о немъ. Напротивъ, всѣ радовались паденію надменнаго евнуха, и вѣсть о его паденіи быстро разнеслась по городу. Пользуясь его безпомощностью, многіе готовы были даже до совершенія законнаго правосудія отомстить ему за всѣ причиненныя имъ неправды и насилія, и онъ былъ въ отчаянномъ положеніи. Тогда, подавивъ въ себѣ гордость, Евтропій обратился къ единственной своей защитѣ, св. церкви и — вопреки состоявшейся по его же настоянію отмѣны права убѣжища, искалъ себѣ спасенія у престола Божія, и онъ не ошибся. Тамъ встрѣтилъ его великій святитель, еще такъ недавно огорченный этимъ самымъ Евтропіемъ, и далъ ему убѣжище, изъ котораго не могла его взять никакая сила. Императрица, пылая мщеніемъ, приказала немедленно взять оскорбившаго ее евнуха и подвергнуть его заслуженной карѣ; но когда посланные явились въ церковь съ цѣлію исполнить это повелѣніе, то не смотря на ихъ требованіе, какъ и на крики разъяренной толпы, требовавшей также головы /с. 68/ ненавистнаго всѣмъ Евтропія, святой Іоаннъ безстрашно и съ сознаніемъ своей власти отказалъ въ исполненіи этого требованія. «Вы убьете Евтропія, произнесъ онъ въ отвѣтъ на крики и требованія воиновъ и толпы, не раньше, какъ умертвивъ меня». Затѣмъ онъ самъ отправился къ императору и тамъ исходатайствовалъ помилованіе злополучному гордецу, судьба котораго представляла поразительное доказательство шаткости человѣческаго величія и грозности правосудія Божія. Все это происходило ночью, и на утро св. Іоаннъ Златоустъ, спасши несчастнаго царедворца отъ угрожавшей ему смерти, произнесъ предъ многочисленнымъ народомъ знаменитую проповѣдь «на Евтропія евнуха» [29], въ которой огненными красками изображалась вся суетность человѣческая. Евтропій былъ сосланъ, и хотя впослѣдствіи онъ подвергнутъ былъ казни, но въ самый моментъ своего паденія онъ былъ спасенъ отъ кары закона и ярости народа именно всепрощающимъ великодушіемъ Златоуста.

Это необычайное событіе во всемъ блескѣ показало ту духовную властность, которою обладалъ великій святитель константинопольскій. Слава его имени и пастырской ревности далеко распространилась за предѣлы его епархіи, и къ нему стали обращаться за духовною помощью многіе даже изъ другихъ епархій. Вслѣдствіе постоянныхъ смутъ церковная жизнь во многихъ епархіяхъ, особенно въ Малой Азіи, подверглась крайнему разстройству. Во главѣ церквей стояли большею частію недостойные пастыри, и каѳедры занимались лицами, которыя добивались ихъ подкупомъ — очевидно для далеко не пастырскихъ цѣлей. Когда жалобы на эти вопіющія злоупотребленія достигли до Іоанна, то онъ, благоустроивъ дѣла въ своей собственной церкви, порѣшилъ благоустроить и сосѣднія церкви. Съ этой цѣлію онъ въ 401 году самъ отправился въ Малую Азію и, убѣдившись на мѣстѣ, въ крайнемъ разстройствѣ церковныхъ дѣлъ, принялъ строгія мѣры, и нѣсколько епископовъ, уличенныхъ въ явной симоніи и недостоинствѣ, были низложены. Въ теченіе трехъ мѣсяцевъ святитель занимался благоустроеніемъ малоазійскихъ церквей и, только уже достигнувъ же/с. 69/ланныхъ плодовъ, возвратился въ свою столицу, гдѣ уже давно ожидалъ его преданный народъ, жаждавшій назиданій и поученій отъ своего златословеснаго учителя. Между тѣмъ за время его отсутствія и въ самой столицѣ произошли неутѣшительныя событія. Пользуясь отсутствіемъ архіепископа, аріане подняли голову, дерзость ихъ была тѣмъ сильнѣе, что во главѣ ихъ сталъ извѣстный готскій полководецъ Гайна. Чувствуя, насколько имперія зависѣла отъ его воинской доблести, онъ сталъ предъявлять императору крайне неумѣренныя требованія, и между прочимъ потребовалъ, чтобы аріанамъ отдана была во владѣніе одна изъ церквей въ самой столицѣ. Императоръ, зная неукротимый нравъ варвара, опасался отказать ему, но его выручилъ изъ затрудненія святой Іоаннъ, который смѣло выступилъ противъ заносчиваго гота, убѣдилъ его въ несправедливости его требованія и настолько повліялъ на него своими доводами, что онъ на время отказался отъ своего намѣренія. Вскорѣ однако его вѣроломная натура не выдержала и онъ, возмутившись противъ императорской власти, началъ производить грабежи и опустошенія, угрожая и самому Константинополю. Царь палъ духомъ и не зналъ, что дѣлать. Изъ его царедворцевъ никто не осмѣливался отправиться къ Гайнѣ для переговоровъ и увѣщаній. Тогда опять выступилъ Златоустъ, и пренебрегая всякою личною опасностью, безбоязненно отправился въ лагерь мятежника. Всѣ опасались за жизнь святителя, но духовная сила оказалась могущественнѣе военной. Узнавъ въ лицѣ царскаго посланника знаменитаго константинопольскаго архіепископа, Гайна смирился и даже оказалъ ему необычныя почести. Вскорѣ Гайна закончилъ свою мятежную жизнь и имперія избавилась отъ одного изъ опаснѣйшихъ своихъ враговъ.

Но ревностно повсюду выступая за правду и поборая зло, святитель Іоаннъ тѣмъ самымъ подготовлялъ себѣ множество скорбей, которыя, по непреложному слову Христа Спасителя, составляютъ неизбѣжную земную награду всѣмъ Его истиннымъ ученикамъ и послѣдователямъ. Какъ и естественно было ожидать, его строгія мѣропріятія къ искорененію церковныхъ и нравственно-общественныхъ нестроеній и золъ должны были вызвать раздраженіе и вражду противъ него со сто/с. 70/роны тѣхъ, которыхъ особенно коснулись эти мѣропріятія. И прежде всего недовольны были, конечно, тѣ епископы, которые, какъ незаконно занимавшіе свои каѳедры, были лишены ихъ. Съ крайнимъ озлобленіемъ, къ какому только способны люди, уличенные въ неправдѣ и злоупотребленіяхъ, они начали вести враждебную агитацію противъ константинопольскаго архіепископа, обвиняя его въ незаконномъ вторженіи въ чужія епархіи и въ разныхъ жестокостяхъ. Къ нимъ пристали и другіе епископы, которые просто завидовали Златоусту и его огромному вліянію на народъ. Одинъ изъ нихъ, Северіанъ гавальскій, злоупотребивъ довѣріемъ Златоуста, который во время своего отсутствія изъ столицы по дѣлу малоазійскихъ церквей даже поручилъ ему временное управленіе своей церкви, старался играть въ столицѣ роль второго Златоуста, произнося напыщенныя и искусственно-сплетенныя рѣчи, которыя конечно походили на бесѣды святаго Іоанна не болѣе, чѣмъ кимвалъ бряцающій на живое, разумное слово, и однако нравились многимъ потому, что въ нихъ искусно избѣгались всякія намеки на грѣхи и злоупотребленія сильныхъ міра сего. Северіанъ, при помощи своихъ друзей, съумѣлъ даже проникнуть ко двору и нашелъ благоволеніе у императрицы, которой болѣе нравились сладкольстивыя рѣчи этого епископа, чѣмъ обличенія Златоуста. По своемъ возвращеніи въ столицу св. Іоаннъ сразу понялъ всю низость и коварство этого епископа и хотѣлъ удалить его изъ столицы, но Евдоксія упросила его не дѣлать этого, и такимъ образомъ у самаго престола остался одинъ изъ самыхъ опасныхъ враговъ великаго святителя. Не нравился Іоаннъ и другимъ епископамъ и главнымъ образомъ потому, что онъ вопреки установившемуся обычаю не развлекалъ ихъ во время пребыванія ихъ въ столицѣ роскошными обѣдами, а всецѣло занятый важными дѣлами церковно-религіознаго благоустроенія встрѣчалъ ихъ просто и, какъ казалось имъ, сухо и надменно. Одинъ изъ епископовъ, именно Акакій верейскій, былъ такъ недоволенъ такимъ пріемомъ, что прямо пригрозилъ святителю мщеніемъ. Если недовольны были епископы, то тѣмъ менѣе могло быть довольно столичное духовенство. Привыкнувъ при прежнемъ архіепископѣ къ полной нестѣсненности въ жизни, оно стало рѣши/с. 71/тельно негодовать, когда св. Іоаннъ, самъ прошедшій всѣ степени священно-церковнаго служенія и имѣвшій самое высокое понятіе объ обязанностяхъ пастырей, сталъ напоминать ему о долгѣ служенія и искоренять среди него разныя нестроенія и злоупотребленія, въ родѣ позорнаго обычая сожительства съ дѣвственницами. Недовольство среди духовенства перешло въ полное негодованіе, когда преданный Златоусту архидіаконъ, прямодушный, но не сдержанный въ своихъ выраженіяхъ, Серапіонъ, зная столичное духовенство и видя его противодѣйствіе святителю, на одномъ церковномъ собраніи сказалъ ему: «не можешь, владыка, исправить ихъ, если всѣхъ не погонишь однимъ жезломъ». Выраженіе это быстро было подхвачено недовольными, которые стали усердно распространять по городу разныя хулы и злословія на святителя, обвиняя его въ жестокости и человѣконенавистничествѣ. Духовенство особенно недовольно было распоряженіемъ св. Іоанна Златоуста, чтобы благотворители, особенно богатыя вдовы въ родѣ Олимпіады, не особенно расточали свои имѣнія, раздавая ихъ духовнымъ лицамъ, склоннымъ злоупотреблять ими. Это распоряженіе направлено было противъ одного изъ самыхъ вопіющихъ золъ и оно несомнѣнно наносило матеріальный ущербъ тѣмъ, которые привыкли извлекать отсюда значительный для себя доходъ. Недовольные не преминули истолковать это распоряженіе въ томъ смыслѣ, будто архіепископъ изъ алчности хотѣлъ направить всѣ пожертвованія исключительно къ себѣ самому. Недовольны были и многіе монахи, не тѣ истинные подвижники конечно, которые, отрекшись отъ міра, созидали свое спасеніе въ пустынѣ, оплакивая грѣхи свои и своихъ ближнихъ, а тѣ лицемѣры, которые подъ маской монашества хотѣли лишь удобнѣе достигать своихъ далеко не ангельскихъ цѣлей и праздно жительствовали по городамъ и въ самой столицѣ. Такіе ложные иноки всячески поносили архіепископа, называя его тяжелымъ и гордымъ, жестокимъ и высокомѣрнымъ. Злословіе не замедлило выродиться въ клеветничество, и недовольные стали распространять по городу разныя оскорбительныя для архіепископа нелѣпости, утверждая, что если онъ обѣдаетъ постоянно одинъ и никогда не принимаетъ приглашеній на обѣды отъ другихъ, какъ это дѣлали преж/с. 72/ніе архіепископы Константинополя, то это все происходитъ отъ его нелюдимости и разныхъ пороковъ. Стоустая молва не брезговала распространять и эту клевету, хотя всѣмъ было извѣстно, что св. Іоаннъ удалялся отъ общественныхъ пиршествъ просто по слабости своего желудка, разстроеннаго нѣкогда суровымъ подвижничествомъ въ пустынѣ. Если такъ относились къ святителю клирики, то тѣмъ болѣе конечно должны были вторить имъ знатные, развращенные классы столичнаго населенія, которые болѣе всего подвергались обличеніямъ со стороны святителя, не перестававшаго гремѣть противъ нихъ съ церковной каѳедры съ безпощадностью неподкупнаго судіи. Они обвиняли его даже въ возбужденіи низшихъ классовъ народа противъ высшихъ, бѣдныхъ противъ богатыхъ, и во всякомъ случаѣ имъ совсѣмъ не нравился архіепископъ, который вмѣсто того, чтобы пиршествовать съ богатыми, предпочиталъ общество бѣдныхъ и больныхъ, труждающихся и обремененныхъ. Но болѣе всего недовольны были имъ дамы высшаго столичнаго общества, изысканные наряды которыхъ находили себѣ въ Іоаннѣ неумолимаго обличителя, и это были самые опасные враги. Всякое непріятное имъ слово св. Іоанна они съ чисто женскою способностью преувеличивали и раздували, и когда онъ обличалъ ихъ наприм. въ безумной роскоши, для удовлетворенія которой мужья ихъ должны были разорять и грабить народъ, укорялъ ихъ за то, что они искажали образъ Божій, румянясь на подобіе Іезавели и подводя себѣ глаза сурьмой на подобіе египетскихъ идоловъ, то это было больше, чѣмъ онѣ могли стерпѣть, и между ними пошла злонамѣренная молва, что въ этой картинѣ святитель мѣтилъ даже не на нихъ, этихъ знатныхъ дамъ, а гораздо выше — въ саму августѣйшую императрицу Евдоксію, до свѣдѣнія которой и не преминули довести все слышанное въ преувеличенномъ видѣ. Такіе наговоры и клеветы не могли мало-по-малу не охладить и самой императрицы къ святому Іоанну, тѣмъ болѣе, что она и сама — при своей крайней распущенности, алчности и суетности — не могла не чувствовать, что дѣйствительно рѣчи архіепископа иногда весьма близко обличали и ее саму, такъ какъ она въ дѣйствительности была источникомъ и заразительнымъ примѣромъ той пагубной страсти къ безум/с. 73/ной роскоши со всѣми ея печальными послѣдствіями, какою страдало все высшее константинопольское общество.

