Церковный календарь
Новости


2017-11-20 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Будемъ ли мы, наконецъ, каяться? (1975)
2017-11-20 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Готовимся ли мы къ Великому посту? (1975)
2017-11-20 / russportal
Генералъ П. Н. Красновъ. Мысли о конницѣ (1933)
2017-11-20 / russportal
Генералъ П. Н. Красновъ. Сибирскіе казаки (1934)
2017-11-20 / russportal
"Пропов. хрестоматія". Поученіе (2-е) на соборъ св. Архистратига Михаила (1965)
2017-11-20 / russportal
"Пропов. хрестоматія". Поученіе (1-е) на соборъ св. Архистратига Михаила (1965)
2017-11-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Старая Академія". Глава 8-я (1932)
2017-11-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Старая Академія". Глава 7-я (1932)
2017-11-18 / russportal
Л. Д. Перепелкина. Юліанскій календарь - 1000-лѣтняя икона времени на Руси (1989)
2017-11-18 / russportal
Проф. П. В. Верховской. Патріархъ Тихонъ (1919)
2017-11-17 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Старая Академія". Глава 6-я (1932)
2017-11-17 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Старая Академія". Глава 5-я (1932)
2017-11-17 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. №100 (Къ юбилею "Часового") (1933)
2017-11-17 / russportal
Генералъ П. Н. Красновъ. Подъ какимъ лозунгомъ? (1933)
2017-11-17 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 36-е (1882)
2017-11-17 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 35-е (1882)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 21 ноября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 27.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

Митр. Анастасій (Грибановскій), Первоіерархъ РПЦЗ († 1965 г.)

Высокопреосвящ. Анастасій (въ мірѣ Александръ Алексѣевичъ Грибановскій), митр. Восточно-Американскій и Нью-Іоркскій, второй, послѣ митр. Антонія (Храповицкаго), Первоіерархъ РПЦЗ, Предсѣдатель Архіерейскаго Сѵнода. Родился 6 (19) августа 1873 г. въ Тамбовской губ. въ семьѣ священника. Окончилъ Тамбовскую Духовную Семинарію и Московскую Духовную Академію (1897). Кандидатъ богословія. Постригся въ монахи въ Тамбовѣ (1898). Архимандритъ и ректоръ Московской духовной семинаріи (1901). Епископъ Серпуховскій, викарій Московской епархіи (1906), Холмскій и Люблинскій (1914), Кишиневскій (1915). Архіепископъ Кишиневскій и Хотинскій (1916). Членъ Помѣстнаго Собора Православной Россійской Церкви 1917-1918 гг., Предсѣдатель отдѣла церковнаго имущества и редакціоннаго отдѣла, Предсѣдатель комиссіи по выработкѣ порядка избранія Патріарха и его настолованія. На Соборѣ былъ избранъ членомъ Св. Сѵнода и Высшаго Церковнаго Совѣта (декабрь 1917 г.). Покинулъ Россію въ 1919 г. Управлялъ русскими православными общинами въ Константинополѣ. Ок. 1924 г. былъ высланъ изъ Константинополя за «антитурецкую пропаганду». Съ 1924 по 1935 гг. возглавлялъ русскую миссію въ Палестинѣ. Митрополитъ (1935). Съ 1936 по 1964 гг. — Первоіерархъ РПЦЗ. Осенью 1944 г. эвакуировался вмѣстѣ съ Архіерейскимъ Сѵнодомъ и канцеляріей въ Вѣну, въ 1945 г. — въ Мюнхенъ, а съ 1950 г. — въ США. Съ 1964 г. на покоѣ. Скончался 9 (22) мая 1965 г. въ Нью-Іоркѣ. Похороненъ на кладбищѣ Свято-Троицкаго монастыря въ г. Джорданвилль (США).

Сочиненія митр. Анастасія (Грибановскаго)

Митр. Анастасій (Грибановскій), Первоіерархъ РПЦЗ († 1965 г.)
НРАВСТВЕННЫЙ ОБЛИКЪ А. С. ПУШКИНА
[1].
(Къ 150-лѣтію смерти поэта).

/№ 2, с. 27/ Пушкинъ еше при жизни занялъ царственное положеніе среди нашихъ писателей; съ тѣхъ поръ его престолъ остается непоколебимымъ: всѣ стараются учиться у него и подражать ему, но никто не дерзаетъ оспаривать у него его вѣнца, сіяющаго немеркнущей славой. Даже революція, потрясшая всѣ авторитеты, не могла поколебать его треножника, а, напротивъ, сама старается найти въ немъ для себя идеологическое оправданіе и нравственную опору. Вокругъ его имени создался своеобразный культъ, нашедшій своихъ жрецовъ въ видѣ особаго, такъ сказать, литературнаго сословія пушкинистовъ. Они тщательно изслѣдовали исторію его жизни вплоть до мельчайшихъ подробностей его домашняго быта, ревниво собирали и продолжаютъ собирать оставшееся отъ него литературное наслѣдство, стараясь не утратить не только малѣйшаго изъ его произведеній, но даже сберечь для потомства каждую случайно /с. 28/ брошенную имъ фразу, или отдѣльныя слова, внимательно изучили основные мотивы его творчества, постарались проникнуть въ сокровенную лабораторію его творящаго духа, чтобы прослѣдить зарожденіе его идей, ихъ постепенное развитіе и окончательное оформленіе, истолковали всѣ загадочныя мѣста въ его твореніяхъ, исчислили всѣ его любимыя слова и выраженія и, наконецъ, вслушались въ самую музыку его рѣчи, чтобы уловить созвучіе его словеснаго и душевнаго ритма, которое наблюдается у него въ такой степени, какъ ни у кого другого изъ нашихъ писателей.

Въ послѣднее время литература о Пушкинѣ обогатилась очень цѣнной многолѣтней работой А. В. Тырковой-Вильямсъ «Жизнь Пушкина», которая заслуживаетъ самаго широкаго распространенія.

