Церковный календарь
Новости


2017-12-18 / russportal
П. Н. Красновъ. Очеркъ "Борьба съ Китаемъ". Глава 10-я (1901)
2017-12-18 / russportal
П. Н. Красновъ. Очеркъ "Борьба съ Китаемъ". Глава 9-я (1901)
2017-12-18 / russportal
"Лугъ духовный" блаж. Іоанна Мосха. Введеніе (1967)
2017-12-18 / russportal
"Лугъ духовный" блаж. Іоанна Мосха. Благочестивому читателю (1967)
2017-12-17 / russportal
П. Н. Красновъ. Очеркъ "Борьба съ Китаемъ". Глава 8-я (1901)
2017-12-17 / russportal
П. Н. Красновъ. Очеркъ "Борьба съ Китаемъ". Глава 7-я (1901)
2017-12-16 / russportal
П. Н. Красновъ. Очеркъ "Борьба съ Китаемъ". Глава 6-я (1901)
2017-12-16 / russportal
П. Н. Красновъ. Очеркъ "Борьба съ Китаемъ". Глава 5-я (1901)
2017-12-16 / russportal
П. Н. Красновъ. Очеркъ "Борьба съ Китаемъ". Глава 4-я (1901)
2017-12-16 / russportal
П. Н. Красновъ. Очеркъ "Борьба съ Китаемъ". Глава 3-я (1901)
2017-12-16 / russportal
П. Н. Красновъ. Очеркъ "Борьба съ Китаемъ". Глава 2-я (1901)
2017-12-16 / russportal
П. Н. Красновъ. Очеркъ "Борьба съ Китаемъ". Глава 1-я (1901)
2017-12-16 / russportal
Указъ Архіер. Сѵнода РПЦЗ отъ 30 авг. 1938 г. о положеніи Правосл. Церкви въ Польшѣ
2017-12-16 / russportal
К. Н. Николаевъ. Къ положенію Православной Церкви въ Польшѣ (1938)
2017-12-15 / russportal
П. Н. Красновъ. Рождественскій разсказъ "Письма матери" (1899)
2017-12-15 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 23-я (1904)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - понедѣльникъ, 18 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 8.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

И. М. Андреевскій († 1976 г.)

Иванъ Михайловичъ Андреевскій родился 14 (27) марта 1894 г. въ С.-Петербургѣ въ семьѣ архіваріуса М. П. Андреевскаго. Его дѣдъ по отцу былъ священникомъ. Въ Парижѣ три семестра слушалъ лекціи по философіи въ Сарбоннѣ. Окончилъ историко-филологическій факультетъ Петербургскаго университета. Одновременно отбывалъ въ Николаевскомъ госпиталѣ воинскую повинность, работая фельдшеромъ въ психіатрическомъ отдѣленіи. Получилъ ученыя степени въ области медицины, литературы, философіи и богословія. Въ 1926 г. членъ братства преп. Серафима Саровскаго. Всѣ члены братства были противниками обновленчества и Деклараціи 1927 г. Въ декабрѣ 1927 г. лично убѣждалъ митр. Сергія (Страгородскаго) отказаться отъ компромисса съ безбожной властью. Былъ арестованъ и въ 1927-1932 гг. находился въ заключеніи на Соловкахъ, гдѣ общался съ епископами-исповѣдниками. По выходѣ изъ совѣтскаго концлагеря сталъ активнымъ участникомъ катакомбнаго («іосифлянскаго») движенія, одновременно работая врачемъ-психіаторомъ и педіаторомъ. Попавъ во время Второй міровой войны за границу, сначала въ Германію, а затѣмъ въ США, И. М. Андреевскій присоединился къ РПЦЗ. Двадцать лѣтъ преподавалъ въ Свято-Троицкой семинаріи въ г. Джорданвилль (США). Читалъ курсы патрологіи, нравственнаго богословія, апологетики, исторіи Церкви, психологіи, логики и исторіи литературы. Авторъ многочисленныхъ трудовъ. Писалъ подъ псевдонимомъ «Андреевъ». Скончался 17 (30) декабря 1976 г. Похороненъ на кладбищѣ Свято-Троицкаго монастыря въ г. Джорданвилль (США).

Сочиненія И. М. Андреевскаго (Андреева)

Проф. И. М. Андреевъ († 1976 г.)
ПУШКИНЪ.
(Основныя особенности личности и творчества геніальнаго поэта.)
Къ 125-лѣтію со дня смерти
[1].

Для того, чтобы правильно разсмотрѣть большую картину, надо встать передъ ней не слишкомъ близко и не слишкомъ далеко. Если мы будемъ смотрѣть слишкомъ близко, то детали заслонятъ отъ насъ цѣлое и мы, какъ говорится, «изъ за деревьевъ не увидимъ лѣса»; если же, наоборотъ, мы будемъ смотрѣть издалека, то не замѣтимъ драгоцѣнныхъ деталей и тонкихъ нюансовъ, часто являющихся ключомъ къ пониманію цѣлаго. Иными словами, необходимо найти такъ называемую «фокусную» точку зрѣнія, которая дастъ намъ правильное впечатлѣніе и о деталяхъ и о цѣломъ.

Такая «фокусная» точка зрѣнія существуетъ и въ духовномъ воспріятіи личности человѣка. Ее очень трудно найти. Родные и близкіе — обычно знаютъ всѣ мелочи и недостатки человѣка, но часто не понимаютъ личности въ цѣломъ; чужіе и дальніе — схватываютъ только поверхностную цѣлостность, но не видятъ и не понимаютъ деталей и нюансовъ. Особенно трудно возсоздать и правильно представить личность человѣка отдаленной эпохи, т. е. историческую личность. Историкъ и, особенно, историкъ литературы обязанъ найти такой «фокусъ» для правильнаго истолкованія изучаемой личности. Матеріалами для правильнаго пониманія писателя служатъ: объективная, строго документированная біографія; автобіографическія свѣдѣнія и дневники; черновыя рукописи, съ ихъ поправками, исправленіями, набросками, замѣтками, планами; записныя книжки и письма; воспоминанія современниковъ (чѣмъ ихъ больше, чѣмъ они разностороннѣе, чѣмъ разнообразнѣе, и даже чѣмъ они болѣе противорѣчивы — тѣмъ лучше).

Настоящая работа и представляетъ собой такую попытку найти «фокусную» точку зрѣнія по отношенію къ Пушкину, и дать правильный и цѣлостный образъ, какъ личности поэта, такъ и его творчества.

/с. 2/ Пушкинъ — величайшій геніальный поэтъ русской и міровой литературы. Пушкинъ одинъ изъ величайшихъ дѣятелей національной русской духовной культуры. Пушкинъ — творецъ русскаго литературнаго языка и родоначальникъ новой русской литературы, которую онъ поднялъ такъ высоко, что она заняла первое мѣсто въ мірѣ. Съ русской литературой 19-го вѣка можетъ соперничать только древне-греческая литература. Пушкинъ завершилъ въ русской литературѣ все цѣнное до него и породилъ все цѣнное послѣ него. «Пушкинъ это наше все» (Аполлонъ Григорьевъ).

Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ родился въ Москвѣ, въ дворянской помѣщичьей семьѣ (отецъ его былъ майоръ въ отставкѣ), 26 мая 1799 года, въ четвергъ, въ день праздника Вознесенія Господня. Эти свѣдѣнія о мѣстѣ и времени рожденія Пушкина можно разсматривать, какъ нѣкіе сѵмволы. Величайшій русскій національный поэтъ — родился въ Москвѣ, въ сердцѣ Россіи, и самъ сталъ сердцемъ русской литературы; онъ родился въ чудесномъ весеннемъ мѣсяцѣ маѣ — и явилъ собою свѣтлую дивную весну чудесной русской литературы. Пушкинъ родился въ послѣдній годъ 18-го вѣка — блистательнаго вѣка классицизма, — и взялъ отъ него самое цѣнное: способность въ художественномъ творчествѣ умомъ охлаждать страсти, и кипучую дѣйствительность жизни преобразовывать въ холодный мраморъ словесной скульптуры; а затѣмъ, — уже силой своего личнаго генія, — одухотворять этотъ мраморъ и претворять его въ реальную живую жизнь. Пушкинъ родился въ день Вознесенія, — и весь его жизненный и творческій путь явилъ собою непрестанное восхожденіе къ недостижимому на землѣ истинному идеалу Совершенства, который, въ его пониманіи, представлялъ собою тріединый тройственный образъ Истины, Добра и Красоты. Не случайно и послѣднія предсмертныя слова его — «выше, пойдемъ выше» — звали стремиться ввысь.