И вотъ мало-по-малу вокругъ великаго святителя накоплялись тучи злобы, ненависти и клеветы, которыя рано или поздно должны были разразиться надъ его священною главою. Іоаннъ зналъ объ этомъ, но по своей добротѣ, всецѣло уповая на Промыслъ Божій, не обращалъ никакого вниманія на козни своихъ враговъ. Между тѣмъ они не дремали, и между ними къ несчастью оказался такой вліятельный іерархъ, какъ Ѳеофилъ александрійскій. По своему положенію, онъ былъ однимъ изъ самыхъ вліятельныхъ и богатыхъ іерарховъ во всемъ христіанскомъ мірѣ, — но онъ былъ до крайности гордъ и честолюбивъ и бросалъ завистливые взгляды на престолъ столицы. Когда послѣ смерти Нектарія освободился престолъ константинопольскій, то онъ нечуждъ былъ желанія занять его самъ; но такъ какъ это было неблаговидно, то ему хотѣлось по крайней мѣрѣ занять его кѣмъ-нибудь изъ своихъ подручныхъ или подчиненныхъ, чтобы чрезъ него полновластно распоряжаться въ столицѣ. Поэтому онъ возставалъ противъ избранія св. Іоанна и даже не хотѣлъ участвовать въ его хиротоніи. Только уже вынужденный къ тому правительствомъ, онъ согласился на хиротонію Іоанна, но съ того времени сдѣлался его заклятымъ врагомъ и изъ Александріи съ злобною внимательностью слѣдилъ за тѣмъ, что происходило въ Константинополѣ. Блистательные успѣхи св. Іоанна въ дѣлѣ управленія церковію и ея благоустроенія конечно ему не нравились; но онъ былъ весьма доволенъ тѣмъ, когда замѣтилъ, что въ столицѣ все сильнѣе стало подниматься недовольство противъ Іоанна и отношенія его ко двору ухудшались. При своемъ хитромъ и проницательномъ умѣ онъ понималъ, что эти отношенія должны рано или поздно привесть къ катастрофѣ, и онъ съ нетерпѣніемъ ожидалъ ея, будучи увѣренъ, что безъ его вмѣшательства дѣло не обойдется. Дѣла дѣйствительно вскорѣ сложились такъ, что Ѳеофилу представился удобный случай излить всю свою затаенную злобу на своемъ ни въ чемъ неповинномъ соперникѣ. Поводомъ къ этому послужила несчастная судьба нѣкоторыхъ благочестивыхъ иноковъ Нитрійской пустыни, которая /с. 74/ со времени основанія монашества постоянно была любимымъ мѣстомъ отшельничества и въ ней жило множество иноковъ, подвизавшихся въ молитвѣ и трудѣ. Среди этихъ иноковъ особенно славились своимъ благочестіемъ и даже ученостью четыре брата, которые по своему необычайному росту прозваны были «долгими братьями». Сначала самъ Ѳеофилъ относился къ нимъ съ уваженіемъ и двоихъ изъ нихъ даже принудилъ принять санъ священства для служенія въ самой Александріи. Но когда братья съ чисто отшельническою прямотою сказали ему, что они не могутъ служить въ городѣ, оскверняемомъ пороками самого архіепископа, то Ѳеофилъ пришелъ въ ярость, разразился противъ нихъ потоками ругательствъ и сталъ обвинять ихъ въ приверженности къ зловреднымъ ученіямъ Оригена. Эти ученія, широко распространенныя въ то время, дѣйствительно требовали большой бдительности со стороны архипастырей и противъ нихъ энергично боролись многіе ревнители православія, какъ напр. св. Епифаній кипрскій, который нарочито ѣздилъ въ Палестину для подавленія тамъ этой ереси. Но Ѳеофилъ вовсе не былъ такимъ строгимъ ревнителемъ, раньше и самъ придерживался Оригена, и если теперь сталъ преслѣдовать оригенизмъ, то только потому, что это гоненіе давало ему одно лишнее оружіе въ руки для расправы со всѣми своими противниками и врагами, которыхъ онъ своею беззаконною жизнью пріобрѣлъ не мало. Не довольствуясь этой расправой съ «долгими братьями», онъ созвалъ даже соборъ изъ своихъ ставленниковъ и подручныхъ епископовъ, и на немъ «долгіе братья» осуждены были какъ еретики и волхвователи, заразившіе своимъ еретичествомъ всю пустыню. Мало того, чтобы истребить, такъ сказать, смѣлое гнѣздо ненавистной ему ереси, онъ велѣлъ разрушить нитрійскіе скиты и во время этого разгрома многіе иноки подверглись жестокимъ побоямъ и увѣчьямъ, а строенія разрушены и сожжены. Долгіе братья едва спаслись бѣгствомъ въ недоступныя мѣста пустыни, гдѣ вмѣстѣ съ другими спасшимися отъ разгрома, могли только со слезами видѣть дымъ, курившійся надъ развалинами ихъ родныхъ обителей. Оказавшись послѣ этого въ крайне безпомощномъ положеніи, разоренные иноки не знали, что имъ дѣлать. Подъ властью Ѳео/с. 75/фила имъ нельзя было оставаться больше, и потому они партіей отправились сначала въ Іерусалимъ, а затѣмъ добрались и до столицы, думая найти себѣ тамъ защиту у великаго, славившагося своимъ милосердіемъ ко всѣмъ угнетеннымъ и гонимымъ, архіепископа константинопольскаго, а чрезъ него и у самого царя. Св. Іоаннъ Златоустъ дѣйствительно принялъ ихъ съ свойственною ему добротою и обѣщался походатайствовать за нихъ предъ Ѳеофиломъ, но въ то же время, соблюдая каноническія правила, запрещавшія одному епископу вторгаться въ область вѣдѣнія другого, дѣйствовалъ осторожно, тѣмъ болѣе, что дѣло касалось обвиненія въ ереси Оригеновой. Прежде чѣмъ стать на сторону гонимыхъ иноковъ, необходимо было выяснить эту сторону дѣла. Поэтому онъ написалъ къ Ѳеофилу братское письмо, въ которомъ просилъ его какъ-нибудь уладить дѣло съ огорченными иноками. Надменный Ѳеофилъ даже это письмо счелъ для себя оскорбленіемъ и отвѣтилъ на него «жестоко». Между тѣмъ, «долгіе братья», видя нерѣшительность св. Іоанна, сами обратились съ жалобой на александрійскаго патріарха къ императору и въ своей жалобѣ изложили цѣлый рядъ страшныхъ обвиненій противъ Ѳеофила, какъ человѣка въ высшей степени жестокаго и преступнаго. Дѣло принимало весьма непріятный для него оборотъ. Ему угрожалъ судъ, и если бы св. Іоаннъ согласился стать во главѣ этого суда, то Ѳеофилу не избѣгнуть бы кары правосудія. Но онъ, опасаясь смутъ и раскола въ церкви, уклонился отъ этого суда, хотя Ѳеофилу уже послано было формальное требованіе явиться къ отвѣту. Александрійскій патріархъ быстро понялъ положеніе дѣла и, раньше уже всею душей ненавидя св. Іоанна, теперь порѣшилъ излить на него свою злобу и низвергнуть его, чтобы, на мѣсто его поставивъ кого-нибудь изъ своихъ подручныхъ ставленниковъ, навсегда устранить самую возможность повторенія столь оскорбительныхъ для него требованій къ судебному отвѣту. И у него быстро составился планъ дѣйствія. Если Іоаннъ принялъ подъ свою защиту «долгихъ братьевъ», этихъ проклятыхъ еретиковъ, послѣдователей осужденнаго церковію Оригена, значитъ онъ и самъ оригeнистъ, и какъ послѣдователь еретика недостоинъ занимать престола столицы! И вотъ этотъ интриганъ, «умѣв/с. 76/шій хитро составляти лжу», началъ дѣйствовать въ этомъ направленіи съ изумительною ловкостью. Посредствомъ своихъ агентовъ усиливая ряды враговъ Іоанна въ столицѣ, онъ съумѣлъ даже возстановить противъ него такого знаменитаго и всѣми уважаемаго святителя, какъ св. Епифаній Кипрскій. Зная всю православную ревность этого святителя, который неутомимо боролся съ заблужденіями Оригена, Ѳеофилъ коварно внушилъ ему, что православію грозитъ страшная опасность, такъ какъ зловредная ересь Оригена проникла въ самое сердце церкви и возсѣла на константинопольскомъ престолѣ — въ лицѣ архіепископа Іоанна! Простосердечный старецъ-святитель пришелъ въ ужасъ и, не смотря на свой глубокопреклонный возрастъ, счелъ своею обязанностью отправиться въ Константинополь, чтобы искоренить ересь. Къ несчастью, онъ даже не счелъ нужнымъ подвергнуть дѣло обстоятельному разслѣдованію чрезъ братское собесѣдованіе съ Іоанномъ, а прямо считая его зараженнымъ ересью, даже не вступилъ въ обычное съ нимъ общеніе, отслужилъ литургію въ одной изъ находящихся неподалеку отъ столицы церквей и даже совершилъ рукоположеніе въ діакона, не испросивъ на то соизволенія мѣстнаго епископа, какъ это требовалось каноническими правилами. Принятый съ необычайными почестями при дворѣ со стороны императрицы, Епифаній поселился въ частномъ домѣ и, не сносясь съ Іоанномъ, порѣшилъ сразу при торжественномъ богослуженіи въ соборной церкви архіепископа совершить великое отлученіе надъ всѣми приверженцами Оригена, въ томъ числѣ прикровенно и надъ самимъ Іоанномъ. Видя все это, св. Іоаннъ скорбѣлъ душей и старался всячески успокоить старца, разъясняя ему, какъ неблагоразумно совершать столь великое дѣло, какъ отлученіе, не подвергнувъ тщательному соборному изслѣдованію самой основательности обвиненія. Епифаній дѣйствительно заколебался, тѣмъ болѣе, что отъ весьма многихъ онъ сталъ слышать совершенно иные отзывы объ Іоаннѣ, какъ человѣкѣ глубокой вѣры, великой добродѣтели и безпорочной жизни, и недоумѣвалъ, что же все это значитъ. Тогда на сцену выступила сама императрица и вновь настроила Епифанія противъ непріятнаго ей Іоанна. Уже раньше недовольная архіепископомъ за безпощадныя обличенія свѣт/с. 77/ской пустоты, порочности и алчности высшихъ классовъ столицы, она какъ разъ въ это время была особенно раздражена противъ него по случаю неудавшейся попытки ограбить одну беззащитную вдову. Позавидовавъ ея винограднику, Евдоксія, подобно нечестивой Іезавели, порѣшила овладѣть имъ, и дѣйствительно уже наложила на него руку; но вдова со слезами обратилась къ защитѣ архіепископа, и онъ, подобно Иліѣ, безстрашно выступилъ противъ алчности царицы, лично явился во дворецъ съ ходатайствомъ за обиженную вдовицу, и когда императрица, не внявъ его ходатайству, даже велѣла грубо удалить его изъ палаты, то святой Іоаннъ запретилъ ей доступъ въ церковь, а самъ произнесъ бесѣду объ Иліѣ и Іeзавели. Эта бесѣда произвела громадное впечатлѣніе на народъ, который не преминулъ истолковать ее въ томъ смыслѣ, что подъ Іезавелью разумѣется никто иная, какъ царица Евдоксія, и когда доносчики не преминули довести до свѣдѣнія императрицы, ярости ея не было предѣловъ. Она порѣшила уничтожить ненавистнаго ей Іоанна. Призвавъ къ себѣ Епифанія, она стала и лестью и угрозами убѣждать его, чтобы онъ принялъ какія-нибудь мѣры къ осужденію Іоанна какъ еретика и потому недостойнаго занимать архіепископскій престолъ. Когда Епифаній сталъ возражать ей, что не слѣдуетъ давать волю своему гнѣву и нужно предварительно изслѣдовать дѣло, то Евдоксія, внѣ себя отъ ярости и раздраженія, стала даже угрожать тѣмъ, что если онъ воспрепятствуетъ изгнанію Іоанна, то она сама отречется отъ христіанства, отворитъ всѣ языческія капища, совратитъ многихъ и причинитъ всевозможныя бѣдствія церкви. Епифаній подивился такой злобѣ царицы и, опасаясь, какъ бы она дѣйствительно не надѣлала бѣдъ, счелъ за лучшее уклониться отъ этого дѣла и безъ дальнѣйшаго разслѣдованія предмета отправился въ свою епархію, на пути въ которую и скончался.