Какъ это нерѣдко бываетъ у людей, уходящихъ всѣмъ своимъ существомъ въ ту или другую спеціальную область знанія, пушкинисты склонны иногда впадать въ крайности, доводя свое почитаніе поэта почти до слѣпого фетишизма и утопая въ скрупулезныхъ мелочахъ, подобно талмудистамъ; однако, имъ, несомнѣнно, мы обязаны тѣмъ, что личность и творчество Пушкина изучены такъ полно и всесторонне, какъ ничто другое въ исторіи нашей литературы, и стали поистинѣ народнымъ достояніемъ. Надо пожалѣть только о томъ, что вмѣстѣ съ драгоцѣнными сокровищами, вышедшими изъ-подъ пера поэта, и наряду съ ними они собираютъ, опубликовываютъ и распространяютъ тѣ изъ его произведеній, которыхъ онъ стыдился при жизни, считая ихъ недостойными своего высокаго таланта, и потому старался выбросить ихъ, какъ соръ, изъ своей художественной мастерской.

Онъ самъ считалъ себя высшимъ судьей своихъ твореній, и если онъ хотѣлъ, чтобы сохранена была незапятнанной посмертная память Байрона, то не менѣе, конечно, онъ желалъ того же и для самого себя. Поступая вопреки его волѣ, которая должна быть особенно священна для его горячихъ почитателей, пушкинисты [2], сами того не замѣчая, наносятъ тяжелое оскорбленіе памяти поэта, набрасывая на нее нѣкоторую тѣнь.

Многогранный геній Пушкина, вращаясь предъ нашимъ взоромъ, подобно калейдоскопу, сверкаетъ всегда новыми лучами и красками, и намъ кажется, что поэтъ растетъ вмѣстѣ съ временемъ, отдѣляюшимъ его отъ насъ. Но это, конечно, не болѣе, какъ обманъ зрѣнія. Геній, отошедшій въ область исторіи, остается всегда равенъ самому себѣ. Только мы сами постепенно дорастаемъ до такого уровня, чтобы сдѣлаться способными воспринять его идеи и его духъ и, проникая постепенно въ глубинныя нѣдра его творчества, извлекаемъ оттуда новые драгоцѣнные перлы.

/с. 29/ Съ каждымъ годомъ мы глубже входимъ въ духовное существо Пушкина, какъ и онъ самъ глубже проникаетъ въ наше сознаніе и въ самую нашу душу, какъ бы глубже сростаясь съ нами духовно.

Значеніе юбилейныхъ чествованій великихъ людей состоитъ въ томъ, что они ставятъ послѣднихъ въ фокусъ общественнаго вниманія и тѣмъ способствуютъ болѣе глубокому и всестороннему ихъ изученію. Пушкинскіе юбилеи, благодаря своему всенародному значенію, становятся, кромѣ того, выраженіемъ нашего національнаго единства. Пушкинъ всегда былъ выше всѣхъ общественныхъ группировокъ, политическихъ партій и литературныхъ школъ и направленій. Онъ универсаленъ и всеобъемлющъ. Каждый изъ насъ ощущаетъ въ немъ частицу самого себя.

Франкъ былъ правъ, когда сказалъ, что «поэзія была для Пушкина выраженіемъ религіознаго воспріятія міра, чуткаго вниманія къ «божественному глаголу» и именно поэтому «прекрасное должно быть величаво». Поэзія была для него не только праздникомъ бытія, но и откровеніемъ иной жизни, подъ вліяніемъ которой все земное преображалось у него небеснымъ свѣтомъ. А. Н. Майковъ художественно выразилъ это въ своемъ замѣчательномъ стихотвореніи «Перечитывая Пушкина»:

Его стихи читая, точно я
Переживаю нѣкій мигъ чудесный,
Какъ будто надо мной гармоніи небесной
Вдругъ пронеслась нежданная струя.
Не здѣшними мнѣ кажутся ихъ звуки,
Какъ бы, вліясь въ его безсмертный стихъ,
Земное все — восторги, страсти, муки,
Въ небесное преображалось въ нихъ
.

Вознося его надъ міромъ, творческое вдохновеніе приближало Пушкина къ тріединому идеалу вѣчной истины, добра и красоты, который свѣтитъ каждому истинному поэту, стремящемуся проникнуть въ идеальный міръ. Если его окрыленная геніальная мысль проникла въ самое существо вещей, по глубокому замѣчанію проф. И. А. Ильина, то сердце его искало правды, теплоты и святости добра, безъ котораго самая истина становится блѣдной и безкровной, ибо «нѣтъ истины, гдѣ нѣтъ любви», какъ сказалъ самъ поэтъ. Красота есть сіяніе этого чудеснаго созвѣздія — истины и добра, и ею то такъ «плѣнялся» Пушкинъ, который «наслажденіе прекраснымъ въ прекрасный получилъ удѣлъ». Но красота вещь «страшная», какъ сказалъ Достоевскій. Она таитъ въ себѣ великіе соблазны, которымъ платилъ дань и Пушкинъ. Но въ глубинѣ его души ему свѣтилъ /с. 30/ всегда ея вѣчный первообразъ, который и возносилъ духъ поэта изъ праха, дабы онъ снова, какъ орелъ, воспарялъ къ небесамъ.

Съ этой высоты онъ и созерцалъ цѣлостную гармонію міра, отражавшуюся стройными созвучіями въ его поэзіи. Онъ подлинно былъ «сынъ гармоніи»: въ его творчествѣ нѣтъ мѣста для диссонирующихъ, душу раздирающихъ звуковъ. Мрачная демоническая стихія никогда не увлекала его даже въ воображеніи: она какъ бы отталкивалась сама собою отъ его свѣтлаго гармоническаго таланта въ отличіе отъ Достоевскаго, у котораго картины зла горятъ часто такимъ соблазнительнымъ огнемъ, который невольно обжигаетъ душу.

Пушкинъ не могъ, конечно, не касаться темныхъ сторонъ жизни и самой человѣческой природы, ибо безъ этого художественное изображеніе міра, отразившагося, какъ въ зеркалѣ, въ его творчествѣ, было бы одностороннимъ и неполнымъ. Но онъ умѣлъ стать духовно выше ихъ, поэтому онѣ какъ бы не прикасались къ его душѣ и не отравляли его пера ненавистью и желчью. Изображая порочныхъ и преступныхъ людей, онъ склоненъ скорѣе жалѣть, чѣмъ презирать ихъ, и находитъ проблески благороднаго чувства даже у такихъ закоренѣлыхъ злодѣевъ, какъ Пугачевъ.