Между прочимъ, въ день рожденія Пушкина, по всѣмъ церквамъ шли молебны, гудѣли колокола и на московскихъ улицахъ народъ кричалъ «ура». Москва въ этотъ день праздновала рожденіе внучки Императора Павла. Случайное совпаденіе двухъ событій (а существуетъ ли, вообще, въ Божьемъ мірѣ случайность?) — привело къ тому, что въ день рожденія величайшаго генія Россіи было народное ликованіе и колокольный звонъ.

Жизнь генія всегда трагична. «Много дано — много и спросится». Достойное несеніе великаго бремени геніальности — тяжелый крестъ. Жизнь Пушкина была исключительно трагична и представляла собою, прежде всего, непрервный нравственный подвигъ непрестанной борьбы со своими страстями. Отъ рожденія Пушкинъ получилъ очень тяжелую порочную наслѣдственность, какъ со стороны отца, такъ и со стороны матери. Чрезвычайно рано проснувшіяся страсти истязали чуткую и нѣжную по природѣ душу поэта втеченіе всей его жизни.

/с. 3/ Какъ извѣстно, Пушкинъ, по материнской линіи былъ правнукомъ знаменитаго «арапа Петра Великаго» и унаслѣдовалъ бурныя «африканскія страсти» своего прадѣда.

Самъ поэтъ, въ своей «Автобіографіи» сообщаетъ жуткія данныя о своей наслѣдственности. Вотъ что онъ пишетъ о своихъ предкахъ.

«Прадѣдъ мой (по отцу) Александръ Петровичъ былъ женатъ на меньшой дочери графа Головина, перваго Андреевскаго Кавалера. Онъ умеръ весьма молодъ, въ припадкѣ сумасшествія зарѣзавъ свою жену, находившуюся въ родахъ. Единственный сынъ его, Левъ Александровичъ... дѣдъ мой былъ человѣкъ пылкій и жестокій. Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломѣ, заключенная имъ въ домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую ея связь съ французомъ, бывшимъ учителемъ его сыновей, и котораго онъ весьма феодально повѣсилъ на черномъ дворѣ. Вторая жена его, урожденная Чичерина, довольно отъ него натерпѣлась...».

«Родословная матери моей еще любопытнѣе. Дѣдъ ея былъ негръ, сынъ владѣтельнаго князька». (Это и былъ знаменитый и извѣстный своей судьбой «арапъ Петра Великаго», которому была дана фамилія Ганнибалъ).

«Въ семейственной жизни прадѣдъ мой Ганнибалъ» — пишетъ Пушкинъ, — «такъ же былъ несчастливъ, какъ и прадѣдъ мой Пушкинъ. Первая жена его красавица, родомъ гречанка, родила ему бѣлую дочь. Онъ съ нею развелся и принудилъ постричься въ Тихвинскомъ монастырѣ... Вторая жена его, Христина-Регина фонъ Шеберхъ... родила ему множество черныхъ дѣтей обоего пола... Дѣдъ мой, Осипъ Абрамович... женился на Марьѣ Алексѣевнѣ Пушкиной... И сей бракъ былъ несчастливъ... Африканскій характеръ моего дѣда, пылкія страсти, соединенныя съ ужаснымъ легкомысліемъ, вовлекли его въ удивительныя заблужденія. Онъ женился на другой женѣ, представя фальшивое свидѣтельство о смерти первой. Новый бракъ дѣда моего объявленъ былъ незаконнымъ, бабушкѣ моей возвращена трехлѣтняя ея дочь, а дѣдушка посланъ въ черноморскій флотъ. Тридцать лѣтъ они жили розно. Дѣдъ мой умеръ въ 1807 году, въ своей псковской деревнѣ, отъ слѣдствій невоздержанной жизни. Одинадцать лѣтъ послѣ этого бабушка скончалась въ той же деревнѣ. Смерть соединила ихъ. Они покоятся другъ подлѣ друга въ Святогорскомъ монастырѣ».

Отецъ поэта, Сергѣй Львовичъ Пушкинъ (1770-1848 гг.) получилъ свѣтское французское воспитаніе въ духѣ вольнодумства 18-го вѣка. Въ основѣ этого воспитанія лежала скептически-атеистическая французская философія и эротическая французская литература. Особый успѣхъ онъ имѣлъ въ салонныхъ играхъ, требовавшихъ остроумія и игривости ума. Былъ онъ прекрасный актеръ и декламаторъ, мастерски читалъ Мольера, писалъ легкіе французскіе и русскіе стихи. Интересуясь литературой, былъ лично знакомъ съ Дмитріевымъ, Карамазовымъ, Жуковскимъ, Батюшковымъ и другими литераторами. Лѣтомъ 1814 года онъ /с. 4/ вступилъ въ масонскую ложу «Сѣвернаго Щита», но активнаго участія въ ней не принималъ. Будучи безсердечнымъ эгоистомъ, онъ имѣлъ склонность къ чувствительности и слезливости, любилъ патетическіе вопли и декламаціонные жесты. Основная черта его личности была постоянная душевная фальшивость и актерство въ жизни. Къ дѣтямъ своимъ Сергѣй Львовичъ былъ глубоко равнодушенъ. Никакой душевной близости съ ними у него никогда не было. Никакой душевной ласки дѣти никогда отъ него не имѣли. Сергѣй Львовичъ умеръ 78 лѣтъ, въ 1848 году, на 11 лѣтъ переживъ своего великаго сына. Двѣнадцатъ лѣтъ онъ прожилъ одинокимъ вдовцемъ. Однако, продолжалъ изысканно одѣватъся, балагурить, ухаживать за молодыми дѣвушками и даже 10-лѣтними дѣвочками, влюблялся въ нихъ и писалъ любовные стишки. Нѣсколько разъ онъ сватался къ молодымъ дѣвицамъ, будучи на 50-60 лѣтъ старше ихъ. Между прочимъ онъ ухаживалъ за А. П. Кернъ, которую воспѣлъ Пушкинъ, писалъ ей страстныя любовныя письма, а затѣмъ влюбился въ ея дочь, Екатерину Ермолаевну, подбиралъ и ѣлъ кожицу отъ клюквы, которую она выплевывала... За нѣсколько дней до своей смерти онъ умолялъ ее выйти за него замужъ... Такимъ «павіаномъ во фракѣ» былъ отецъ Пушкина.

Мать Пушкина, Надежда Осиповна, урожденная Ганнибалъ, была легкомысленной, вѣтренной, избалованной и капризной женщиной. Она была очень хороша собой и въ свѣтѣ ее прозвали «прекрасной креолкой». Мало интересуясь французской философіей, она знала французскую литературу, вполнѣ сходясь въ этомъ отношеніи во вкусахъ со своимъ мужемъ, очаровывая свѣтское общество не только своей красотой, но и остроуміемъ и веселостью. Питала отвращеніе ко всякому труду и, подобно мужу, запустившему управленіе имѣніями, она совершенно запустила свое домашнее хозяйство. Надежда Осиповна была вспыльчива, властна и взбалмошна. Мужъ находился у нея подъ башмакомъ. У нее было трое дѣтей: старшая дочь Ольга, сынъ Александръ (поэтъ), — которыхъ она не любила, и младшій сынъ Левъ, котораго обожала. Старшихъ дѣтей она часто подвергала несправедливымъ и унизительнымъ наказаніямъ. Никакой материнской ласки старшіе дѣти не знали. Поэтому, когда 12-лѣтняго отрока-Пушкина повезли въ Петербургъ, для помѣщенія въ Лицей, — онъ покинулъ родителей безъ всякаго сожалѣнія.