За всѣми этими событіями зорко слѣдилъ Ѳеофилъ александрійскій и его агенты подкупомъ и наговорами усиливали и раздували вражду противъ Іоанна. Съ особеннымъ торжествомъ онъ видѣлъ, что во главѣ этой вражды стала сама императрица, которая для достиженія своихъ цѣлей не пренебрегала никакими средствами. Дворецъ ея сдѣлался открытымъ для всѣхъ вра/с. 78/говъ и клеветниковъ на святителя и въ ея палатахъ собирались всѣ тѣ великосвѣтскія Іезавели, которыя считали себя оскорбленными Іоанномъ, такъ безпощадно изобличавшимъ ихъ низкое лицемѣріе, наглую хищность, безумную роскошь и нравственную распущенность, и въ ихъ тайныхъ совѣщаніяхъ строились ковы противъ святителя и сочинялись самыя оскорбительныя для него клеветы и грязные навѣты. Обо всемъ этомъ зналъ и императоръ Аркадій. Лично онъ уважалъ и любилъ великаго святителя и въ душѣ горевалъ о вздымавшейся противъ него злобѣ. Но онъ былъ слабъ и нерѣшителенъ и, зная злой, неукротимый нравъ царицы, предпочиталъ молчать, какъ будто ничего не зная. Все это было на руку Ѳеофилу, и онъ, наконецъ убѣдившись въ томъ, что почва подготовлена, порѣшилъ отправиться въ Константинополь, но уже не какъ подсудимый, а какъ судія, порѣшившій такъ или иначе погубить ненавистнаго ему архіепископа. Въ этомъ убѣжденіи онъ окончательно утвердился, когда получилъ отъ самой Евдоксіи письмо, въ которомъ она просила его немедленно прибыть въ Константинополь и ничего не бояться. «Я, писала она, упрошу и царя о тебѣ и всѣмъ твоимъ противникамъ загражду уста, только немедленно приходи, собери возможно больше епископовъ, чтобы изгнать врага моего Іоанна». Теперь Ѳеофилъ могъ уже быть вполнѣ спокоенъ за успѣхъ своего дѣла и онъ отправился въ столицу — съ цѣлой флотиліей, нагруженной разными драгоцѣнностями: индійскими ароматами, великолѣпными плодами и овощами, многоцѣнными египетскими матеріями — шелковыми и златотканными, — и все это для того, чтобы блеснуть своимъ богатствомъ въ столицѣ и подарками подкупить въ свою пользу возможно больше вліятельныхъ лицъ. Съ своей флотиліей Ѳеофилъ прибылъ въ Константинополь въ августѣ 403 года и на пристани былъ восторженно встрѣченъ большой сворой своихъ агентовъ и подкупленнаго ими разнаго уличнаго сброда. Императоръ, узнавъ о его прибытіи, не хотѣлъ принять его, смотря на него какъ на подсудимаго; зато Евдоксія разсыпалась предъ нимъ въ знакахъ уваженія и, принимая его тайно въ своихъ палатахъ, торопила поскорѣе приступить къ дѣлу. По ея настоянію, Ѳеофилъ порѣшилъ созвать соборъ — для суда надъ Іоанномъ, и /с. 79/ такъ какъ въ столицѣ этотъ беззаконный судъ чинитъ было неудобно и небезопасно, то мѣстомъ его былъ избранъ Халкидонъ, находившійся по другую сторону пролива, на азіатскомъ берегу, тѣмъ болѣе, что и епископомъ Халкидона былъ нѣкій Киринъ, египтянинъ, соумышленникъ и даже родственникъ Ѳеофила. Такъ какъ у Ѳеофила наготовѣ былъ и необходимый для собора запасъ епископовъ, отчасти привезенныхъ имъ съ съ собою изъ Египта, а отчасти захваченныхъ по пути и прельщенныхъ подарками и во всякомъ случаѣ послушныхъ и преданныхъ ему, то дѣйствительно и открытъ былъ соборъ, въ загородномъ помѣщеніи, въ предмѣстьи Халкидона, извѣстномъ подъ названіемъ «При дубѣ».