Касаясь мрачныхъ эпохъ нашей исторіи, онъ описываетъ ихъ эпически безстрастно, подобно столь любимымъ имъ древнимъ лѣтописцамъ, образъ которыхъ онъ запечатлѣлъ навсегда въ своемъ безсмертномъ Пименѣ. Отрицательные типы въ его произведеніяхъ, по закону контраста, часто только оттѣняютъ высокія и свѣтлыя проявленія человѣческаго духа, какія мы находимъ у другихъ нарисованныхъ имъ героевъ, подобно тому, какъ тѣни на картинѣ художника рельефнѣе выдѣляютъ наиболѣе яркія красочныя ея мѣста. Не напрасно онъ рисуетъ ихъ часто параллельно, какъ Моцарта и Сальери, Кочубея и Мазепу, Гринева и Швабрина.

Если мы обратимся къ его личной жизни, то и здѣсь увидимъ проявленіе того же благожелательнаго отношенія къ людямъ, выражавшагося въ разнообразныхъ и часто трогательныхъ формахъ. Его великая душа не знала ни мелкой зависти, ни злобной мести, ни холоднаго эгоистическаго самодовольства. Онъ радовался появленію каждаго новаго литературнаго таланта и покровительствовалъ ему, какъ напримѣръ Гоголю. Надо читать его обращенія къ Козлову или Шишкову, чтобы видѣть, какъ онъ умѣлъ поощрять и второстепенныя дарованія, не только не возносясь, а скорѣе умаляясь передъ ними самъ. Въ свѣтлыхъ чертахъ ему предносится образъ маститаго старца Державина, который «въ гробъ сходя, благословилъ» его первые поэтическіе опыты. Такого же благослове/с. 31/нія онъ проситъ при вступленіи на свое поэтическое поприще у Жуковскаго, прямо обращаясь къ нему со словами: «благослови поэтъ»! Онъ повѣрялъ ему свои мысли, какъ своему учителю, хотя послѣдній вскорѣ призналъ себя «побѣжденнымъ» своимъ ученикомъ. Обремененный часто долгами самъ, Пушкинъ, однако, оказывалъ щедрую матеріальную помощь не только своимъ близкимъ, но и чужимъ для него людямъ. Онъ любилъ ходатайствовать за опальныхъ, хотя бы и не расположенъ былъ къ нимъ лично. Съ другой стороны, онъ умѣлъ цѣнить добро, какое получалъ самъ отъ другихъ людей и спѣшилъ принести дань искренней признательности всѣмъ, кому считалъ себя чѣмъ-либо обязаннымъ: и своему покровителю — Императору Николаю I, которому «слагалъ свободную хвалу» безъ лести, и своимъ лицейскимъ наставникамъ и «мертвымъ и живымъ», призывая своихъ товарищей, «не помня зла», «воздать» имъ «честью» за полученное отъ нихъ «благо», и своимъ друзьямъ, посѣтившимъ его въ Михайловскомъ изгнаніи, и своей знаменитой нянѣ Аринѣ Родіоновнѣ, къ которой относился съ трогательной любовью, увѣковѣчивъ навсегда ея скромный образъ въ посвященныхъ ей стихахъ.

Какъ и всѣ пророки, Пушкинъ наименѣе былъ признанъ въ собственномъ домѣ. Его жена стояла неизмѣримо ниже своего мужа и по уму и по культурному уровню, и потому не понимала и не цѣнила его высокаго дарованія. Она тяготилась стихами своего супруга, которые по ея словамъ, «надоѣли» ей. Ей чуждо было сознаніе отвѣтственности, лежащей на спутницѣ жизни великаго человѣка, къ чему такъ чутка была Анна Григорьевна Достоевская, бывшая истиннымъ ангеломъ-хранителемъ для своего супруга до самой его кончины.

Наталія Николаевна требовала отъ мужа постоянныхъ свѣтскихъ удовольствій, вызывавшихъ непосильныя для него денежныя траты, и тѣмъ отягощала его и безъ того тяжелую жизнь. Пушкинъ не могъ не видѣть ея легкомыслія, которое какъ бы возрастало у нея съ годами и послужило ближайшею причиною его роковой дуэли, повлекшей за собою его смерть.

Тѣмъ не менѣе онъ не послалъ ей ни одного слова упрека и до послѣдней минуты защищалъ ея честь и нравственное достоинство, какъ своей жены. Лежа на смертномъ одрѣ, онъ думалъ больше объ ея спокойствіи, чѣмъ о своемъ собственномъ здоровьѣ, и тѣмъ далъ новое доказательство своего великодушія.

Геніальный по уму, онъ былъ младенцемъ по сердцу. Это заставило его лучшаго друга Дельвига, хорошо знавшаго дѣтскую простоту и ясность его души написать ему однажды: «Великій Пушкинъ, малое дитя»!

/с. 32/ Если намъ укажутъ на его острыя язвительныя эпиграммы, порывы бурныхъ страстей, выливавшихся въ его раннихъ стихотвореніяхъ, и ропотъ на свою судьбу, переходившій почти въ отчаяніе въ болѣе позднее время, то мы отвѣтимъ на это собственными словами поэта, хотя они и не относились къ нему непосредственно:

Онъ человѣкъ! Имъ властвуетъ мгновенье.
Онъ рабъ молвы, сомнѣній и страстей
.

Пушкинъ легко поддавался случайнымъ настроеніямъ, благодаря своему пылкому темпераменту, но они вовсе не выражаютъ его основной природы. Онъ буквально выходилъ иногда изъ себя, т. е. изъ свойственнаго ему душевнаго равновѣсія. Это была невольная дань искушеніямъ, постигавшимъ его въ смутныя минуты жизни. Слѣдъ, оставленный ими въ его душѣ, онъ сравнивалъ съ «чешуей», отъ которой старался очистить себя уже въ ранніе годы своей жизни. Онъ не хотѣлъ коснѣть въ своихъ грѣховныхъ увлеченіяхъ и стремился къ нравственному «возрожденію», какъ объ этомъ свидѣтельствуетъ стихотвореніе подъ этимъ заглавіемъ, написанное въ 1819 г.

Художникъ-варваръ кистью сонной
Картину генія чернитъ,
И свой рисунокъ беззаконный
Надъ ней безсмысленно чертитъ.
Но краски чуждыя съ лѣтами
Спадаютъ ветхой чешуей.
Созданье генія предъ нами
Выходитъ съ прежней красотой.
Такъ исчезаютъ заблужденья
Съ измученной души моей,
И возникаютъ въ ней видѣнья
Первоначальныхъ чистыхъ дней
.

Эта внутренняя покаянная мука его сердца, которую мы часто слышимъ въ лирическихъ стихахъ Пушкина, невольно роднитъ насъ съ нимъ, какъ человѣкомъ.