Надежда Осиповна умерла ровно за 10 мѣсяцевъ до трагической кончины своего великаго сына. Умерла она въ первый день свѣтлаго Христова Воскресенія, въ самую заутреню, 29 марта 1836 года. Въ послѣдній годъ ея жизни, когда она серьезно заболѣла, Пушкинъ сталъ чрезвычайно внимателенъ и почтителенъ къ ней, проявляя искреннюю заботливость и нѣжную любовь. Баронесса Е. Н. Вревская, въ замѣткѣ, бывшей въ распоряженіи историка М. И. Семевскаго («Русскій Вестникъ», 1869 г., № 11, 89), сообщила по этому поводу очень цѣнныя свѣдѣнія. «Пушкинъ чрезвычайно былъ привязанъ къ своей матери, которая, однако, предпочитала ему второго своего сына (Льва), и притомъ до такой /с. 5/ степени, что каждый успѣхъ старшаго дѣлалъ ее къ нему равнодушнѣе и вызывалъ съ ея стороны сожалѣніе, что успѣхъ этотъ не достался ея любимцу. Но послѣдній годъ ея жизни, когда она была больна нѣсколько мѣсяцевъ, Александръ Сергѣевичъ ухаживалъ за нею съ такой нѣжностью и удѣлялъ ей отъ малаго своего состоянія съ такой охотой, что она поняла свою несправедливость и просила у него прощенія, сознаваясь, что не умѣла его цѣнить. Онъ самъ привезъ ея тѣло въ Святогорскій монастырь, гдѣ она похоронена. Послѣ похоронъ онъ былъ чрезвычайно разстроенъ и жаловался на судьбу, что она и тутъ его не пощадила, давъ ему такое короткое время пользоваться нѣжностью материнскою, которой до того времени онъ не зналъ...»

Братъ отца, дядя Пушкина Василій Львовичъ (1767-1830), второстепенный, но извѣстный въ свое время поэтъ, былъ немногимъ лучше своего брата. Писалъ онъ, подражая стилю Дмитріева и Карамзина, посланія, элегіи, басни, сказки, сатиры обычно легкомысленнаго, а порой и непристойнаго содержанія, вкрапливая для остроты въ свои произведенія даже и совсѣмъ неприличныя слова. Пушкинъ цѣнилъ дядю и его стихи только въ самой ранней юности. Позднѣе же онъ постоянно отзывался о немъ съ насмѣшкой и пренебреженіемъ, а иногда съ горькимъ сожалѣніемъ. Въ 1830 году, незадолго до смерти Василія Львовича, Пушкинъ писалъ о немъ Вяземскому: «Богъ знаетъ, чѣмъ и зачѣмъ онъ живетъ».

Правильное воспитаніе и моральная среда, въ которой живетъ и развивается ребенокъ, могутъ во многомъ парализовать тлѣтворное вліяніе порочной наслѣдственности. Но Пушкинъ былъ лишенъ и этого. Воспитаніе, которое онъ получилъ въ семьѣ и въ школѣ (въ Лицеѣ), нельзя назвать иначе, какъ развращающимъ и растлѣвающимъ сердце и умъ.

Пушкинъ родился почти уродомъ. Обезьяноподобный, волосатый, онъ росъ вялымъ, малоподвижнымъ, торпиднымъ, тупымъ, угловатымъ, неуклюжимъ ребенкомъ, ужасавшимъ своимъ видомъ и поведеніемъ родителей. Затѣмъ онъ вдругъ рѣзко перемѣнился: сталъ, наоборотъ, необычайно подвижнымъ, легко возбудимымъ, взрывчатымъ, оставаясь долгое время угловатымъ и неуклюжимъ. Недаромъ и прозвища впослѣдствіи у него были: «Искра» и «Сверчокъ» (Между прочимъ, нѣжный Жуковскій называлъ его: «сверчокъ моего сердца»). Африканская кровь предковъ по матери породила у Пушкина африканскія страсти и создала его взрывчатый желчный темпераментъ. Къ этой крови присоединилась извращенная, порочная и преступная кровь его европейскихъ предковъ со стороны отца, грозившая роковымъ образомъ предопредѣлить на всю жизнь порочное развитіе его моральной личности. Семейное и школьное воспитаніе во многомъ углубило тяжелую наслѣдственность. Рано научившись читать, отрокъ Пушкинъ нашелъ въ огромной библіотекѣ отца массу атеистической и эротической французской литературы, съ которой жадно сталъ знакомиться. Запойное чтеніе этой развращающей сердце литературы питало рано пробужденныя чувственныя страсти, а скепти/с. 6/ческія и атеистическія идеи, преподносимыя въ ироническомъ и сатирическомъ освѣщеніи, развращали и юный умъ.

Формально родители Пушкина не были чужды бытового Православія: они иногда служили молебны, приглашали на домъ приходскихъ священниковъ, разъ въ годъ говѣли. Но случалось нерѣдко, что послѣ исповѣди и причащенія св. Таинствъ, вечеромъ того же дня, Сегѣй Львовичъ (отецъ) или Василій Львовичъ (дядя) декламировали кощунственные стихи Парни, въ которыхъ авторъ издѣвался надъ церковными Таинствами и обрядами. Въ семьѣ Пушкиныхъ, какъ и во многихъ другихъ подобныхъ семьяхъ того времени, вообще господствовало ироническое отношеніе къ религіи, къ Церкви и духовенству. Такъ какъ непристойныя насмѣшки по этому поводу часто облекали въ остроумныя и соблазнительно привлекательныя формы, то ребенокъ Пушкинъ, имѣя живой и насмѣшливый умъ и повышенную воспріимчивость, быстро и прочно усвоилъ себѣ эту манеру, которая мутной струей прошла черезъ его жизнь и творчество втеченіе многихъ лѣтъ.

Съ раннихъ лѣтъ отданный на руки гувернантокъ и гувернеровъ, сомнительной нравственности и къ тому же часто мѣнявшихся, лишенный родительскаго вниманія и ласки, вполнѣ предоставленный безконтрольной соблазнительности въ выборѣ чтенія, рано узнавшій изъ неосторожныхъ разговоровъ взрослыхъ въ гостиной, въ лакейской и въ дѣвичьей о томъ, что на языкѣ этихъ взрослыхъ называлось «любовью», отрокъ Пушкинъ былъ уже глубоко отравленъ ядомъ кощунства, цинизма и скепсиса, надолго развратившихъ его живое творческое воображеніе. Очень рано чуткое ухо отрока познакомилось и съ тѣмъ, что называется сквернословіемъ, образцы котораго, главнымъ образомъ на русскомъ языкѣ (хотя дома говорили большей частью по французски) онъ часто слышалъ. И привычка сквернословитъ долго и прочно держалась у Пушкина. Если не вовсе отучилъ, то во всякомъ случаѣ весьма содѣйствовалъ искорененію этой привычки у русскаго великаго поэта, — его другъ, великій польскій поэтъ Мицкевичъ.

Все складывалось такъ, что Пушкинъ могъ совершенно нравственно погибнуть. Но, къ счастью, по милости Божьей, даны были Пушкину и благіе дары свыше; посланы были и добрыя вліянія на его жизненномъ пути, начиная даже съ колыбели. Среди даровъ, посланныхъ свыше, надо отмѣтить врожденное большое доброе сердце, чрезвычайно чуткую совѣсть, повышенную моральную самокритику, исключительную высочайшую и чистѣйшую эстетическую одаренность вообще и свѣтлый поэтическій геній въ особенности, особую ясность творческаго ума и мужественную волю. При наличіи этихъ врожденныхъ подарковъ съ неба — невозможно было стать Пушкину не религіознымъ, невозможно было ему не откликаться на благія вліянія, зовущія къ свѣту Божественной Истины, Добра и Красоты. Носителями такихъ благихъ и добрыхъ вліяній, посѣявшихъ въ глубину глубинъ души Пушкина, съ раннихъ лѣтъ его дѣтства и отрочества, неумирающіе сѣмена подлинно «разумнаго, добраго, вѣчнаго» — /с. 7/ были: бабушка Марія Алексѣевна Ганнибалъ, горячо и нѣжно любившая внука и въ свою очередь любимая имъ; прославленная любимая няня Пушкина Арина Родіоновна; діаконъ о. Александръ Ивановичъ Бѣликовъ (окончившій Славяно-греко-латинскую академію), преподававшій отроку Пушкину Законъ Божій, Русскій языкъ и ариѳметику (съ 1809 по 1811 гг.); и, наконецъ, — дядька Никита Козловъ, состоявшій при Пушкинѣ въ дѣтствѣ въ Москвѣ, затѣмъ, послѣ окончанія Лицея въ Петербургѣ; былъ при Пушкинѣ въ ссылкѣ на югѣ и въ селѣ Михайловскомъ; служилъ камердинеромъ послѣ женитьбы Пушкина и отвозилъ со своимъ бариномъ тѣло матери поэта изъ Петербурга въ Святыя Горы; а въ началѣ февраля 1837 г. отвозилъ туда же гробъ съ тѣломъ самого поэта. Жандармскій офицеръ Ракеевъ, по долгу службы сопровождавшій гробъ Пушкина, разсказывалъ: «...Человѣкъ у Пушкина былъ... Что за преданный былъ слуга. Смотрѣть было даже больно, какъ убивался. Привязанъ былъ къ покойнику, очень привязанъ. Не отходилъ почти отъ гроба: не ѣстъ, ни пьетъ» (В. Вересаевъ, Спутники Пушкина, М. 1937 г. I т. с. 38).