Соборъ составился изъ 23 епископовъ, и это незаконное сборище, открывшее двери всѣмъ клеветникамъ и недоброжелателямъ Іоанна, начало производить судъ надъ святѣйшимъ архіепископомъ, златословеснымъ учителемъ вселенной! Выслушавъ показанія разныхъ проходимцевъ, отрѣшенныхъ отъ должности діаконовъ и разстриженныхъ монаховъ, изливавшихъ свою злобу на подвергшаго ихъ заслуженной карѣ святителя, соборъ составилъ обвинительный актъ въ 29 пунктовъ и потребовалъ отъ Іоанна, чтобы онъ явился для отвѣта. Іоаннъ съ горечью видѣлъ, что злоба его враговъ начала увѣнчиваться успѣхомъ, и простодушно удивлялся, какъ все это могло случиться и какъ Ѳеофилъ, самъ вызванный въ качествѣ обвиняемаго, успѣлъ такъ скоро измѣнить положеніе дѣла и самъ выступалъ обвинителемъ и судьей. Собравъ вокругъ себя преданныхъ ему епископовъ, въ числѣ сорока, онъ обратился къ нимъ съ трогательною рѣчью. «Молите Бога о мнѣ, братіе, говорилъ онъ, и если любите Христа, не отходите отъ церквей вашихъ; для меня уже приблизилось время бѣдъ, и принявъ много скорбей, я долженъ отойти изъ жизни сей. Вижу, что сатана, не вынося моего ученія, созвалъ уже противъ меня соборище. Но вы не скорбите обо мнѣ, но поминайте меня въ молитвахъ вашихъ». Эта глубокотрогательная рѣчь привела ихъ въ ужасъ и они заплакали. Утѣшивъ ихъ, Іоаннъ выработалъ планъ дѣйствія и полный сознанія своей правоты порѣшилъ не признавать законности и правоспособности придубскаго собора и, не смотря на неоднократный вызовъ его на этотъ соборъ въ качествѣ обвиняемаго, отказался явиться на него. /с. 80/ Разъяренные этимъ отказомъ, члены придубскаго собора даже избили посланныхъ имъ съ отвѣтомъ епископовъ и пресвитеровъ, ввергнувъ одного изъ нихъ въ желѣзныя кандалы, уже заготовленныя для Іоанна, и затѣмъ подкрѣпивъ себя новыми лжесвидѣтелями, продолжали заочно судить ни въ чемъ неповиннаго и чистаго сердцемъ святителя. А онъ въ то же время, засѣдая съ своимъ соборомъ, съ полнымъ спокойствіемъ смотрѣлъ въ лицо надвигавшейся на него бури бѣдствій и, вполнѣ сознавая свою невинность, говорилъ: «пусть пѣнится и ярится море, но камня оно не можетъ сокрушить; пусть вздымаются волны, но Іисусова корабля не могутъ потопить. Чего намъ бояться? Смерти ли? — Но мнѣ еже жити — Христосъ, и еже умрети — пріобрѣтеніе. Изгнанія ли бояться? — Но Господня есть земля и исполненіе ея! Бояться ли отнятія имѣній? — Но всѣмъ извѣстно, что мы ничего не принесли съ собой въ міръ, какъ ничего не можетъ и взять съ собою. Я ни нищенства не боюсь, ни богатства не желаю, ни смерти не страшусь; молю только объ одномъ, заключилъ онъ, чтобы вы преуспѣвали въ добромъ». Такія рѣчи могли вытекать только изъ сердца праведника, вся жизнь котораго сосредоточивалась во Христѣ, и для него безстрашны были всѣ ковы враговъ. Не имѣя возможности вызвать Іоанна на судъ, незаконное сборище порѣшило осудить его заочно, и дѣйствительно на основаніи всѣхъ выслушанныхъ клеветъ и обвиненій, оформленныхъ въ 32 пунктахъ, Іоаннъ былъ объявленъ достойнымъ низверженія и состоявшееся постановленіе было отправлено на утвержденіе императора. Малодушный императоръ, видя теперь предъ собою не только страшный для него нравъ злорадствующей царицы, но и цѣлое соборное опредѣленіе, и опасаясь, что ему угрожаетъ масса всякихъ хлопотъ и непріятностей въ случаѣ сопротивленія, порѣшилъ лучше пожертвовать святителемъ, и утвердивъ постановленіе, далъ приказъ объ удаленіи Іоанна. Уже отправлены были воины съ наказомъ взять его и отправить въ ссылку. Но лишь только слухъ объ этомъ разнесся по городу, какъ народъ заволновался и массами двинулся на защиту своего любимаго архипастыря. Угрожало кровопролитіе между народомъ и войскомъ. Тогда невинно осужденный праведникъ, же/с. 81/лая избѣгнуть безполезнаго смятенія и неповинныхъ жертвъ человѣческихъ страстей, самъ тайкомъ вышелъ изъ своего дома и отдалъ себя въ руки воинамъ, которые немедленно отвели его на пристань, посадили на корабль и отправили въ Пренетъ, близъ Никомидіи.

Все это случилось подъ покровомъ ночи, и когда на утро народъ узналъ, что его возлюбленный святитель, безстрашный проповѣдникъ правды, защитникъ сирыхъ, бѣдныхъ, труждающихся и обремененныхъ, златословесный Іоаннъ уже удаленъ и сосланъ, то въ столицѣ началось страшное смятеніе. По улицамъ начались схватки и буйства, во время которыхъ многіе были изувѣчены и даже убиты и городу угрожали разныя бѣдствія. Народъ заволновался какъ разъяренное море и повсюду — и въ церквахъ и на площадяхъ — только и было рѣчи, что о вопіющей неправдѣ состоявшагося надъ Іоанномъ суда. Среди толпы поднимались даже шумные голоса, требовавшіе, чтобы главный виновникъ этого горестнаго событія, Ѳеофилъ александрійскій былъ побитъ камнями, и это несомнѣнно и случилось бы, если бы онъ, узнавъ объ угрожающей ему опасности, тайно не выѣхалъ изъ столицы. Тогда не имѣя возможности излить свою ярость на Ѳеофила, народъ огромной массой двинулся къ дворцу и тамъ съ криками и рыданіями просилъ, чтобы ему возвращенъ былъ святитель Іоаннъ. Слыша эти угрожающіе крики, Евдоксія испугалась; но продолжала настаивать на своемъ, надѣясь, что пустые народные вопли пронесутся и смолкнутъ какъ вѣтеръ. Тѣмъ не менѣе сердце ея дрогнуло и она въ тайникѣ души уже начала раскаяваться во всемъ совершившемся. Когда она такимъ образомъ колебалась, вдругъ произошло страшное землетрясеніе, и особенно грозный ударъ потрясъ покой самой императрицы. Тогда она объята была ужасомъ и, увѣренная, что это гнѣвъ Божій, карающій ее за причиненное великому святителю оскорбленіе, бросилась въ ноги императору и стала умолять его отмѣнить свой приказъ и возвратить Іоанна. Получивъ согласіе императора, она немедленно собственноручно написала Іоанну письмо, въ которомъ, призывая его возвратиться въ столицу, всячески старалась оправдаться предъ нимъ, увѣряя его, что лично не имѣетъ противъ него ничего и введена была въ заблужденіе коварствомъ негодныхъ людей. Съ этимъ письмомъ и приказомъ императора гонцы поскакали во всѣ /с. 82/ стороны и сначала не знали, гдѣ искать святителя. Наконецъ царедворцу Врисону удалось напасть на слѣды его пребыванія въ Пренетѣ и онъ, найдя его тамъ, умолялъ святителя поскорѣе возвратиться въ городъ и успокоить до крайности перепуганную царицу. И великій святитель, забывъ о всѣхъ нанесенныхъ ему оскорбленіяхъ и со всепрощеніемъ праведника, возвратился въ городъ, гдѣ уже несмѣтныя массы народа и на берегу пролива, и на многочисленныхъ лодкахъ и судахъ, покрывшихъ весь Босфоръ, приготовились встрѣтить своего возлюбленнаго архипастыря. Іоаннъ сначала не хотѣлъ было вступать въ самый городъ, желая, чтобы предварительно созванъ былъ соборъ епископовъ, который отмѣнилъ бы состоявшееся надъ нимъ осужденіе придубскаго собора. Но народъ не хотѣлъ и слышать объ этихъ формальностяхъ и, почти силою взявъ Іоанна, въ торжественной процессіи, со всевозможными выраженіями радости и восторга, повелъ его прямо въ каѳедральный соборъ и поставилъ на томъ амвонѣ, съ котораго привыкъ услаждаться его златословесными бесѣдами и поученіями, и хотя св. Іоаннъ былъ до крайности утомленъ и подавленъ волновавшими его чувствами, однако произнесъ краткую, но сильную рѣчь, въ которой отъ глубины сердца возблагодарилъ Бога, благодѣющаго всѣмъ, и народъ за его преданность своему пастырю. Народъ ликовалъ и многіе плакали отъ радости, а темная свора его враговъ, видя этотъ неудержимый порывъ народной радости, поспѣшила разсѣяться и укрыться.