Кающійся грѣшникъ всегда ближе къ намъ, чѣмъ самодовольный фарисей — этотъ мнимый праведникъ.

Кто изъ насъ самихъ не переживалъ временныхъ душевныхъ бурь и нравственныхъ паденій но всѣ ли болѣли и мучились ими такъ, какъ Пушкинъ? У него онѣ были замѣтнѣе для другихъ только потому, что онъ занималъ слишкомъ замѣтное положеніе въ современномъ ему обществѣ, внимательно слѣдившемъ за нимъ и не прощавшемъ ему иногда малѣйшихъ слабостей, и еще болѣе потому, что онъ довѣрялъ ихъ художественному перу, распространявшему ихъ шире и /с. 33/ дальше, чѣмъ онъ хотѣлъ самъ. (Очень нерѣдко ему приходилось страдать отъ незаслуженныхъ нападокъ, когда ему приписывали чужіе стихи, вызывавшіе общественное возмущеніе). Впрочемъ иногда онъ нарочито обнажалъ мучившіе его искусительные помыслы вовнѣ, желая такимъ образомъ выбросить ихъ изъ своей души и превращая откровенныя изліянія своего сердца какъ бы въ открытую всенародную исповѣдь. Таково, напримѣръ, его глубокое по силѣ выраженныхъ въ немъ душевныхъ переживаній и по своему философскому религіозному смыслу стихотвореніе «Демонъ»:

Въ тѣ дни, когда мнѣ были новы
Всѣ впечатлѣнья бытія —
И взоры дѣвъ, и шумъ дубровы,
И ночью пѣнья соловья, —
Когда возвышенныя чувства,
Свобода, слава и любовь
И вдохновенія искусства
Такъ сильно волновали кровь,
Часы надеждъ и наслажденій
Тоской внезапной осѣня,
Тогда какой-то злобный геній
Сталъ тайно навѣщать меня.
Печальны были наши встрѣчи:
Его улыбка, чудный взглядъ,
Его язвительныя рѣчи
Вливали въ душу хладный ядъ.
Неистощимой клеветою
Онъ Провидѣнье искушалъ,
Онъ звалъ прекрасное мечтою,
Онъ вдохновенье презиралъ.
Не вѣрилъ онъ любви, свободѣ,
На жизнь насмѣшливо глядѣлъ, —
И ничего во всей природѣ
Благословить онъ не хотѣлъ
.

Изъ содержанія этого стихотворенія видно, что описываемыя въ немъ душевныя переживанія относятся къ его юношескому возрасту, однако онъ уже тогда ясно сознавалъ, чьи «язвительныя рѣчи» вливали въ его гармоническую душу «хладный ядъ», а понять происхожденіе этихъ искушеній значило уже вступить на путь освобожденія отъ нихъ.

Такъ понялъ «Демона» Жуковскій: онъ увидѣлъ въ самомъ появленіи этого произведенія начало побѣды Пушкина надъ смущавшими его кознями лукаваго. Онъ умолялъ своего юнаго друга рѣшительно и навсегда отвергнуть сатанинскіе соблазны, чтобы стать «ангеломъ», къ чему вело его высокое призваніе. «Ты созданъ попасть въ боги. Впередъ! /с. 34/ Крылья у души есть. Вышины она не побоится, тамъ ея постоянный элементъ. Дай свободу этимъ крыльямъ, и небо твое»!

Пушкину не нужно было напоминать о томъ, насколько высоко и отвѣтственно указанное ему назначеніе: онъ самъ сравнивалъ его съ священнымъ «пророческимъ» служеніемъ. Именно поэтому ему часто больно было признаться въ авторствѣ своихъ легкомысленныхъ стиховъ — этихъ «изнѣженныхъ звуковъ безумства, лѣни и страстей». Особенно тяготила его совѣсть кощунственная поэма, оскорбляющая свѣтлое евангельское повѣствованіе о благовѣстіи нашего спасенія. Несмотря на свойственную ему искренность, онъ пытался при оффиціальномъ допросѣ даже отрицаться отъ этого своего произведенія. Оно настолько было чуждо и даже ненавистно его душѣ, что онъ уничтожалъ его списки всюду, гдѣ находилъ ихъ. Не будучи въ состояніи изгладить навсегда эти «печальныя строки», онъ тѣмъ болѣе «горько жаловался» на себя, «горько» лилъ покаянныя слезы, уподобляя себя «отроку Библіи», «безумному расточителю», т. е. блудному сыну, за злоупотребленіе собственнымъ талантомъ.

Чтобы правильно уяснить себѣ духовный обликъ нашего великаго поэта — столь простой и сложный въ одно и то же время — надо имѣть въ виду, что въ немъ было какъ бы два лица — однимъ онъ былъ обращенъ во внѣшній міръ, а другимъ внутрь самого себя Его душа напоминала собою океанъ, на поверхности коего вздымались бури, а въ глубинѣ царило торжественное величественное спокойствіе.

Вяземскій сравниваетъ его духовный міръ съ «тѣми днями, въ которыхъ при сильныхъ порывахъ вѣтра и при волненіи въ нижнихъ слояхъ атмосферы, безоблачное небо остается спокойнымъ и свѣтлымъ». Зная, что «служеніе музъ не терпитъ суеты», онъ старался защитить отъ нея внутреннее святилище своего творчества; иногда онъ даже нарочито окружаетъ себя дымовой завѣсой кажущагося легкомыслія, чтобы скрыть за ней высокія мысли и глубинныя движенія своего поэтическаго вдохновенія. Оттуда, изъ этихъ сокровенныхъ нѣдръ своего духа, ему открывались скрытыя для другихъ тайны бытія какъ изъ глубокаго колодца видны бываютъ намъ даже днемъ звѣзды.

/№ 3, с. 24/ Когда вы вчитаетесь въ «Бориса Годунова», гдѣ такъ живо ощущается біеніе пульса Святой Руси, съ его мѣрнымъ спокойнымъ душевнымъ ритмомъ, и вспомните что это написано рукою 25-лѣтняго Пушкина, внѣшняя жизнь котораго тогда не переставала бить ключемъ, вы видите здѣсь какъ бы другого человѣка, подобнаго старцу-аскету, который выходитъ изъ окружающаго міра, запирается въ своей внутренней келліи и оттуда проникаетъ въ недоступныя для другихъ духовныя глубины.