Бабушка Пушкина Марія Алексѣевна Ганнибалъ (1745-1818), по общимъ отзывамъ была очень умная и разсудительная женщина. Дельвигъ, другъ Пушкина, приходилъ въ восторгъ отъ письменнаго слога Маріи Алексѣевны, отъ ея сильной простой русской рѣчи. Когда ребенку грозило наказаніе отъ отца или матери (часто незаслуженное, жестокое и даже несправедливое), то онъ убѣгалъ къ защитницѣ-бабушкѣ, гдѣ его уже не трогали. Бабушка и няня Арина Родіоновна, разсказывали младенцу и отроку Пушкину народныя сказки, а чтобы онъ не страшился ихъ — учили его молиться и креститься и сами его крестили. Въ стихотвореніи «Сонъ» (1816 г.) Пушкинъ такъ объ этомъ вспоминаетъ:

«...Ахъ! умолчу ль о мамушкѣ моей

(трудно сказать къ кому это относится — къ бабушкѣ или къ нянѣ?)

О прелести таинственныхъ ночей,
Когда въ чепцѣ, въ старинномъ одѣяньѣ,
Она, духовъ молитвой уклоня,
Съ усердіемъ перекреститъ меня
И шопотомъ разсказывать мнѣ станетъ
О мертвецахъ, о подвигахъ Бовы
...»

Въ 1806 г. Марія Алексѣевна купила подъ Москвой прелестное сельцо «Захарово», въ которомъ Пушкины проводили лѣтнее время. Съ няней Ариной Родіоновной (1758-1828) Пушкинъ особенно сблизился и глубоко ее оцѣнилъ въ годы вынужденнаго своего пребыванія въ селѣ Михайловскомъ. Не знавшій въ дѣтствѣ и юности материнской ласки, Пушкинъ относился къ горячо любившей его нянѣ съ истинно сыновней нѣжностью, трогательно называя ее въ одномъ изъ своихъ стихотвореній — «голубка дряхлая моя».

Лѣто, проведенное отрокомъ Пушкинымъ въ селѣ «Захарово», — всегда освѣжало юную душу глубокими впечатлѣніями дивной русской де/с. 8/ревенской природы. Но съ наступленіемъ осени — надо было возвращаться въ Москву, гдѣ соперники бабушки и няни — Вольтеръ, Руссо, Парни, Жакъ Вержье, Жанъ Грекуръ — снова завладѣвали и плѣняли неопытное сердце и незрѣлый еще умъ отрока-поэта.

Изъ массы прочитанныхъ авторовъ французской литературы, именно Вольтеръ и Парни долгое время владѣли умомъ и душой Пушкина. Именно этимъ двумъ авторамъ онъ старался подражатъ, восхищаясь изяществомъ безстыдныхъ ихъ твореній и тонкой язвительностъю ихъ кощунственной насмѣшки надъ религіей. Это имъ, въ концѣ концовъ, обязанъ Пушкинъ самымъ позорнымъ грѣхомъ своей жизни: сочиненіемъ въ 1821 г., въ Кишеневѣ, кощунственно-циничной поэмы «Гавриліады», облеченной въ изящно-привлекательную поэтическую форму. Какъ извѣстно, Пушкинъ отъ этой поэмы съ мучительнымъ стыдомъ и омерзеніемъ отрекался потомъ всю жизнь.

Послѣ болѣе чѣмъ достаточной домашней подготовки, всталъ вопросъ объ опредѣленіи 12-лѣтняго отрока Пушкина въ какое-нибудь привилегированное учебное заведеніе для продолженія образованія. Въ это время шла борьба за вліяніе между іезуитами и масонами. На семейномъ совѣтѣ сначала рѣшено было отдать Пушкина въ Петербургскій закрытый пансіонъ отцовъ-іезуитовъ, въ которомъ воспитывалось много дѣтей русскихъ аристократовъ. Но планы эти неожиданно измѣнились. Стало извѣстнымъ, что подъ Петербургомъ, въ Царскомъ Селѣ, открывается новое привилегированное учебное заведеніе — Царскосельскій Лицей — на какихъ-то совсѣмъ новыхъ началахъ и что попасть въ этотъ Лицей — великая честь. Первоначально проектъ Лицея повидимому былъ составленъ директоромъ департамента Министерства Народнаго Просвѣщенія, по указаніямъ Сперанскаго. Передъ Пушкиными всталъ вопросъ — куда же отдать сына? Въ іезуитскій Петербургскій пансіонъ или въ Царскосельскій либеральный Лицей? Либералы же въ большинствѣ своемъ были масоны. Дѣло рѣшилось случайно, благодаря личнымъ знакомствамъ и связямъ: съ директоромъ будущаго Лицея В. Ф. Малиновскимъ и директоромъ Департамента Духовныхъ Дѣлъ А. И. Тургеневымъ. Оба были масонами и врагами іезуитовъ. Помогли связи и протекціи поэта И. И. Дмитріева, который тогда былъ министромъ Юстиціи, и графа А. К. Разумовскаго, министра Народнаго Просвѣщенія. Пушкинъ 12 августа 1811 г. выдержалъ вступительные экзамены и былъ принятъ въ число лицеистовъ. При пріемѣ онъ познакомился и сразу же подружился съ другимъ принятымъ лицеистомъ, Ив. Ив. Пущинымъ.

Царскосельскій Лицей открылся 19 октября 1811 года. На торжествѣ открытія присутствовали: Императоръ Александръ I, обѣ императрицы, великіе князья, члены Государственнаго Совѣта, духовенство, министры, придворные и другіе сановники. Послѣ краткихъ оффиціальныхъ рѣчей И. И. Мартынова (директора Департамента Министерства Народнаго Просвѣщенія, одного изъ составителей Лицейскаго Устава) и директора Лицея В. Ф. Малиновскаго, съ большимъ паѳосомъ произнесъ /с. 9/ рѣчь профессоръ политическихъ наукъ А. П. Куницынъ, окончившій свое образованіе въ Германіи, въ Геттингенскомъ Университетѣ. Интересно, что кромѣ Куницына получили образованіе въ Геттингенскомъ Университетѣ еще и другіе профессора Лицея: словесникъ А. И. Галичъ, математикъ Я. И. Карцевъ, историкъ И. К. Кайдановъ. Ближайшимъ помощникомъ директора Лицея первое время былъ профессоръ Ник. Фед. Кошанскій, окончившій философское отдѣленіе Московскаго Университета. Онъ преподавалъ латинскій языкъ и русскую словесность. Кошанскій, какъ и Малиновскій, тоже былъ масонъ. Всѣ вышеуказанные профессора были ревнителями традиціи масона Новикова. Нѣмецкій языкъ и нѣмецкую словесность преподавалъ профессоръ Фед. Матв. Гауэншильдъ, масонъ, при помощи котораго Сперанскій предполагалъ устроить спеціальную масонскую ложу, въ которую хотѣлъ привлечь русскихъ архіереевъ, склонныхъ къ реформаціи. Этотъ странный проектъ Сперанскій не осуществилъ. Такой подборъ преподавателей удовлетворялъ планамъ Сперанскаго, но министръ Народнаго Просвѣщенія графъ Алексѣй Кирилловичъ Разумовскій, въ это время уже разочаровался въ масонствѣ и, ставши поклонникомъ іезуитовъ, почиталъ извѣстнаго философа Жозефа де Местра, мечтавшаго о насажденіи въ Россіи католицизма. Но самымъ своеобразнымъ преподавателемъ Лицея былъ профессоръ французской литературы де Будри. Это былъ его псевдонимъ, а настоящая фамилія его была Маратъ и онъ былъ роднымъ братомъ знаменитаго якобинца Марата. Законоучителемъ былъ назченъ настоятель Придворной Церкви о. Николай Вас. Музовскій. 21 января 1816 г. на мѣсто о Музовскаго законоучителемъ Лицея былъ назначенъ о. Гавріилъ Полянскій. Въ сентябрѣ же этого 1816 года, на мѣсто о. Полянскаго былъ назначенъ о. Герасимъ Петровичъ Павскій (впослѣдствіи извѣстный врагъ митрополита Филарета). Между прочимъ, выпускной экзаменъ по Закону Божьему, состоявшійся 16 мая 1817 года, происходилъ въ присутствіи кн. Голицына (исправл. должность министра Народнаго Просвѣщенія), архимандрита Филарета (Дроздова), впослѣдствіи знаменитаго московскаго митрополита, архимандрита Иннокентія (Смирнова) и о. Герасима Павскаго.