Святой Іоаннъ по милости Божіей возвращенный народною любовію на свой престолъ и оправданный отъ состоявшагося надъ нимъ осужденія новымъ соборомъ изъ 65 епископовъ, началъ попрежнему право править дѣлами церкви Христовой и изъ устъ его попрежнему полились сладостныя для слуха и сердца бесѣды и поученія. Водворился опять миръ, но къ несчастью не надолго. Это было лишь временное затишье передъ новой бурей и еще болѣе яростной. Хотя враги Іоанна присмирѣли, но въ сердцѣ своемъ они затаили еще болѣе смертельную вражду и злобу противъ него и ждали перваго удобнаго случая, чтобы вновь обрушиться на ненавистнаго имъ святителя, который не только своими обличительными бесѣдами, но еще болѣе своею праведною жизнью служилъ нестерпимымъ /с. 83/ укоромъ для всякой неправды, злобы и порочности. И первой зачинщицей бури опять выступила императрица Евдоксія, которая, оправившись отъ волненія и страха, вновь начала враждебно относиться къ архіепископу. При необузданности нрава царицы, не терпѣвшей ни малѣйшаго препятствія въ стремленіи къ ненасытному тщеславію, столкновеніе между нею и святителемъ не заставило себя долго ждать, и оно произошло чрезъ два мѣсяца по возвращеніи Златоуста на свой престолъ по слѣдующему случаю. Чувствуя, что она именно глава государства, а не малодушный и ничтожный Аркадій, Евдоксія заявила притязаніе на небывалую для императрицъ почесть — сооруженіе особой колонны, увѣнчанной серебрянымъ ея изображеніемъ, на самой важной площади столицы, около церкви св. Софіи. Это необузданное честолюбіе Евдоксіи возбудило даже негодованіе на западѣ и Гонорій счелъ своимъ долгомъ предостеречь своего брата Аркадія отъ подобнаго нарушенія древнихъ обычаевъ; но Евдоксія ничего не хотѣла знать, и колонна съ ея серебряной статуей на вершинѣ была поставлена при всевозможныхъ торжествахъ и ликованіяхъ. Вслѣдствіе близости колонны къ церкви, шумъ этихъ непристойныхъ торжествъ съ языческими церемоніями и плясками дѣлалъ невозможнымъ самое богослуженіе, и такъ какъ они продолжались нѣсколько дней, то святителю не могло не показаться все это явнымъ и даже намѣреннымъ оскорбленіемъ святыни. Сначала онъ хотѣлъ чрезъ префекта устранить это кощунство; но когда префектъ не оказалъ ему въ этомъ отношеніи никакого содѣйствія, то онъ произнесъ рѣзкую обличительную бесѣду, которую, по свидѣтельству историковъ, началъ знаменитыми словами: «Опять бѣснуется Иродіада, опясь мятется, опять рукоплещетъ и пляшетъ, опять главы Іоанновой ищетъ». Доносчики и враги Іоанна не преминули съ злорадствомъ довести объ этомъ до свѣдѣнія царицы, истолковавъ эти слова въ томъ смыслѣ, что въ нихъ она сравнивается съ Иродіадой, и Евдоксія пришла въ полное неистовство, съ плачемъ жаловалась царю на нанесенное ей оскорбленіе и требовала, чтобы вновь былъ созванъ соборъ для низверженія невыносимаго для нея іерарха. Къ Ѳеофилу полетѣли отъ нея письма, въ которыхъ она умоляла его вновь пріѣхать въ Константинополь и докончить низверженіе Іоанна. Тотъ, конечно, /с. 84/ радъ бы былъ исполнить просьбу царицы, такъ совпадавшую съ его собственнымъ желаніемъ; но полученный имъ раньше урокъ, когда онъ едва не побитъ былъ камнями отъ народа, заставилъ его быть поосторожнѣе, и онъ, не желая вновь подвергать себя опасности, отправилъ вмѣсто себя трехъ епископовъ — замѣстителей, снабдивъ ихъ необходимыми наставленіями, и между прочимъ канонами, на основаніи которыхъ можно было осудить Іоанна. Эти каноны были аріанскаго происхожденія, составлены были нѣкогда аріанами на Аѳанасія Великаго и слѣдовательно не имѣли силы для православной церкви; но такъ какъ въ нихъ заключалось одно постановленіе, весьма пригодное въ данномъ случаѣ, именно, что епископъ, разъ низвергнутый соборомъ, не можетъ вновь занимать престола безъ отмѣны прежняго постановленія другимъ большимъ соборомъ, то Ѳеофилъ ничтоже сумняся и настаивалъ на примѣненіи этого правила къ Іоанну, который-де вновь занялъ свой престолъ просто по распоряженію царя и воли народа, безъ правильнаго соборнаго опредѣленія. Соборъ дѣйствительно опять составился почти изъ тѣхъ же епископовъ, которые засѣдали и «При дубѣ», и конечно произнесъ новое осужденіе на Іоанна, обвиняя его именно въ нарушеніи указаннаго канона. Осужденіе это было вдвойнѣ незаконно, потому что въ данномъ случаѣ канонъ, составленный еретиками съ явно злонамѣренною цѣлію — погубить великаго поборника православія, былъ непримѣнимъ и потому, что въ дѣйствительности Іоаннъ по возвращеніи изъ ссылки былъ оправданъ отъ осужденія его придубскимъ соборомъ со стороны большаго собора, состоявшаго изъ 65 епископовъ; но злоба враговъ не признавала никакихъ доводовъ, и Іоаннъ былъ объявленъ низвергнутымъ и это постановленіе утверждено императоромъ.

Такимъ образомъ надъ главою многострадальнаго Іоанна опять разразилась громовая туча: онъ опять былъ въ опалѣ и изверженъ изъ своего сана. Наученный горькимъ опытомъ изъ прежняго случая, императоръ однако опасался теперь прибѣгать къ насилію надъ низвергнутымъ святителемъ и хотѣлъ заставить его удалиться добровольно, стараясь при всякомъ случаѣ доказывать ему, что онъ больше не архіепископъ и незаконно занимаетъ престолъ. Такъ въ праздникъ Рождества Христова 403 года императоръ не хотѣлъ принять отъ него /с. 85/ св. причастія. Въ такомъ неопредѣленномъ положеніи дѣло оставалось до самой Пасхи. Наконецъ царь, наущаемый Евдоксіей, которая не давала ему покоя, пока еще оставался на своемъ престолѣ ненавистный ей святитель, порѣшилъ къ свѣтлому празднику Христову совсѣмъ удалить Іоанна и послалъ ему приказъ оставить церковь. Св. Іоаннъ, исполненный сознанія своей правоты и пастырскаго долга, отвѣчалъ, что онъ не оставитъ церкви, которая ввѣрена ему Христомъ Спасителемъ, чтобы не понести отвѣта за самовольное оставленіе ея. Пусть изгонятъ его силою, и тогда на него не падетъ вина эта. Царь заколебался отъ такой стойкости святителя; но видя надъ собою неумолимую тираннію Евдоксіи, порѣшилъ такъ или иначе покончить съ этимъ тяжелымъ дѣломъ. Придворному сановнику Марину поручено было силою удалитъ Іоанна изъ церкви, гдѣ онъ уже готовился совершить св. крещеніе надъ 3000 оглашенныхъ. Сановникъ исполнилъ приказъ съ полицейскою точностью, и свѣтлый праздникъ былъ омраченъ безобразными сценами дикаго насилія (16 апр. 404 г.). Силою ворвавшись въ церковь, полуварварскіе воины, подъ начальствомъ язычника Луція, начали безпощадно громить все, предаваясь всякимъ буйствамъ и грабежу. Тѣ, кто пытались защитить святителя, были избиты, духовенство выгнано изъ храма и даже полураздѣтые оглашенные, уже приготовившіеся для крещенія, выгнаны были на улицу, евхаристія осквернена и священные сосуды ограблены. Мерзость запустѣнія водворилась на мѣстѣ святѣ, и до глубины души огорченный святитель былъ заключенъ въ патріаршемъ домѣ, гдѣ онъ и оставался еще два мѣсяца подъ домашнимъ арестомъ. Положеніе его съ каждымъ днемъ становилось все тяжелѣе и онъ находилъ себѣ единственное утѣшеніе въ молитвѣ, да въ обществѣ близкихъ ему лицъ, среди которыхъ истиннымъ ангеломъ хранителемъ для него была благочестивая діаконисса Олимпіада. Ища себѣ защиты отъ злобы враговъ, Іоаннъ въ это время обращался съ письмами къ вліятельнымъ епископамъ запада — къ папѣ Иннокентію I и архіепископамъ Венерію медіоланскому и Хроматію аквилейскому. Эти іерархи глубоко сочувствовали константинопольскому святителю, ужасались силѣ злобы его враговъ, но помочь были не въ состояніи. Медлительность дѣла между тѣмъ все болѣе ожесточала его смертельныхъ враговъ, и вокругъ патріар/с. 86/шаго дома стали появляться подозрительныя и темныя личности, которыя прямо покушались на жизнь святителя. У воротъ патріаршаго дома былъ схваченъ вѣрнымъ Іоанну народомъ одинъ мнимо-бѣсноватый, у котораго оказался спрятаннымъ кинжалъ, припасенный съ преступною цѣлію. Въ другой разъ обратилъ на себя вниманіе какой-то рабъ, который въ необычномъ волненіи и торопливо пробирался къ патріаршему дому. Заподозривъ его въ зломъ умыслѣ, кто-то задержалъ его и спросилъ, что онъ такъ торопится, а тотъ ничего не отвѣчая ударилъ его кинжаломъ. При видѣ этого другой вскрикнулъ отъ ужаса, а онъ и его ударилъ кинжаломъ, а потомъ и третьяго, подвернувшагося подъ руку. Поднялись крики и вопли, а рабъ бросился бѣжать, размахивая окровавленнымъ кинжаломъ и отбиваясь отъ гнавшагося за нимъ народа. Въ одномъ мѣстѣ его хотѣлъ перенять человѣкъ, только что вышедшій изъ общественной бани, но былъ замертво пораженъ кинжаломъ. Когда наконецъ этотъ разъяренный звѣрь былъ схваченъ, то сознался, что былъ подкупленъ за пятьдесятъ золотыхъ убить Іоанна. Послѣ этого несчастнаго случая народъ сталъ неотступно охранять домъ своего гонимаго архипастыря и среди него начались волненія, которыя угрожали страшными ужасами и мятежами. Тогда, чтобы предупредить напрасное кровопролитіе, смиренный святитель порѣшилъ, какъ и въ первый разъ, добровольно отдать себя въ руки свѣтской власти. Созвавъ въ послѣдній разъ всѣхъ своихъ приближенныхъ, онъ убѣдилъ ихъ быть твердыми въ православной вѣрѣ и далъ имъ послѣднее цѣлованіе. Прощаніе было глубоко трогательное. Всѣ плакали горькими слезами; плакалъ и самъ святитель. И затѣмъ, положившись на Промыслъ Божій, безъ воли Котораго не падетъ волосъ съ головы, святитель малыми дверьми вышелъ изъ дома и незамѣтно направился къ морю, гдѣ его взяли воины и, посадивъ въ лодку, перевезли въ Виѳинію.