Даръ геніальнаго прозрѣнія соединенъ въ немъ съ утонченно-чуткимъ нравственнымъ чувствомъ: эти два духовныхъ свѣтильника, сливаясь вмѣстѣ, возносятъ его талантъ на недосягаемую высоту.

/с. 25/ Пушкинъ былъ наиболѣе совѣстливымъ и правдивымъ изъ нашихъ писателей. Черезъ голосъ совѣсти онъ, по собственному его выраженію, позналъ Бога. Съ высоты ея неподкупнаго престола онъ судитъ царей и другихъ историческихъ дѣятелей и простыхъ смертныхъ и строже всѣхъ другихъ самого себя. Онъ могъ бы съ большимъ правомъ, чѣмъ Толстой, сказать о себѣ, что главнымъ героемъ его произведеній для него была правда. Съ этимъ мѣриломъ онъ подходитъ къ оцѣнкѣ всѣхъ своихъ и даже излюбленныхъ имъ героевъ. Такъ, воспѣвая государственный и военный геній Петра, онъ въ то же время порицаетъ его за вспышки неудержимаго гнѣва, диктовавшія иногда его жестокіе и несправедливые указы.

Строгое совѣстливое отношеніе не только къ своимъ и чужимъ поступкамъ, но даже къ самому своему творческому дарованію, свободному по своей природѣ, которое само для себя, по общему представленію, есть законъ, помогло ему выработать въ себѣ то чувство мѣры, которое составляетъ столь характерную печать его генія.

Обыкновенно говорятъ, что Пушкинъ заимствовалъ это чувство у классическихъ писателей древности. Если въ такихъ словахъ и есть извѣстная доля правды, то гораздо болѣе онъ обязанъ этой особенностью его таланта своему врожденному такту и постоянной нравственной работѣ надъ собою.

Нашъ умъ нерѣдко жертвуетъ своимъ самодержавіемъ въ пользу страстей и привычныхъ намъ предразсудковъ. Пушкинъ старался всегда хранить трезвость, или лучше сказать, «трезвенность» мысли, которая дѣлала ее вполнѣ независимой и ясной въ одно и то же время. При свѣтѣ «безсмертнаго солнца ума», не омраченнаго предвзятыми идеями, онъ могъ легко распознать истину и отличить ее отъ «ложной мудрости».

Наша мысль становится точной и ясной только тогда, когда она облечена въ соотвѣтствующую ей форму словеснаго выраженія. Поэтому Пушкинъ такъ ревниво относился къ слову. «Кто не согрѣшаетъ въ словѣ», говоритъ Ап. Іаковъ (III, 2), «тотъ совершенный человѣкъ». И нашъ поэтъ старался быть такимъ совершеннымъ властелиномъ своего языка, не поддаваясь самъ его власти.

Владѣя, какъ никто другой, богатствомъ слова, онъ не расточалъ его непроизводительно, а скорѣе берегъ его, какъ нѣкоторую драгоцѣнность. Поэтому его языкъ отличается такою лаконичностью и аскетическою простотою, что не мѣшаетъ ему быть выразительнымъ и высоко художественнымъ по формѣ.

/с. 26/ Въ сознаніи глубокой отвѣтственности писателя предъ обществомъ, Пушкинъ не хотѣлъ опочить на лаврахъ, какіе доставлялъ ему его природный геній.

Онъ всю жизнь продолжалъ учиться, умножая свои познанія. Его трудолюбіе было пропорціонально его таланту. Ему знакомы были муки духовнаго рожденія, какъ и прочимъ смертнымъ. Онъ иногда проводилъ долгіе часы въ безпокойныхъ исканніяхъ не только наиболѣе звучнаго и выразительнаго стиха, но и наиболѣе точнаго отдѣльнаго эпитета или глагола.

Такъ ему не малыхъ усилій стоило найти глаголъ «грянулъ» въ извѣстномъ стихѣ изъ «Полтавы»: «и грянулъ бой — Полтавскій бой»!

Привычка сурово вопрошать вездѣ свою совѣсть, неумолимый судъ которой онъ съ такою силою изобразилъ въ «Борисѣ Годуновѣ», спасала Пушкина не только отъ умственнаго застоя, но и отъ многихъ нравственныхъ опасностей и особенно отъ суетнаго тщеславія и гордости, которая всегда угрожаетъ высокоодареннымъ людямъ, окруженнымъ шумомъ похвалъ.

Шопенгауеръ справедливо сказалъ, что геній не можетъ не замѣчать своего превосходства надъ другими людьми такъ же, какъ человѣкъ высокаго роста не можетъ не видѣть того, что другіе стоятъ головою ниже его.

Не могъ не сознавать и Пушкинъ превосходства своихъ дарованій, какими онъ вознесенъ былъ надъ прочими смертными. Объ этомъ говоритъ его «Памятникъ», датированный имъ самимъ «1836 г. авг. 21», слѣдовательно, написанный за полгода до его кончины, гдѣ онъ самъ трезво и объективно указалъ на свои заслуги предъ Русскимъ Народомъ и опредѣлилъ свое мѣсто въ будущей исторіи Русской духовной культуры.

Сознаніе своего высокаго призванія ставитъ его выше суетныхъ похвалъ и порицаній.

«Велѣнью Божію, о муза, будь послушна», вотъ высшій законъ, коему онъ подчиняетъ свой геній и въ исполненіи коего хотѣлъ бы найти для себя лучшую награду.

Замѣчательно, что еще въ «неопытныя лѣта» онъ боялся быть «пресыщеннымъ опасной суетой» и

               «...про себя таилъ
Души высокія созданья,
И отъ людей, какъ отъ могилъ,
Не ждалъ за чувства воздаянья
».

Уже тогда онъ смотрѣлъ на хвалу, какъ на «докучный звонъ» и предъ лицомъ своего друга Дельвига давалъ слѣдующій, почти аскетическій обѣтъ: /с. 27/

Нѣтъ, нѣтъ! ни счастіемъ, ни славой,
Не буду увлеченъ
.

и онъ остался вѣренъ своему обѣщанію, сохранивъ до конца жизни большую скромность и не прельщаясь «восторженныхъ похвалъ минутнымъ шумомъ».