Первый директоръ Лицея Вас. Фед. Малиновскій окончилъ Московскій Университетъ. Интересно отмѣтить, что онъ былъ авторомъ книги «Разсужденіе о мирѣ и войнѣ», въ которой проводилась чисто масонская идея проекта вѣчнаго мира, при помощи Международнаго Трибунала Націй, гдѣ должны были рѣшаться всѣ спорные вопросы международной политики.

Между прочимъ, въ «Первой программѣ записокъ» (автобіографическихъ) Пушкинъ упоминаетъ: «Езуиты. Тургеневъ. Лицей», а подъ датой 1811 г. пишетъ: «Мое положеніе. Философическія мысли. Мартинизмъ». Изъ этого можно заключить, что Пушкинъ, повидимому, до некоторой степени отдавалъ себѣ отчетъ о характерѣ педагогической среды Лицея, гдѣ ему пришлось провести 6 лѣтъ.

/с. 10/ Изъ всего вышесказаннаго о Лицеѣ слѣдуетъ признать, что это учебное заведеніе не могло не имѣть нравственно и политически развращающаго вліянія. И недаромъ позднѣе Пушкинъ говорилъ: «Проклятое мое воспитаніе», вспоминая Лицей.

23-го марта 1814 г. скончался первый директоръ Лицея В. Ф. Малиновскій. Во время похоронъ, на кладбищѣ, у могилы В. Ф. Малиновскаго. Пушкинъ и Иванъ Малиновскій (сынъ покойнаго) — дали клятву въ вѣчной дружбѣ.

27 марта министръ Народнаго Просвѣщенія Разумовскій предлагаетъ должность дпректора Лицея исправлять профессору Н. Ф. Кошанскому, а въ правленіи, кромѣ Кошанскаго и инспектора подполковника Ст. Ст. Фролова, засѣдать профессору А. П. Куницыну.

Въ маѣ 1814 года проф. Н. Ф. Кошанскій заболѣлъ «нервной горячкой» и уѣхалъ для леченія въ Петербургъ. Вмѣсто заболѣвшаго, преподавать русскій и латинскій языки приглашенъ проф. А. И. Галичъ. По случаю тяжкой болѣзни Кошанскаго, Разумовскій предписываетъ Конференціи принять управленіе Лицеемъ, а проф. И. К. Кайданову вступитъ въ должность ученаго секретаря. 13 сентября 1814 г. Разумовскій, ввиду затянувшейся болѣзни Кошанскаго, предписываетъ исполнять обязанности директора профессору Ф. М. Гауэншильду. 11 января 1816 года. Разумовскій увольняетъ Гауэншильда отъ должности директора Лицея; «исправленіе оной» поручается подполковнику С. С. Фролову, совмѣстно съ проф. А. П. Куницинымъ. 27 января 1816 года, Указомъ Императора Александра I Сенату, директоръ Петербургскаго Педагогическаго Института Е. А. Эндельгардтъ назначается постояннымъ директоромъ Лицея. (Между прочимъ, предшественникъ Эндельгардта — Гауэншильдъ оказался впослѣдствіи освѣдомителемъ Австрійскаго Правительства).

Пушкинъ провелъ въ Лицеѣ 6 лѣтъ (съ 1811 по 1817 гг.). Окончилъ онъ по второму разряду, имѣя отлично только по русской и французской словесности и по фехтованію.

Чувство «дружбы» — было особенно развито у Пушкина; оно какъ бы компенсировало ему недостатокъ родительской любви и ласки въ прошломъ. Въ Лицеѣ у него было много друзей: Пущинъ, про котораго онъ позднѣе написалъ — «Мой первый другъ, мой другъ безцѣнный»; Дельвигъ, про котораго, послѣ его смерти, Пушкинъ писалъ Плетневу — «Никто на свѣтѣ не былъ мнѣ ближе Дельвига»; Кюхельбекеръ, поэтъ съ которымъ такъ смѣло и трогательно Пушкинъ обнялся, когда встрѣтилъ его, перевозимаго изъ Шлиссельбургской крѣпости въ Динабургскую; Илличевскій — тоже поэтъ; Малиновскій, съ которымъ Пушкинъ поклялся быть въ вѣчной дружбѣ и котораго трогательно вспомнилъ передъ кончиной; Матюшкинъ, ставшій морякомъ, и подъ конецъ жизни бывшій контръ-адмираломъ и сенаторомъ, которому посвятилъ нѣсколько теплыхъ строкъ Пушкинъ въ своемъ стихотвореніи «19 октября 1825 г.; Вольховскій, первый ученикъ, окончившій съ большой золотой медалью, плѣнив/с. 11/шій Пушкина своей спартанской воздержанностью и строгостью къ себѣ; Яковлевъ, талантливый сочинитель романсовъ на слова Пушкина и Дельвига; Данзасъ, впослѣдствіи секундантъ Пушкина на послѣдней дуэли; Корсаковъ; Горчаковъ, съ которымъ, правда, дружба была лишь въ стѣнахъ Лицея.

19 октября — день открытія Лицея — всегда торжественно праздновался; по окончаніи Лицея лицеисты обычно собирались ежегодно въ этотъ день. Пушкинъ посвятилъ этому дню нѣсколько стихотвореній: въ 1825, 1827, 1828, 1831 и 1836 гг.

Въ Царскомъ Селѣ, въ стѣнахъ Лицея, Пушкинъ началъ писать свои первые стихи (дѣтскіе опыты до насъ не дошли). Когда, «при кликахъ лебединыхъ» (по выраженію самого поэта), уединенному въ аллеяхъ Царскосельскаго парка юношѣ «стала являться Муза», — онъ внималъ ей всѣмъ существомъ: и душой и тѣломъ. И совершалось дивное и чудное чудо: «уродливый» Пушкинъ превращался въ эти минуты въ статнаго, стройнаго, изящнаго и красиваго юношу. Развигались плечи, расширялась грудь, становились прекрасными походка и плавныя движенія рукъ, голова подымалась вверхъ, лицо преображалось, свѣтлѣло внутреннимъ восторгомъ, свидѣтельствуя о томъ, что поэтъ «приноситъ священную жертву Апполону»... «Безобразный утенокъ» превращался въ эти мгновѣнія въ «Царскосельскаго лебедя». Съ годами эти метаморфозы стали случаться все чаще и чаще, и каждый разъ стали оставлятъ послѣ себя глубокіе слѣды: духовный ростъ поэта постепенно измѣнялъ весь его тѣлесный обликъ.