Узнавъ объ этомъ, всѣ враги возликовали, но радость ихъ омрачена была страшными бѣдствіями. Въ самой патріаршей церкви неизвѣстно отъ какой причины вспыхнулъ пожаръ: раздуваемая вѣтромъ, огненная стихія высоко поднялась къ небу и, на подобіе радуги изогнувъ свой всепожирающій исполинскій языкъ, зажгла палату сената. Пожаръ превратился въ огнен/с. 87/ное море и истребилъ множество лучшихъ зданій столицы. Всѣ объяты были ужасомъ и невольно видѣли въ этомъ бѣдствіи страшный гнѣвъ Божій въ возмездіе за страданія праведника. Но ожесточенные враги святителя и тутъ нашлись и стали распространять молву, что пожаръ произошелъ отъ злонамѣреннаго поджога единомышленниковъ Іоанна. Многіе изъ близкихъ къ нему лицъ поэтому были арестованы градоначальникомъ, который какъ язычникъ жестоко пыталъ мнимыхъ виновниковъ, такъ что многіе даже умерли подъ пытками, хотя причина пожара такъ и осталась невыясненной. На архіепископскій престолъ возведенъ былъ престарѣлый братъ Нектарія Арсакій, а оставшіеся вѣрными истинному архипастырю заклеймены были кличкой «іоаннитовъ» и подвергались всевозможнымъ гоненіямъ, конфискаціи имѣній и ссылкамъ, пока подобныя жестокости не подавили всѣхъ страхомъ, принудивъ къ покорности и безмолвію.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Св. Іоаннъ Златоустъ въ заточеніи и его блаженная кончина (404-407 гг.).

Такимъ образомъ неправда восторжествовала, нечестивые гонители праздновали побѣду, а величайшій праведникъ, истинно великій свѣтильникъ для грѣшнаго міра былъ оскорбленъ и изгнанъ. Но торжество это было лишь внѣшнее и призрачное. Дѣйствительной побѣдительницей всегда бываетъ правда, и хотя бы она была гонима и попираема, хотя бы была увѣнчана терновымъ вѣнцомъ и вознесена на позорный крестъ, ея побѣднаго лика не могутъ омрачить никакія мученія и казни и она восторжествуетъ надъ своими мнимыми побѣдителями. «Блаженны изгнанные за правду; ибо ихъ есть царство небесное». А кому принадлежитъ царство небесное, тому принадлежитъ и побѣда, потому что оно только и есть цѣль всѣхъ стремленій и высшихъ домогательствъ человѣческой души. Кто не достоинъ царства небеснаго, тотъ есть несчастнѣйшій изъ несчастныхъ, погубилъ свою земную жизнь, и хотя бы видимо торжествовалъ побѣду, въ дѣйствительности есть /с. 88/ побѣжденный, повергнутый въ прахъ и уничтоженный. Все это и оправдалось на послѣдующей судьбѣ какъ самого великаго угодника Божія Іоанна, такъ и на его жестокихъ гонителяхъ.

Изгнавъ великаго святителя изъ столицы и такимъ образомъ достигнувъ желанной цѣли своихъ злобныхъ домогательствъ, императрица Евдоксія однако еще не успокоилась и старалась о томъ, чтобы поскорѣе уничтожить самые слѣды существованія Іоанна. Даже и въ заточеніи, въ качествѣ безпомощнаго узника, Іоаннъ все еще страшенъ былъ для нея и въ ея преступной совѣсти все еще гремѣли обличительныя слова: «опять бѣснуется Иродіада, опять мятется, опять пляшетъ и рукоплещетъ, опять главы Іоанновой ищетъ». Одно воспоминаніе объ этихъ словахъ приводило ее въ злобное неистовство, и она дѣйствительно продолжала искать главы Іоанновой. Она не преминула дать воинамъ, отправлявшимъ его въ заточеніе, строгій наказъ, чтобы они обращались со своимъ узникомъ возможно жесточе и всячески оскорбляли его, и это съ тою цѣлію, «дабы умеръ скорѣе». Такова сатанинская жестокость этой своенравной женщины! Варварскіе воины конечно были рады стараться и причиняли великому праведнику всевозможныя оскорбленія, стараясь всячески отравлять ему жизнь. Посадивъ его на голую спину лошака, они съ жестокою поспѣшностью гнали животное, дѣлая въ одинъ день такіе переходы, какіе слѣдовало бы сдѣлать только въ два или три дня. Не давая ему ни малѣйшаго отдыха днемъ, они и на ночь останавливались въ грязныхъ гостинницахъ, иногда въ еврейскихъ корчмахъ, а иногда и прямо въ блудныхъ домахъ, совершая при немъ всевозможныя гнусности. Въ церковь нигдѣ не позволяли ему входить, и когда онъ заявлялъ желаніе объ этомъ, то его подвергали всякимъ ругательствамъ и оскорбленіямъ и томили голодомъ, отнимая положенный ему паекъ. Таковъ-то былъ крестный путь великаго угодника Божія, направлявшагося къ мѣсту своего заточенія. Но оскорбленія ему причиняли не одни только грубые варвары — воины. Когда случалось имъ проходить чрезъ города, гдѣ жили друзья Ѳеофила александрійскаго и слѣдовательно ожесточенные враги Іоанна, то и эти недостойные пастыри всячески старались излить свою злобу на страдальцѣ; нѣкоторые совсѣмъ не впускали его въ городъ, а другіе даже по/с. 89/ощряли воиновъ поступать съ нимъ возможно жесточе. Одинъ изъ его смертельныхъ враговъ, епископъ Кесаріи Каппадокійской, нѣкій Фаретрій, позорившій славную каѳедру Василія Великаго тѣмъ, что его главнымъ занятіемъ была псовая охота на зайцевъ, едва не погубилъ его жизни. Съ притворнымъ гостепріимствомъ отведя для него особый домъ, Фаретрій подговорилъ монаховъ произвесть на этотъ домъ нападеніе, и святитель, спасаясь отъ ярости этихъ негодныхъ людей, долженъ былъ ночью бѣжать изъ города, пробираясь по ухабистымъ горнымъ тропамъ. Мулъ подъ нимъ при этомъ споткнулся и страдалецъ, упавъ съ него, получилъ такой сильный ушибъ, что долго пролежалъ въ опасномъ для жизни обморокѣ. Положеніе страдальца было бы ужаснымъ, если бы онъ не носилъ въ своей собственной душѣ источника той неизреченной радости, которой никто не можетъ отнять въ этомъ мірѣ и которая нерѣдко прорывалась наружу, когда святитель, въ безграничномъ упованіи на всевидящій и благоустрояющій Промыслъ Божій, неоднократно говорилъ: «слава Богу за все». Не малымъ утѣшеніемъ для него было и то, что по мѣстамъ его встрѣчали съ глубочайшимъ сочувствіемъ какъ епископы, такъ и народъ, и проливали о немъ горячія слезы. Особенно трогательно было зрѣлище въ Таврокиликіи, гдѣ на встрѣчу ему вышло множество дѣвственницъ, которыя или слышали когда-то его златословесныя бесѣды или, по крайней мѣрѣ, читали его великія творенія о дѣвствѣ, сдѣлавшіяся вѣчнымъ источникомъ назиданія и ободренія для всѣхъ подвижницъ этого рода. Увидѣвъ великаго святителя, ведомаго въ заточеніе, онѣ огласили воздухъ громкимъ плачемъ и, проливая горькія слезы, вопили: «лучше бы было, дабы солнце угасло, нежели уста Іоанновы умолкли». Это зрѣлище до глубины души тронуло страдальца и онъ плакалъ и самъ, находя себѣ въ то же время великое утѣшеніе въ столь искреннемъ и глубокомъ сочувствіи даже со стороны тѣхъ, которыхъ онъ никогда раньше не видѣлъ и не имѣлъ о нихъ никакого попеченія.