Мысль о смерти, бывшая его спутникомъ съ юности, также напоминала ему о ничтожествѣ всего земного, обращая его мысль къ вѣчности. Не напрасно однимъ изъ послѣднихъ заключительныхъ аккордовъ его поэзіи явилась его величавая и въ то же время смиренная «Великопостная молитва», которая была такъ созвучна ему по своему содержанію и «падшаго свѣжила невѣдомой силой».

Кротость и смиреніе сердца порождали въ немъ и смиреніе ума, а это послѣднее чувство, вмѣстѣ съ высокими устремленіями его духа и «божественнымъ» даромъ вдохновенія, помогло ему преодолѣть религіозныя сомнѣнія въ молодости и укрѣпляло его вѣру въ болѣе зрѣлые годы. Смерть застала его уже убѣжденнымъ православнымъ христіаниномъ, что показала особенно его предсмертная исповѣдь, глубоко потрясшая его духовника и друзей [3].

Послѣдніе годы его жизни были озарены такимъ яркимъ свѣтомъ его вѣры, что это невольно обращало на себя вниманіе его друзей, особенно такого чуткаго и религіознаго, какъ Жуковскій. Выслушавъ его горячія реплики по поводу неумѣстности военной стражи, поставленной для охраны картины Брюлова «Распятіе» (что онъ выразилъ и въ стихотвореніи «Мірская власть»), Жуковскій сказалъ потомъ Смирновой: «Какъ созрѣлъ Пушкинъ, и какъ развилось въ немъ религіозное чувство! Онъ несравненно болѣе вѣрующій, чѣмъ я».

Но онъ не былъ чуждъ живого религіознаго чувства и въ болѣе раннемъ возрастѣ; оно укрѣпилось въ немъ особенно со времени пребыванія его въ Михайловской ссылкѣ, поставившей его въ непосредственное духовное соприкосновеніе съ народной стихіей и съ Святогорскимъ монастыремъ. Надо поистинѣ удивляться близорукости или косности тѣхъ людей, кто и при нынѣшнемъ состояніи пушкиновѣдѣнія продолжаютъ поддерживать старый предразсудокъ, будто Пушкинъ былъ безрелигіознымъ и даже невѣрующимъ человѣкомъ. Религіозность его казалась мало замѣтной только потому, что она, по словамъ Мережковскаго, была «естественной и безсознательной» и вмѣстѣ, слѣдовало бы добавить къ /с. 28/ этому, скромной и стыдливой, но въ этомъ то и заключается ея главная сила.

Въ ней не было ничего показного: она была столь же искренней, какъ и все, что исходило изъ его духа.

Общая добросовѣстность и духовная чуткость Пушкина сказались и въ его глубокомъ серьезномъ отношеніи къ главнымъ вопросамъ жизни, особенно къ религіи.

Онъ внимательно изучалъ свою вѣру, пользуясь для этого Библіей, прочитанной имъ «отъ доски до доски», житіями святыхъ, проповѣдями Митрополита Филарета, внимательнымъ чтеніемъ книгъ религіознаго и философскаго содержанія и указаніями своего собственнаго внутренняго опыта.

Поэтому его религіозное міровоззрѣніе было такимъ зрѣлымъ, здоровымъ и яснымъ, чуждымъ болѣзненныхъ духовныхъ уклоновъ его времени — холоднаго раціонализма съ одной стороны и мрачнаго мистицизма съ другой (хотя его душа легко воспринимала все мистическое).

Онъ далекъ былъ и отъ эстетическаго пантеизма своего старшаго современника Гете, который такъ легко обычно соблазняетъ «жрецовъ прекраснаго» — поэтовъ.

Чѣмъ ближе онъ стоялъ къ народу, тѣмъ глубже проникался духомъ чистаго православія, воспринятаго имъ вполнѣ сознательно — не только сердцемъ, но и умомъ, какъ это видно изъ переписки его съ Чаадаевымъ, и изъ бесѣдъ съ такими людьми, какъ Жуковскій, Хомяковъ, Тургеневъ и Смирнова.

Православная русская культура, окружавшая его отовсюду, какъ нравственный воздухъ, незамѣтно для него самого питала и образовывала его духъ: ей онъ обязанъ, несомнѣнно, широтою своего сердца, готоваго вмѣстить весь міръ и сдѣлавшаго его поистинѣ «всечеловѣкомъ» въ лучшемъ смыслѣ этого слова; отъ нея же онъ взялъ любовь къ правдѣ Божіей, благостное пріятіе жизни и примиренное отношеніе къ смерти, и многое другое, что дѣлаетъ его образъ всѣмъ намъ столь близкимъ и роднымъ.

Первыя основы его духовнаго воспитанія заложены были въ немъ еще въ дѣтствѣ въ Москвѣ глубоковѣрующей бабушкой Маріей Алексѣевной Ганнибалъ (рожденной Пушкиной, изъ другой вѣтви той же фамиліи) и няней Ариной Родіоновной. Москва, какъ сердце Россіи, была искони носительницей нашего Русскаго національнаго духа, и въ ней именно суждено было увидѣть свѣтъ нашему великому національному поэту 150 лѣтъ назадъ.

Москва стала какъ бы воспріемницей его отъ купели: она обвѣяла его съ колыбели своими славными историческими пре/с. 29/даніями и теплотою своего крѣпкаго правослявнаго быта, въ который уходятъ своими корнями многія черты его характера. Въ Первопрестольной столицѣ провелъ годы своей юности и младшій современникъ Пушкина, другой нашъ знаменитый поэтъ Лермонтовъ. Отъ него осталось замѣчательное по своей художественной красотѣ изображеніе современной ему Москвы, какъ она отразилась въ его юной душѣ.

«Москва — говоритъ онъ — не есть обыкновенный большой городъ, какихъ тысячи. Москва не безмолвная громада камней холодныхъ, составленныхъ въ систематическомъ порядкѣ: нѣтъ, у нея своя душа, своя жизнь...

«Какъ у океана, у нея свой языкъ, сильный, звучный, святой, молитвенный».

Впечатлительная душа геніальнаго ребенка Пушкина не меньше Лермонтова чувствовала эту мистику, эту душу Москвы, внимая ея звучному «молитвенному» языку, который оставилъ неизгладимую печать на его юной душѣ и самомъ его поэтическомъ творчествѣ.