Въ дореволюціонной русской живописи и скульптурѣ имѣются замѣчательныя произведенія, запечатлѣвшія обликъ Пушкина въ наиболѣе значительные моменты его «преображеній». Такова, напримѣръ, фигура Пушкина-лицеиста, читающаго свои стихи на экзаменѣ въ Лицеѣ, въ присутствіи Державина, на извѣстной картинѣ Рѣпина; такова фигура Пушкина (тоже написанная Рѣпинымъ), на берегу моря, написаннаго Айвазовскимъ; таковъ памятникъ Пушкину-лицеисту, работа академика Баха, въ Царскомъ Селѣ; таковъ барельефъ поэта на памятникѣ 1000-лѣтія Россіи въ Новгородѣ (работа Микѣшина); и, наконецъ, таковъ извѣстный всей Россіи памятникъ Пушкину въ Москвѣ, работы академика Опекушина. Всѣ эти изображенія Пушкина являютъ собою изумительныя прозрѣнія подлиннаго духовнаго и тѣлеснаго облика поэта.

Но обликъ Пушкина въ произведеніяхъ совѣтской живописи и скульптуры (см. напр. «Пушкинъ въ портретахъ и иллюстраціяхъ» подъ редакціей Д. Д. Благаго, Ленинградъ, 1951 г.) — изуродованъ до неузнаваемости. Вмѣсто геніальнаго поэта, мы видимъ комсомольца, большевика-агитатора, циничнаго чекиста, а въ лучшемъ случаѣ, — типъ совѣтскаго орденоноснаго писателя, засѣдающаго на Съѣздѣ Совѣтовъ...

Большую роль въ дѣлѣ умственнаго и нравственнаго развитія лице/с. 12/истовъ сыграла Отечественная война 1812 года. Въ лицейскую годовщину 1836 г. Пушкинъ такъ вспоминалъ объ этомъ времени:

«Вы помните: текла за ратью рать
Со старшими мы братьями прощались
И въ сѣнь наукъ съ досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шелъ мимо насъ
...»

Въ 1815 г., на Лицейскомъ Актѣ, Пушкинъ прочиталъ свое стихотвореніе «Воспоминаніе въ Царскомъ Селѣ» — въ присутствіи самого Державина. Пушкинъ самъ объ этомъ сообщаетъ такъ: «Я прочелъ мои «Воспоминанія въ Царскомъ Селѣ», стоя въ двухъ шагахъ отъ Державина. Я не въ силахъ описать состояніе души моей: когда дошелъ я до стиха, гдѣ упоминается имя Державина, голосъ мой отроческій зазвенѣлъ, а сердце забилось съ упоительнымъ восторгомъ... Не помню, какъ я кончилъ свое чтеніе; не помню, куда убѣжалъ. Державинъ былъ въ восхищеніи; онъ меня требовалъ, хотѣлъ обнять... Меня искали, но не нашли». Съ этого замѣчательнаго дня можно считать, что юный Пушкинъ — догналъ своего великаго учителя, самаго крупнаго поэта 18 вѣка — Державина. Эти стихи Пушкина не только равны державинскимъ, но мѣстами — совершеннѣе. Знаменитыя строчки, гдѣ упомянутъ Державинъ, были слѣдующія:

«Державинъ и Петровъ героямъ пѣснь бряцали
Струнами громкозвучныхъ лиръ».

Тремя словами охарактеризована вся сущность формы державинскихъ стиховъ.

Въ своемъ романѣ «Евгеній Онѣгинъ», въ 8-й главѣ, Пушкинъ, вспоминая лицейскіе годы, когда ему стала являться муза, товоритъ о ней:

«Весной, при кликахъ лебединыхъ
Близъ, водъ, сіявшихъ въ тишинѣ,
Являться муза стала мнѣ.
Моя студенческая келья
Вдругъ озарилась: муза въ ней
Открыла пиръ младыхъ затей,
Воспѣла дѣтскія веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.
И свѣтъ ее съ улыбкой встрѣтилъ;
Успѣхъ насъ первый окрылилъ;
Старикъ Державинъ насъ замѣтилъ
И, въ гробъ сходя, благословилъ
».

Начитанность Пушкина при поступленіи въ Лицей была поразительная. Въ Лицеѣ онъ продолжалъ такъ же много и жадно читать и, за 6 лѣтъ ученія, къ концу курса, основательно ознакомился съ исторіей литературъ: античной, всеобщей (особенно французской) и русской (какъ /с. 13/ 18 вѣка, такъ и начала 19-го). Лицей былъ строго закрытое, съ интернатомъ, учебное заведеніе, но въ старшихъ классахъ дисциплина значительно ослаблялась и лицеисты пользовались большей свободой въ дѣлѣ общенія съ внѣшнимъ міромъ. 19 октября 1814 г. въ Царскомъ Селѣ расположился, прибывшій изъ Парижа, Лейбъ-Гвардіи Гусарскій полкъ, среди офицеровъ котораго позднѣе оказались такіе культурные и образованные люди, какъ Чаадаевъ, Каверинъ, Николай Раевскій — младшій, съ которыми въ 1816 г. познакомился и подружился Пушкинъ.

Лицейскій періодъ поэтическаго творчества Пушкина, съ 1813 по 1817 гг., можно охарактеризовать, какъ ученическій, какъ пробу силъ, какъ пробу голоса, какъ расправленіе молодыхъ крыльевъ, какъ исканіе и совершенствованіе поэтическихъ формъ, какъ прислушиваніе къ пробуждающимся порывамъ того чудеснаго душевнаго состоянія, которое онъ позднѣе назоветъ божественнымъ вдохновеніемъ. Вѣдь поэтъ только что вышелъ изъ отроческаго возраста и вступилъ въ первую весну своей юности: «Весной, при кликахъ лебединыхъ, близъ водъ сіявшихъ въ тишинѣ», — стала являться ему Муза, т. е. въ душѣ Пушкина родился поэтическій даръ. Даръ этотъ сдѣлался неотъемлемой частью всей жизни поэта. Всѣ мысли, чувства, настроенія, стремленія, страсти, стали переплетаться съ поэтическимъ даромъ. Живой по природѣ игривый насмѣшливый умъ, взрывчатый темпераментъ, рано проснувшіяся чувственныя страсти, — стали искать себѣ выраженія въ изящныхъ и музыкальныхъ формахъ. Поэтъ могъ бы сказать о себѣ словами Жуковскаго: «И для меня въ то время было жизнь и поэзія — одно».

Искренность, откровенность, прямодушіе, непосредственность, честность и смѣлость натуры Пушкина привели къ тому, что почти все поэтическое творчество лицейскаго періода превратилось въ лирическую декларацію о своихъ недостаткахъ и порокахъ. Анакреонтическій духъ этой лицейской лирики былъ обусловленъ психологіей творчества юнаго поэта, пожинавшаго сладкіе на вкусъ, но горькіе по существу плоды порочной наслѣдственности и порочнаго семейнаго воспитанія. Только этими послѣдними вліяніями и можно объяснить наличіе въ лицейской лирикѣ непристойныхъ стиховъ: «Къ Натальѣ», «Монахъ», Тѣнь Фонвизина» и «Тѣнь Баркова».

Главными учителями Пушкина въ русской поэзіи были: Державинъ, Жуковскій и Батюшковъ, затѣмъ Крыловъ и, въ прозѣ, Карамзинъ. Огромное моральное вліяніе на Пушкина имѣлъ Жуковскій, котораго во-истину можно назватъ Ангеломъ-Хранителемъ поэта.

Лично Пушкинъ познакомился съ Жуковскимъ будучи еще лицеистомъ, въ 1815 году, когда Жуковскій пріѣзжалъ въ Царское Село. Впослѣдствіи Пушкинъ такъ вспоминалъ о первой ихъ встрѣчѣ:

«Могу ль забыть я часъ, когда передъ тобой
Безмолвный я стоялъ, и молненной струей
Душа къ возвышенной душѣ твоей летѣла
И, тайно съединясъ, въ восторгахъ пламенѣла
».