Мѣстомъ ссылки для св. Іоанна назначена была отдаленная и бѣдная деревня Кукузъ въ Малой Арменіи, терявшаяся въ одной изъ глухихъ долинъ дикаго Тавра, гдѣ гнѣздилось разбойничье племя исаврійцевъ, которые то и дѣло совершали набѣги на окружающія /с. 90/ селенія, производя грабежи и убійства. Въ этой живой могилѣ и долженъ былъ проживать бывшій патріархъ столичнаго города. Враги его могли бы наконецъ успокоиться, если бы гнѣвъ Божій и возмущенная совѣсть не явились грозной карой для нихъ за совершенную ими неправду. Слухъ о совершившемся въ Константинополѣ насиліи возмутилъ всѣхъ даже на далекомъ западѣ. Папа Иннокентій I, узнавъ о подробностяхъ дѣла, сообщилъ обо всемъ императору Гонорію и просилъ его ходатайствовать предъ своимъ братомъ, которому съ своей стороны написалъ сильное и трогательное письмо. «Кровь брата моего Іоанна, писалъ онъ, вопіетъ къ Богу на тебя, царь, какъ въ древности кровь Авеля праведнаго вопіяла на братоубійцу Каина, и она будетъ отомщена, потому что ты во время мира воздвигъ гоненіе на церковь Божію, изгналъ ея истиннаго пастыря, изгнавъ вмѣстѣ съ тѣмъ и Христа, а стадо вручилъ не пастырямъ, а наемникамъ». Гонорій съ своей стороны также писалъ брату, укоряя его въ неразумной жестокости, и отправилъ посольство для разслѣдованія дѣла. Но Аркадій, считая уже дѣло непоправимымъ и главнѣе всего опасаясь злого нрава Евдоксіи, перешелъ, какъ это обыкновенно бываетъ съ слабыми натурами, отъ малодушія къ дерзости, и отнесся къ посольству своего брата съ оскорбительнымъ пренебреженіемъ, хотя въ душѣ и терзался сознаніемъ допущенной имъ неправоты. Между тѣмъ праведный гнѣвъ Божій началъ производить должное воздаяніе всѣмъ совершителямъ зла. Въ сентябрѣ 404 года надъ Константинополемъ разразилась страшная буря съ градомъ чудовищной величины, который въ одинъ мигъ истребилъ жатвы и сады. Вмѣстѣ съ тѣмъ раздавались глухіе подземные удары и мать-земля стонала и колыхалась подъ ногами нечестивцевъ, какъ бы не вынося совершившагося позора. 6 октября того же года отозвана была къ судилищу Бога живаго и сама императрица Евдоксія. Жаждая смерти великаго праведника, она сама скорѣе подверглась смерти и умерла въ мучительныхъ страданіяхъ отъ родовъ. За нею съ изумительною быстротою понесли заслуженную кару и другіе изъ главныхъ злоумышленниковъ и враговъ угодника Божія. Такъ епископъ Киринъ Халкидонскій, одинъ изъ главныхъ дѣятелей печальнаго собора «При дубѣ», подвергся страшной болѣзни отъ разбереженной ему мозоли, на которую не/с. 91/чаянно наступилъ епископъ Маруѳа: у него сгнили ноги, и не смотря на то, что неоднократно совершалась ампутація, онъ умеръ отъ Антонова огня. Одинъ изъ враговъ святителя получилъ смертельный ушибъ при паденіи съ лошади, другой умеръ отъ гнойной водянки, третій отъ рака на языкѣ, заставившаго его сознаться въ тяготѣвшемъ на его душѣ мрачномъ преступленіи. Ѳеофилъ александрійскій, временно избѣгнувъ суда человѣческаго, также впослѣдствіи не избѣгъ суда Божія. Отъ крайняго напряженія въ своихъ злобныхъ ухищреніяхъ онъ помѣшался и умеръ скоропостижно — отъ паралича. Если не тѣлесно, то еще болѣе душевно терзался и злополучный императоръ Аркадій, который, освободившись наконецъ отъ невыносимой тиранніи своей злонравной супруги, хотѣлъ найти себѣ облегченіе отъ сердечной туги въ молитвахъ пустынниковъ. Но когда онъ обратился съ просьбою помолиться за него къ знаменитому синайскому отшельнику Нилу, то отшельникъ съ истинною твердостью и дерзновеніемъ древнихъ пророковъ отписалъ ему: «По какому праву желаешь ты, чтобы царствующій градъ избавленъ былъ отъ опустошающихъ его землетрясеній, когда въ немъ совершаются такія преступленія, нечестіе съ неслыханною наглостью возводится въ законъ, и когда изъ него изгнанъ столпъ церкви, свѣтило истины, труба Христова, блаженный епископъ Іоаннъ? Какъ можешь ты желать, чтобы я согласился молиться объ этомъ злосчастномъ городѣ, потрясенномъ всесокрушающимъ гнѣвомъ небесъ, когда я изнываю отъ скорби, потрясенъ духомъ и когда мое сердце разрывается отъ злодѣяній, совершенныхъ на твоихъ глазахъ противъ всѣхъ законовъ» [30]?

Такъ праведный гнѣвъ Божій каралъ дѣлателей зла, и они, думая праздновать свою побѣду, въ дѣйствительности несли страшное пораженіе, терзаясь и душей и тѣломъ. А въ это самое время великій угодникъ Божій, державшійся того христіанскаго убѣжденія, что «Господня земля и исполненіе ея», нашелъ себѣ успокоеніе и даже радость въ самомъ Кукузѣ, который своею удаленностью отъ суеты грѣшнаго міра какъ бы вновь возвратилъ его къ пустынножительству, столь сладостному для его утомленнаго невзгодами духа. Тамъ у него нашлись и почитатели въ лицѣ мѣстнаго епископа Адел/с. 92/фія и именитаго жителя деревни Діоскора, который предоставилъ въ распоряженіе святителя свой домъ и заботился о всѣхъ его нуждахъ. Не забыли его и старые друзья, и многіе изъ нихъ приходили посѣтить его въ заточеніи даже изъ Константинополя и Антіохіи. Особенно сочувственно отозвались антіохійцы, эти возлюбленнѣйшія его духовныя дѣти, которыхъ онъ болѣе всего любилъ и для блага, которыхъ болѣе всего потрудился. Когда слухъ о заточеніи св. Іоанна дошелъ до Антіохіи, то изъ нея потянулись въ Кукузъ цѣлые караваны поклонниковъ и почитателей, такъ что ничтожная армянская деревня сдѣлалась для нихъ какъ бы мѣстомъ благочестиваго паломничества. Не даромъ озлобленные враги святителя съ ярою завистью говорили: «Вся Антіохія въ Кукузѣ!» И самъ святитель не забывалъ своихъ прежнихъ друзей и духовныхъ чадъ. Онъ велъ съ ними оживленную переписку, и особенно съ благочестивой діакониссой Олимпіадой, сохранившіяся до насъ письма къ которой дышатъ глубокохристіанскою любовію святителя и отца церкви, не перестававшаго и въ своемъ заточеніи пещись о духовномъ благѣ своихъ чадъ. Переписывался онъ и со многими епископами какъ восточными, такъ и западными, и въ этихъ письмахъ оставался все тѣмъ же великимъ святителемъ, который, какъ бы забывъ о своемъ собственномъ печальномъ положеніи, продолжалъ заботиться о благѣ и преуспѣяніи церкви Христовой. Мало того, онъ не оставлялъ и своей завѣтной мечты — возможно шире распространять царство Божіе среди сидящихъ во тьмѣ и сѣни смертной. Самъ находясь въ заточеніи, онъ подобно апостолу Павлу, во время его нахожденія въ узахъ, продолжалъ заботиться о спасеніи другихъ, и вновь обращалъ свои взоры къ Финикіи, гдѣ такъ много уже сдѣлалъ для разогнанія языческой тьмы. Онъ заботился о снаряженіи туда новой миссіи, старался утверждать уже ранѣе основанныя тамъ церкви. Неподалеку отъ него находилась Персія, которая первоначально представляла весьма благопріятную почву для распространенія Евангелія, но въ это время христіане стали тамъ подвергаться ожесточеннымъ гоненіямъ, какъ враги государства. Многіе христіане кровію запечатлѣли свою преданность вѣрѣ, и положеніе всѣхъ было угнетенное. И вотъ великій святитель пришелъ на помощь и къ этимъ угнетеннымъ христіанамъ и своею апостольскою рев/с. 93/ностью поддержалъ христіанство и въ этой странѣ. Но болѣе всего его занимала мысль о просвѣщеніи свѣтомъ евангельской истины полуварварскихъ готовъ, эту молодую силу, которая въ своемъ непросвѣщенномъ состояніи представляла грозу для христіанскаго цивилизованнаго міра, а съ принятіемъ православной вѣры могла бы обновить дряхлѣвшій греко-римскій міръ. Такимъ образомъ ничтожная армянская деревня, о которой раньше едва ли кому было извѣстно, теперь сдѣлалась средоточіемъ апостольства, лучи котораго распространялись далеко — во всѣ страны свѣта, и все это потому, что въ этой деревнѣ заточено было великое духовное свѣтило міра, свѣтившее не заимствованнымъ, а своимъ собственнымъ духовнымъ свѣтомъ.

Когда такимъ образомъ низложенный и униженный всячески патріархъ и въ своемъ далекомъ заточеніи продолжалъ оставаться все тѣмъ же свѣтиломъ міру, какимъ онъ былъ въ Антіохіи и Константинополѣ, и когда жалкая деревня Кукузъ угрожала затьмить самый Константинополь, все это стало до крайности безпокоить тѣхъ, кому возвышеніе Іоанна было равносильно ихъ собственному посрамленію. Всѣ уцѣлѣвшіе отъ праведной кары Божіей и оправившіеся отъ страховъ враги его (а ихъ еще было много) вновь пришли въ движеніе и стали замышлять новые ковы противъ низверженнаго ими святителя. Они думали, что онъ уже умеръ для нихъ, а между тѣмъ онъ оказывался живъ и начиналъ сосредоточивать на себѣ глаза всего христіанскаго міра. «Смотрите, переговаривались они между собой, какъ этотъ мертвецъ становится опаснымъ для живыхъ и своихъ побѣдителей». Имъ уже мерещился страшный призракъ, какъ бы Іоаннъ вновь не возвратился на константинопольскій престолъ, гдѣ онъ, по ихъ мнѣнію, должнымъ образомъ расправился бы съ своими врагами. И это казалось тѣмъ естественнѣе, что слабый преемникъ его Арсакій вскорѣ померъ. Нужно принять мѣры, чтобы поскорѣе похоронить его. И дѣйствительно они приняли всѣ мѣры къ тому. Пущены были въ ходъ всѣ обычныя въ такихъ случаяхъ интриги и подходы для того, чтобы разрушить столь опасное для нихъ гнѣздо, какимъ сдѣлалась деревня Кукузъ. И вотъ они добились того, что приказано было удалить оттуда Іоанна и перевесть въ новое мѣсто заточенія — въ Пиѳіунтъ. Это былъ самый отдаленный городъ имперіи, /с. 94/ лежавшій между Понтомъ и Колхидой, на берегу Чернаго моря, въ странѣ дикой и пустынной, почти всецѣло предоставленной варварамъ. Приказъ былъ данъ внезапно (въ іюнѣ 407 г.), съ запрещеніемъ всякой отсрочки. И вотъ воины грубо схватили великаго святителя и, не давъ ему хорошенько проститься съ жителями сдѣлавшейся дорогой его сердцу деревни Кукузъ, повлекли его вновь въ далекій, трудный и неизвѣстный путь. Святой Іоаннъ былъ уже до крайности ослабленъ невзгодами и болѣзнями, ускорившими для него наступленіе старческой немощи, и потому это новое ужасное путешествіе подъ конвоемъ грубыхъ воиновъ, которымъ было приказано обращаться съ нимъ жестоко и безпощадно, было уже ему не подъ силу. Духомъ онъ попрежнему былъ бодръ, непоколебимъ въ своемъ упованіи на Промыслъ Божій и съ безграничною покорностью волѣ Божіей безъ всякаго опасенія готовъ былъ переселиться и въ новое мѣсто его заточенія — оставаясь все при томъ же убѣжденіи, что «Господня есть земля и исполненіе ея», и никакія страданія не могли исторгнуть какого-либо ропота или жалобы изъ надорванной груди того, уста котораго привыкли повторять: «слава Богу за все»; но тѣло его было уже дряхло и немощно, и потому, когда жестокіе воины, исполняя приказъ своихъ безчеловѣчныхъ начальниковъ, заставляли великаго угодника Божія то съ обнаженной головой идти по каменистой дорогѣ подъ палящими, жгучими лучами солнца, то дрогнуть подъ проливными дождями, страдалецъ не выдержалъ. Силы его стали быстро падать, и когда послѣ трехъ мѣсяцевъ безпрерывнаго пути воины прибыли съ своимъ узникомъ въ Команы, въ Понтѣ, и по своему обычаю, не останавливаясь въ самомъ городѣ, сдѣлали привалъ съ нимъ за городомъ, близъ церкви св. Василиска, то святитель Іоаннъ совсѣмъ ослабѣлъ и не могъ уже двигаться. Ночью ему было видѣніе: явился самъ св. Василискъ (епископъ, замученный при Максиминѣ) и сказалъ ему: «Мужайся, мой братъ Іоаннъ, завтра мы будемъ вмѣстѣ!» Съ наступленіемъ утра святитель, чувствуя полное изнеможеніе, просилъ воиновъ, чтобы они хоть на нѣсколько часовъ отложили путешествіе; но они грубо отказали ему въ этомъ и съ жестокостью поволокли его дальше, и только уже убѣдившись, что онъ находится при послѣднемъ издыханіи, вернулись назадъ /с. 95/ къ церкви св. Василиска. Тогда, напрягнувъ всѣ свои силы, страдалецъ вошелъ въ церковь и, испросивъ себѣ полное церковное одѣяніе, облачился въ него, а дорожныя одежды роздалъ присутствующимъ. Совершивъ бож. литургію, онъ затѣмъ причастился св. Таинъ и потомъ нѣсколько времени молился пламенно и громкимъ голосомъ. Но вотъ голосъ его началъ все болѣе и болѣе ослабѣвать. Съ удивленіемъ и благоговѣніемъ приступили къ нему присутствовавшіе и, поддерживая его клонившееся внизъ тѣло, слышали, какъ уста его едва внятно лепетали: «Слава Богу за все». Осѣнивъ себя затѣмъ крестнымъ знаменіемъ, великій угодникъ Божій простеръ свои ноги и сказавъ: аминь! предалъ духъ свой Богу [31].