По словамъ его біографовъ, оно пробудилось въ немъ уже въ восьмилѣтнемъ возрастѣ. Въ родительскомъ домѣ Пушкинъ провелъ первые 12 лѣтъ своей жизни (переѣзжая каждое лѣто изъ первопрестольной столицы въ подмосковное село Захарово, принадлежавшее нѣкогда Годуновымъ), пока отъ него не оторвалъ его Лицей. Эти юные годы оставили навсегда свѣтлый слѣдъ въ его душѣ, какъ это видно изъ его собственныхъ воспоминаній:

Края Москвы, края родные,
Гдѣ на зарѣ цвѣтущихъ лѣтъ,
Часы безпечности я тратилъ золотые,
Не зная горестей и бѣдъ
.

Москва имѣла важное значеніе въ его жизни и въ послѣдующіе уже зрѣлые годы. Въ Москву онъ пріѣхалъ прямо изъ Михайловской ссылки по вызову Императора Николая I-го, прибывшаго туда ка коронацію въ 1826 г. Обласканный Государемъ, онъ съ восторгомъ былъ принятъ своими друзьями, устроившими ему тріумфальную встрѣчу.

Тамъ же онъ нашелъ себѣ подругу жизни въ лицѣ Н. Н. Гончаровой, глубоко проникнутой традиціями благочестивой Москвы, которыя она внесла и въ свой домашній бытъ. Теплыя чувства, какія питалъ Пушкинъ къ Москвѣ, заставляли его часто обращаться къ ней сердцемъ въ «своей блуждающей судьбѣ». Она же внушала ему трогательные стихи, въ которыхъ онъ оплакиваетъ ея разореніе въ 1812 г. /с. 30/

Края Москвы, края родные!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И вы ихъ видѣли, враговъ моей отчизны,
И васъ багрила кровь и пламень пожиралъ,
Гдѣ ты, краса Москвы стоглавой,
Родимой прелесть старины?
Гдѣ прежде взору градъ являлся величавый,
Развалины теперь одни
.

Въ Москвѣ ему былъ воздвигнутъ и всенародный рукотворный памятникъ; торжество открытія послѣдняго явилось блестящимъ всероссійскимъ праздникомъ, на которомъ устами великихъ писателей того времени онъ прославленъ былъ, какъ величайшій русскій поэтъ и вмѣстѣ, какъ «всечеловѣкъ».

Замѣчательно, что родившись въ Москвѣ, сердцѣ Россіи, получивши свое образованіе въ Царскосельскомъ лицеѣ вблизи Петербурга, проведши большую часть жизни въ этомъ послѣднемъ, объѣхавши значительную часть родной земли съ сѣвера на югъ и съ запада на востокъ, Пушкинъ никогда не выѣзжалъ заграницу, хотя иногда и стремился туда. Соприкасаясь вездѣ съ народной стихіей, онъ удаленъ былъ отъ иноземныхъ вліяній, что помогло ему въ полной чистотѣ сохранить свой родной русскій обликъ. Пушкинъ былъ и навсегда останется нашимъ истиннымъ національнымъ поэтомъ — единымъ для всего Русскаго Народа.

Онъ принадлежитъ всецѣло Великой Исторической Россіи: въ немъ нѣтъ части для большевиковъ, сколько бы они ни пытались усвоить его себѣ путемъ искаженія исторіи его жизни и самого его духовнаго и поэтическаго облика: рѣзкія, непроходимыя грани отдѣляютъ его отъ тѣхъ, кто хотѣлъ бы отъ него провести свою разрушительную родословную линію.

Онъ былъ слишкомъ трезвъ, чтобы опьяняться революціоннымъ хмелемъ, подобно Блоку, слишкомъ правдивъ, чтобы примириться съ ложью коммунизма, слишкомъ свободолюбивъ и гуманенъ, чтобы оправдать его тиранію и кровавыя жестокости, слишкомъ высоко парилъ духомъ надъ землею, чтобы погрузиться въ грубую матеріалистическую стихію, убивающую всякое живое творчество, и, наконецъ, слишкомъ проницателенъ и мудръ, чтобы не понять, что изъ царства крови, насилія и рабства нельзя создать земного рая, гдѣ всѣ одинаково бы благоденствовали, благословляя свой жребій.

Пушкина поддѣлать нельзя. Онъ былъ и всегда остается вѣрнымъ себѣ и самъ за себя непосредственно говоритъ русскому сердцу, особенно молодымъ поколѣніямъ, столь чуткимъ къ его слову.

/с. 31/ Въ своей духовной слѣпотѣ нынѣшніе властители Русской земли не понимаютъ того, что для нихъ нѣтъ болѣе строгаго и непримиримаго обличителя, чѣмъ собственный голосъ поэта, который такъ явственно звучитъ въ его безсмертныхъ твореніяхъ.

Широко распространяя его произведенія въ Россіи, большевики, сами того не подозрѣвая, подрываютъ основаніе своей Вавилонской башни, которую они пытаются создать на нашей Родинѣ.

Въ молодости Пушкина несомнѣнно волновали «вольнолюбивыя» мечты декабристовъ, среди которыхъ было много его друзей. Однако, послѣдніе чувствовали, что онъ, по свойствамъ своего характера, не можетъ принять усвоеннаго ими революціоннаго принципа: цѣль оправдываетъ средства, и пойти за ними по избранному ими пути до конца, поэтому они не посвятили его въ тайну своего заговора.

У него не было двойной морали, примѣняющей разныя мѣрки къ дѣятелямъ и героямъ революціи и къ ихъ несчастнымъ жертвамъ. Даже въ такомъ раннемъ, незрѣломъ его произведеніи, какъ ода «Вольность», написанномъ, по словамъ Тырковой, въ 1817 г. и имѣвшемъ цѣлью воспѣть свободу и дать урокъ царямъ, онъ выноситъ одинаково суровый приговоръ и монархамъ, если они, пренебрегая закономъ, обращаютъ свою власть въ жестокую тираннію, и тѣмъ, кто поднимаетъ на нихъ предательскую кровавую руку мести: послѣднихъ онъ сравниваетъ съ «янычарами», считая ихъ «стыдомъ и ужасомъ» нашихъ дней. Устами А. Шенье, казненнаго во время французской революціи, онъ разоблачаетъ ложь и обманъ послѣдней, которая, поднявъ народное возстаніе во имя свободы, утопила ее въ крови. Какою огненною силою дышатъ обличительныя, подлинно контръ-революціонныя слова, которыя Пушкинъ влагаетъ въ уста обреченнаго на смерть Шенье, выражая въ нихъ, прежде всего, собетвенное негодующее чувство:

                            Законъ,
На вольность опершись, провозгласилъ равенство
И мы воскликнули: блаженство!
О, горе! О, безумный сонъ!
Гдѣ вольность и законъ? Надъ нами
Единый властвуетъ топоръ.
Мы свергнули царей. Убійцу съ палачами
Избрали мы въ цари; о ужасъ, о позоръ!..