/с. 14/ Несомнѣнно, что въ душѣ Пушкина, наряду съ гнѣздившимися пороками, въ глубинѣ глубинъ его духа притаились и высокія добродѣтели, и свѣтлыя мысли, и чистыя чувства, посѣянныя и тайно выпѣстованныя добрыми вліяніями бабушки и няни. Но если своими пороками и недостатками поэтъ вслухъ, громко, и задорно бравировалъ, то прекрасные ростки своихъ добродѣтелей онъ старался скрыть, бережно и тайно храня ихъ отъ всѣхъ, какъ святая святыхъ своей души. Эту черту личности Пушкина, его извѣстный біографъ, Н. И. Бартеневъ глубоко правильно опредѣлилъ какъ «юродство поэта». Соглашаясь съ этимъ опредѣленіемъ, проф. С. Л. Франкъ прибавляетъ отъ себя: «несомнѣнно автобіографическое значеніе имѣетъ замѣчаніе Пушкина о «притворной личинѣ порочности» у Байрона. Объ этомъ же особенно полно и ясно говоритъ митрополитъ Анастасій въ своей прекрасной книгѣ — «Пушкинъ въ его отношеніи къ религіи и Православной Церкви» (2-е изд. Мюнхенъ 1947 г.). «Нельзя преувеличивать», утверждаетъ митр. Анастасій, «значеніе вызывающихъ антирелигіозныхъ и безнравственныхъ литературныхъ выступленій Пушкина также и потому, что онъ нарочито надѣвалъ на себя иногда личину показного цинизма, чтобы скрытъ свои подлинныя глубокія душевныя переживанія, которыми онъ по какому-то стыдливому цѣломудренному внутреннему чувству не хотѣлъ дѣлиться съ другими. Казалось, онъ домогался того, чтобы другіе люди думали о немъ хуже, чѣмъ онъ есть на самомъ дѣлѣ, стремясь скрыть «высокій умъ» «подъ шалости безумной легкимъ покрываломъ».

Въ 1817 г. Пушкинъ окончилъ Лицей и послѣ короткаго пребыванія въ селѣ Михайловскомъ и въ селѣ Тригорскомъ (гдѣ онъ познакомился и подружился съ семьей культурной помѣщицы Прасковьи Александровны Осиновой), — поселился въ Петербургѣ. Уѣзжая изъ с. Тригорскаго, онъ написалъ стихотвореніе «Простите вѣрныя дубравы», которое заканчивалось такъ:

«...Приду подъ липовые своды
На скатъ Тригорскаго холма,
Поклонникъ дружеской свободы,
Веселыхъ грацій и ума
».

Послѣднія слова чрезвычайно характерны для Пушкина: въ немъ самомъ было это рѣдкое гармоническое сочетаніе эстетической одаренности и ума.

Въ стихотвореніи 1825 г. — «Вакхическая пѣсня» Пушкинъ вновь повторилъ эту же мысль: «Да здравствуютъ музы, да здравствуетъ разумъ». Въ душѣ Пушкина были и «музы» и «разумъ». Извѣстна работа М. О. Гершензона — «Мудрость Пушкина». О духовномъ содержаніи поэзіи и мысли Пушкина, въ необъятной литературѣ о немъ вообще (со всѣхъ другихъ точекъ зрѣнія), имѣется мало серьезныхъ изслѣдованій. Кромѣ вышеуказанной книги Гершензона можно указать только нѣсколько свѣтскихъ авторовъ, писавшихъ на эту тему: Мережковскій, Айхенвалдъ, Франкъ, Струве, Цуриковъ, Гофманъ, И. А. Ильинъ, А. В. Тыр/с. 15/кова, и три выдающихся работы высокихъ духовныхъ писателей: Архіепископа Никанора Херсонскаго и Одесскаго — «Бесѣда о Пушкинѣ» («Душеполезное Чтеніе» 1899 г.), Митрополита Антонія (Храповицкаго) — «Пушкинъ какъ нравственная личность и православный христіанинъ» (Бѣлградъ, 1929 г.) и двѣ работы митрополита Анастасія, Первоіерарха Русской Зарубежной Церкви — «Пушкинъ въ его отношеніи къ религіи и Православной Церкви» (Мюнхенъ, 1947) и «Нравственный обликъ Пушкина» (Джорданвилль, 1949). У послѣднихъ трехъ авторовъ дается цѣлостныи, правдивый, правильный, документально точный, убѣдительный и живой, нравственный образъ Пушкина, какъ христіанина. Послѣ чтенія работъ этихъ трехъ авторовъ, нельзя безъ чувства нравственнаго негодованія и омерзѣнія, — знакомиться съ недобросовѣстными «изслѣдованіями», стремящимися изобразить Пушкина атеистомъ, матеріалистомъ, революціонеромъ, мечтавшимъ о коммунизмѣ. Ни одинъ писатель въ мірѣ не могъ бы такъ обрушиться на коммунизмъ со всей мощью своего геніальнаго ума, со всемъ благороднѣйшимъ своимъ сердцемъ и со всей своей непреклонной и неподкупной волей, какъ обрушился бы Пушкинъ, будь онъ живъ въ настоящее время.

Періодъ жизни Пушкина съ 1818 по 1820 гг. — это «періодъ Зеленой лампы». (Названіе случайное: друзья Пушкина собирались у Никиты Всеволодовича Всеволожскаго, у котораго дома была зеленая лампа.) Всеволожскій былъ сынъ камергера, богачъ. Служилъ вмѣстѣ съ Пушкинымъ въ Коллегіи Иностранныхъ Дѣлъ. «Лучшій изъ минутныхъ друзей моей минутной молодости» — такъ иронически-грустно отзывался о немъ впослѣдствіи Пушкинъ. У Всеволожскаго собирались для кутежей, попоекъ, картежной игры, легкихъ бесѣдъ, но иногда тутъ поднимались и политическіе разговоры, инспирируемые проникавшими на эти собранія членами тайныхъ обществъ (С. Трубецкой, Я. Толстой, Ф. Глинка и др.) Въ жизни Пушкина этотъ періодъ «Зеленой лампы» былъ періодомъ нравственныхъ паденій и политическихъ заблужденій. Но чуткая душа поэта нашла въ себѣ силы вылѣзти изъ нравственнаго болота, и сѵмволомъ этой побѣды явилось стихотвореніе «Возрожденіе» (1819 г.).

«Художникъ-варваръ кистью сонной
Картину генія чернитъ
И свой рисунокъ беззаконный
Надъ ней безсмысленно чертитъ.

Но краски чуждыя, съ лѣтами,
Спадаютъ ветхой чешуей:
Созданье генія предъ нами
Выходитъ съ прежней красотой.

Такъ исчезаютъ заблужденья
Съ измученной души моей,
И возникаютъ въ ней видѣнья
Первоначальныхъ, чистыхъ дней
».

/с. 16/ Пушкинъ падалъ, но раскаявался и подымался. Пушкинъ грѣшилъ, но грѣховъ не забывалъ и мучился при воспоминаніи о нихъ. Чрезвычайно характерно, въ этомъ отношеніи, стихотвореніе «Воспоминаніе», написанное въ 1828 году. Въ немъ имѣются такія покаянныя строки:

«...Воспоминаніе безмолвно предо мной
Свой длинный развиваетъ свитокъ: —

И, съ отвращеніемъ читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строкъ печальныхъ не смываю
...»

Нѣтъ никакого сомнѣнія въ томъ, что въ этомъ стихотвореніи Пушкинъ выражаетъ свое мучительное раскаяніе въ прошлыхъ грѣхахъ, хотя имѣются въ литературѣ попытки иного толкованія, надуманный и натянутый характеръ которыхъ рѣзко бросается въ глаза (См. напримѣръ, В. В. Вересаевъ — «Въ двухъ планахъ», М. 1929 г., с. 126: «Воспоминаніе» — это не возстаніе совѣсти, не горькое покаяніе человѣка, стыдящагося ненормальной своей жизни; это — тоска олимпійскаго бога, изгнаннаго за какую-то вину на землю, томящагося тяжкой и темной земной жизнью». Еще нелѣпѣе попытка придать этому стихотворенію характеръ политическаго раскаянія въ своихъ «грѣхахъ» передъ революціей — см. Н. А. Степановъ: «Лирика Пушкина» М. 1959 г.).

Первымъ большимъ по объему произведеніемъ Пушкина была поэма «Русланъ и Людмила». Начата эта поэма была еще въ Лицеѣ, въ 1817 году; продолжалъ онъ писать ее въ селѣ Михайловскомъ (во время лѣтняго тамъ пребыванія), и въ Петербургѣ, въ періодъ «Зеленой лампы», среди самой разсѣянной жизни. Окончена эта поэма была на страстной недѣлѣ въ великую пятницу 26 марта 1820 года. Эпилогъ поэмы былъ написанъ позднѣе, 26 іюля 1820 г., уже на Кавказѣ. «Прологъ» («У лукоморья дубъ зеленый») былъ написанъ еще позже, въ селе Михайловскомъ. Поэма была напечата въ 1820 году.