Это было 14 сентября 407 года [32]. Ему было 60 лѣтъ отъ роду — вѣкъ не великій, и изъ него онъ въ теченіе шести съ половиной лѣтъ былъ архіепископомъ, а три года и три мѣсяца провелъ въ заточеніи.

Слава великаго святителя была такъ велика, что вѣсть о его кончинѣ быстро разнеслась по всѣмъ окрестностямъ, и отовсюду собрались во множествѣ и священники, и дѣвственницы, и отшельники, а за ними и несмѣтныя массы народа, и всѣ съ благоговѣніемъ тѣснились ко гробу почившаго владыки, чтобы хоть разъ взглянуть въ ликъ угодника Божія и поклониться его праху. Прахъ его съ торжествомъ погребенъ былъ въ церкви, рядомъ съ мощами священномученика Василиска, наканунѣ призвавшаго его къ себѣ — для пребыванія вмѣстѣ не только подъ сводами земной церкви, но и въ свѣтозарномъ царствѣ славы неизреченной. Когда вѣсть о кончинѣ златословеснаго учителя дошла до Антіохіи и Константинополя, то и тамъ она повергла всѣхъ въ неописанное горе. Народъ громко рыдалъ и проклиналъ тѣхъ, кто погубилъ великаго святителя, и всѣ, близко знавшіе его, восторженно разсказывали о великихъ дѣлахъ его милосердія, о его святой жизни и о его дивномъ, златословесномъ ученіи. Впослѣдствіи, когда злоба смертельныхъ враговъ смолкла предъ гробомъ почившаго святителя, именно при императорѣ Ѳеодосіѣ и, мощи его были торжественно перенесены въ Константинополь (438 г.) и такимъ образомъ прахъ /с. 96/ былъ водворенъ въ той самой церкви св. Апостоловъ, изъ которой нѣкогда былъ съ позоромъ изгнанъ живой носитель его — архіепископъ Іоаннъ.



Вотъ въ краткихъ чертахъ жизнь того великаго и вселенскаго учителя церкви, св. Іоанна Златоуста, творенія котораго въ полномъ ихъ собраніи предлагаются благочестивому русскому православному народу. Дивна и необычайна была его жизнь, исполненная подвиговъ и страданій. Въ этомъ отношеніи онъ навсегда сдѣлался блистательнымъ образцомъ христіанскаго самоотверженія, терпѣнія и покорности волѣ Божіей. Тяжелъ и скорбенъ былъ его жизненный путь, но онъ въ то же время озаренъ былъ и лучами той радости неизреченной, которая даже во мракѣ земныхъ невзгодъ и страданій уже предвкушаетъ сладость небеснаго блаженства. Такимъ же тяжелымъ и скорбнымъ бываетъ жизненный путь и всѣхъ истинныхъ христіанъ, которымъ Самъ ихъ Божественный Учитель сказалъ: «въ мірѣ будете имѣть скорбь» [33]. Но всѣмъ имъ открытъ также и доступъ къ источнику той радости неизреченной, которую испытывалъ св. Іоаннъ среди своихъ ужасныхъ страданій. И тайну этого духовнаго счастья онъ раскрылъ въ своихъ дивныхъ твореніяхъ, съ благоговѣйнымъ вниманіемъ читая которыя, всякій христіанинъ постигнетъ истинный смыслъ жизни и вмѣстѣ съ нимъ будетъ отъ полноты сердца повторять:

Слава Богу за все. Аминь.

А. Лопухинъ.       

Примѣчанія:
[1] Дѣян. Апост. XI, 26.
[2] См. похвальное слово св. мученикамъ Іувентину и Максимину. Въ новомъ русскомъ изданія войдетъ во II-й томъ.
[3] Сoзом. VIII, с. 2.
[4] Этого Василія не нужно смѣшивать съ св. Василіемъ Великимъ Кесарійскимъ, который былъ гораздо старше Іоанна и занималъ уже высокое мѣсто, когда послѣдній былъ еще отрокомъ. См. объ этомъ въ исключительномъ сообщеніи къ «Житію св. Іоанна Златоустаго» въ Четіи-Минеѣ подъ 13-мъ ноября.
[5] Увѣщанія къ Ѳеодору падшему, написанныя около 369 или 370 года.
[6] Хотя формально этотъ титулъ признанъ былъ за Іоанномъ лишь гораздо позже (на Халкид. соборѣ V вѣка), но въ смыслѣ народнаго названія онъ могъ прилагаться уже гораздо раньше, именно во время его пресвитерства въ Антіохіи и преданіе въ данномъ случаѣ имѣетъ всѣ признаки исторической достовѣрности.
[7] Антіохія отстоитъ отъ Константинополя не менѣе какъ на 1,200 верстъ.
[8] Бесѣда на Галат. II, 11, п. 1.
[9] Бесѣда на притчу о талантахъ, 1.
[10] Бесѣда 1 о покаяніи, п. 1.
[11] На Матѳ. бесѣда XVII, въ концѣ.
[12] На Іoанн. бесѣда XIII.
[13] На 1 посл. къ Коринѳ. бесѣда XXXVI, п. 6.
[14] На кн. Быт. бесѣда VI, 2.
[15] Къ Ант. нар. бесѣда IX, 1.
[16] На 1-е посл. къ Коринѳ. бесѣда XLIII, 2.
[17] На ев. Матѳ. бесѣда XLVII, 8.
[18] О покаян. бесѣда VIII, 1.
[19] Къ антіохійскому періоду его служенія относятся слѣдующія его творенія: Толкованія на отдѣльныя книги Ветхаго Завѣта, именно на книгу Бытія, Псалтирь и книгу пророка Исаіи; изъ Новаго Завѣта: Толкованія на ев. Матѳея (лучшій его экзегетическій трудъ), на ев. Іоанна, и на посланія ап. Павла — къ Римлянамъ, Коринѳянамъ, Галатамъ, Ефесянамъ, къ Филимону, Титу и Тимоѳею. Кромѣ истолковательныхъ бесѣдъ къ этому времени относится и много другихъ его бесѣдъ на разные случаи и на отдѣльныя мѣста Св. Писанія и среди нихъ видное мѣсто занимаютъ бесѣды «О покаяніи». Изъ полемическихъ произведеній къ этому времени относятся его бесѣды «Противъ аномеевъ».
[20] На посл. къ Колосс. бесѣда VII, п. 3.
[21] На Дѣянія, бесѣда XXX, п. 4.
[22] На ев. Матѳ. бесѣда LXVI, 3 и 4.
[23] На 17 ст. псалма 48, бесѣда 1-я, п. 6.
[24] Обѣ эти книги см. ниже въ первой книгѣ 1-го тома, стр. 247 и 272.
[25] Томъ XII, р. 500 (бесѣда VI, Contra Catharos).
[26] На. Дѣянія бесѣда XXVI, 3 и 4.
[27] Собственно литургія, извѣстная подъ названіемъ литургіи св. І. Златоуста, не есть совершенно новое произведеніе, а лишь сокращенное изложеніе, примѣнительно къ указанной потребности, литургіи св. Василія Великаго.
[28] Aug. De civitate Dei, XVIII, 53.
[29] Въ III томѣ изданія Миня (а слѣд. и новаго русскаго изданія).
[30] Nilus, Epist., 265, тамъ же 279, 3.
[31] Dialog. Histor. Palladii, cap. XI, p. 38 (т. I. Бенед. изд.).
[32] Сократъ, Церк. Ист. VI, 21.
[33] Матѳ. X, 24.

Источникъ: Творенія святаго отца нашего Іоанна Златоуста, архіепископа Константинопольскаго, въ русскомъ переводѣ. Томъ первый: Въ двухъ книгахъ. Книга первая. Съ изображеніемъ святаго Іоанна Златоуста и его жизнеописаніемъ. — Изданіе второе. — СПб: Изданіе С.-Петербургской Духовной Академіи, 1898. — С. 3-96. [2-я паг.]

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.