Если онъ не хотѣлъ простить т. наз. Великой французской революціи, умученнаго ею молодого поэта, то могъ ли онъ примириться съ нашей кровавой революціей, безжалостно умер/с. 32/твившей и продолжающей истреблять милліоны русскихъ людей, среди которыхъ мы видимъ всѣхъ: и достойныхъ служителей Церкви, и «творцовъ безсмертныхъ, питомцевъ вдохновенья» — поэтовъ, и выдающихся ученыхъ, и доблестныхъ представителей военнаго сословія и безчисленное множество другихъ людей разныхъ званій и состояній, являющихся истиннымъ цвѣтомъ Русскаго Народа.

Не ея ли страшный образъ провидѣлъ поэтъ, когда предостерегалъ насъ въ своей «Капитанской дочкѣ»: «не приведи Богъ увидѣть русскій бунтъ, безсмысленный и безпощадный».

Въ этомъ же своемъ твореніи, законченномъ незадолго до его смерти, въ которомъ такъ ярко выразился его вполнѣ выкристаллизовавшійся духовный образъ, онъ оставилъ намъ всѣмъ и особенно молодымъ поколѣніямъ, великій, незабываемый, глубоко выношенный имъ завѣтъ: «Молодой человѣкъ, если записи мои попадутъ въ твои руки, вспомни, что лучшія и прочнѣйшія измѣненія суть тѣ, которыя происходятъ отъ улучшенія общественныхъ нравовъ, безъ всякихъ насильственныхъ потрясеній».

Его правдивый и вѣщій языкъ оставилъ намъ и другія пророческія слова, обращенныя какъ бы нарочито къ нынѣшнему носителю совѣтскаго «самовластія», имя котораго стало притчею во языцѣхъ:

Читаютъ на твоемъ челѣ
Печать проклятія народы...
Ты ужасъ міра, стыдъ природы,
Упрекъ ты Богу на землѣ
.

Угнетенная правда сама рано или поздно отмститъ за себя. «И въ тьмѣ возникшіе низвергнутся во тьму» — пишетъ онъ въ своемъ обращеніи къ Жуковскому.

Таковъ нашъ великій національный поэтъ, какъ онъ представляется намъ теперь, черезъ полтора вѣка послѣ его рожденія.

Нѣкогда Тургеневъ въ заключительномъ своемъ стихотвореніи въ прозѣ написалъ слѣдующія знаменательныя для насъ строки:

«Во дни сомнѣній, во дни тягостныхъ раздумій о судьбахъ моей родины, ты одинъ мнѣ поддержка и опора, о великій, могучій, правдивый и свободный русскій языкъ. Не будь тебя, какъ не впасть въ отчаяніе при видѣ всего, что творится дома. Но нельзя не вѣрить, чтобы такой языкъ не былъ данъ великому народу».

Въ сумракѣ нынѣшнихъ дней, въ минуты тяжелыхъ сомнѣній и раздумій о дальнѣйшихъ судьбахъ нашей Родины, на/с. 33/шимъ яркимъ свѣточемъ, нашей опорой и утѣшеніемъ служитъ великій, могучій нравственный и свободный геній Пушкина.

Нельзя не вѣрить, что такой геній могъ быть данъ только великому народу. Мы радуемся, что онъ остается донынѣ созвученъ уму и сердцу Русскаго Народа, доказывая тѣмъ свое безсмертіе. Среди нынѣшнихъ страданій нашей Родины, павшихъ своею тяжестью на каждаго изъ насъ, намъ особенно отрадно слышать ободряющее мудрое слово поэта:

Если жизнь тебя обманетъ,
Не печалься, не сердись,
Въ день унынія смирись,
День веселья, вѣрь, настанетъ,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Все благо . . . . . . . . . . . . .
Благословенъ и день заботъ,
Благословенъ и тьмы приходъ
.

Откуда почерпнулъ Пушкинъ эту жизненную философію, столь сродную нашему народу и въ то же время глубоко христіанскую по своему существу, поскольку она проникнута духомъ смиренія, терпѣнія и покорности своему жребію?

Онъ взялъ ее изъ своего собственнаго русскаго сердца и изъ вѣкового опыта нашей исторіи. Если поэтовъ, по его слову, охраняетъ «Промыслъ высокій и святой», то тѣмъ болѣе онъ бодрствуетъ надъ Русскимъ народомъ, которому указано отъ Него особое «предназначеніе». Постигавшія его въ его историческихъ судьбахъ «искушенія долгой кары» только укрѣпляя его духъ, возрождая его къ новой жизни.

Прошлое таитъ въ себѣ залогъ будущаго. Поэтому, «въ надеждѣ славы и добра, впредь мы можемъ смотрѣть безъ боязни», какъ бы ни были велики наши испытанія.

Пушкинъ всѣмъ намъ передалъ глубокую вѣру въ неиждиваемую духовную силу Россіи, и мы всѣ должны «почтить въ немъ вдохновенье», которымъ почтилъ его Богъ, и воздать благодареніе Всеблагому Небесному Промыслу за то, что Онъ явилъ намъ этого поистинѣ великаго, отмѣченнаго особою печатью Божіею Русскаго человѣка, 150 лѣтъ тому назадъ.

Митрополитъ Анастасій.       

Примѣчанія:
[1] Мысли, извлеченныя изъ статьи, написанной по случаю 150-лѣтія со дня рожденія А. С. Пушкина.
[2] Мы говоримъ, конечно, не обо всѣхъ.
[3] Подробнѣе объ этомъ см. въ нашемъ изслѣдованіи: «Пушкинъ въ его отношеніи къ религіи и Православной Церкви».

Источникъ: Митрополитъ Анастасій. Нравственный обликъ А. С. Пушкина (Къ 150-лѣтію смерти поэта). // «Православная Жизнь» (Orthodox Life). Ежемѣсячное приложеніе къ журналу «Православная Русь». — Jordanville: Типографія преп. Іова Почаевскаго. Свято-Троицкій монастырь, 1987. — № 2 (446). Февраль 1987 г., с. 27-34 и № 3 (447). Мартъ 1987 г., с. 24-33

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.