26 марта (въ день окончанія поэмы) Жуковскій подарилъ Пушкину свой портретъ съ трогательной искренной надписью — «Побѣдителю-ученику отъ побѣжденнаго-учителя». Это была правда: въ 1820 году Пушкинъ уже превзошелъ своего учителя — Жуковскаго (перваго — Державина — онъ превзошелъ еще въ Лицеѣ). Въ это же время и Батюшковъ (третій учитель Пушкина) — призналъ превосходство поэта и воскликнулъ: «Злодѣй, какъ онъ сталъ писать».

Воейковъ написалъ о «Русланѣ и Людмилѣ» — «Стихи, плѣняющіе легкостью, свѣжестью, простотою; кажется, что они не стоили никакой работы, а сами собой скатывались съ лебединаго пера нашего поэта». Но это такъ только казалось, что стихи не требовали работы. Въ большой, прекрасной, исчерпывающей по полнотѣ и глубинѣ анализа, статьѣ М. Г. Халанскаго (въ I томѣ соч. Пушкина подъ редакціей Венгерова, 1907 г.),. показана огромнѣйшая работа поэта надъ первой своей поэмой и приведена обширная литература, использованная имъ. А самъ Пушкинъ, рабо/с. 17/тавшій долго и напряженно, не былъ доволенъ поэмой, ни тотчасъ по ея окончаніи, ни впослѣдствіи. Недостатки ея онъ объяснялъ молодостью и разсѣянной жизнью.

Въ этотъ же періодъ своей жизни (т. е. отъ окончанія Лицея до окончанія «Руслана и Людмилы», съ 1817 по 1820 гг.) Пушкинъ написалъ много такъ называемыхъ «вольныхъ стиховъ» (ода «Вольность», «Деревня», эпиграммы на Императора Александра Павловича, на Аракчеева, на архимандрита Фотія, на кн. Голицына, на Карамзина и друг.), слѣдствіемъ чего и явилась ссылка поэта на югъ Россіи.

Но, если эпиграммы подчасъ были и грубы, и неприличны, и вульгарны, и дерзки, и несправедливы, то въ одѣ «Вольность» — были и умныя, и правдивыя, и справедливыя строки, какъ напримѣръ:

«...Владыки! вамъ вѣнецъ и тронъ
Даетъ законъ — а не природа;
Стоите выше вы народа,
Но вѣчный выше васъ законъ
».

Конечно, «вѣчный», т. е. религіозно-нравственный законъ — выше всего.

«И горе, горе племенамъ,
Гдѣ дремлетъ онъ неосторожно,
Гдѣ иль народу, иль царямъ
Закономъ властвовать возможно
».

То есть, гдѣ Царь или Народъ — не исполняютъ этого вѣчнаго закона.

«И днесь учитесь, о цари:
Ни наказанья, ни награды,
Ни кровъ темницъ, ни алтари
Не вѣрныя для васъ ограды.
Склонитесь первые главой
Подъ сѣнь надежную закона,
И станутъ вѣчной стражей трона
Народовъ вольность и покой
».

Въ «Деревнѣ» — также имѣются искреннія, правдивыя строки законнаго возмущенія несправедливостью:

«...Здѣсь барство дикое, безъ чувства, безъ закона,
Присвоило себѣ насильственной лозой
И трудъ, и собственность, и время земледѣльца
...»
                  «...Здѣсь дѣвы юныя цвѣтутъ
                  Для прихоти безчувственной злодѣя
...»

А конецъ стихотворенія — уменъ, благороденъ и правдивъ:

«...Увижу ль я, друзья, народъ неугнетенный
И рабство, падшее по манію царя,
И надъ отечествомъ свободы просвѣщенной
Взойдетъ ли наконецъ прекрасная заря?
»

Невольно вспоминается дивная народная русская пѣсня, созданная въ годъ освобожденія крестьянъ, въ 1861 году, когда законное чаяніе Пушкина именно такъ и осуществилось:

/с. 18/

«Ахъ ты, воля, моя воля,
Воля чудная моя;
Воля соколъ поднебесный,
Воля свѣтлая заря.
Не съ зарей ли ты спустилась,
Не во снѣ ли вижу я,
Знать горячая молитва
Долетѣла до Царя
».

Если періодъ «Зеленой лампы», періодъ нравственныхъ паденій, — завершается покаяннымъ настроеніемъ (стих. «Возрожденіе»), то и періодъ бурныхъ политическихъ страстей (подъ вліяніемъ атмосферы «декабрьскаго движенія») — не цѣликомъ захватывалъ поэта, что видно изъ другихъ произведеній этого же періода. Въ 1818 году, Пушкинъ написалъ, въ отвѣтъ на предложеніе фрейлины Нат. Як. Плюсковой, слѣдующее стихотвореніе въ честь Ея Императорскаго Величества Государыни Императрицы Елизаветы Алексѣевны: (Впервые напечатано въ «Соревнователѣ просвѣщенія и благотворенія» въ 1819 г., № 10)

«На лирѣ скромной, благородной,
Земныхъ боговъ я не хвалилъ
И силѣ, въ гордости свободной,
Кадиломъ лести не кадилъ.
Свободу лишь учася славить,
Стихами жертвуя лишь ей,
Я не рожденъ царей забавить
Стыдливой музою моей.
Но, признаюсь, подъ Геликономъ,
Гдѣ Касталійскій токъ шумѣлъ,
Я, вдохновенный Аполлономъ,
Елисавету втайнѣ пѣлъ.
Небеснаго земной свидѣтель,
Воспламененною душой
Я пѣлъ на тронѣ добродѣтель
Съ ея привѣтною красой.
Любовь и тайная свобода
Внушали сердцу гимнъ простой, —
И неподкупный голосъ мой
Былъ эхо русскаго народа
».

Эта свободная независимость личныхъ сужденій и оцѣнокъ — чрезвычайно характерна для Пушкина. Пушкинъ никогда не былъ и не могъ быть партійнымъ, а потому и политическія его оцѣнки носили нравственный характеръ. Смѣлое прямодушіе заставляло его мужественно защищать справедливость, на чьей бы сторонѣ она не была (Въ этомъ отношеніи подобенъ Пушкину былъ поэтъ А. К. Толстой — ср. его «Двухъ становъ не боецъ, но только гость случайный»). Поэтому Пушкинымъ и возмущались: то правые, за стихи «Посланіе въ Сибирь», «Къ Чаадае/с. 19/ву» и т. п., то лѣвые, когда онъ воспѣвалъ митрополита Филарета или Императора Николая Павловича.

Съ особымъ глубокимъ подъемомъ и покаянной искренностью написано знаменитое стихотвореніе Пушкина, посвященное митрополиту Филарету:

«Въ часы забавъ иль праздной скуки
Бывало лирѣ я моей
Ввѣрялъ изнѣженные звуки
Безумства, лѣни и страстей.

Но и тогда струны лукавой
Невольно звонъ я прерывалъ,
Когда твой голосъ величавый
Меня внезапно поражалъ.

Я лилъ потоки слезъ нежданныхъ,
И ранамъ совѣсти моей
Твоихъ рѣчей благоуханныхъ
Отраденъ чистый былъ елей.

И нынѣ съ высоты духовной
Мнѣ руку простираешь ты,
И силой кроткой и любовной
Смиряешь буйныя мечты.

Твоимъ огнемъ душа палима
Отвергла мракъ земныхъ суетъ,
И внемлетъ арфѣ Серафима
Въ священномъ ужасѣ поэтъ
».

(Примѣчаніе: Первоначальный текстъ, измѣненный по требованію цензора, былъ таковъ:

«Твоимъ огнемъ душа согрѣта
Отвергла мракъ земныхъ суетъ,
И внемлетъ арфѣ Филарета
Въ священномъ ужасѣ поэтъ
».)

Ѣдкія и грубыя эпиграммы Пушкина на Аракчеева, архимандрита Фотія, на министровъ, на крупныхъ сановниковъ, даже на самого Государя («Сказки») — въ большомъ количествѣ списковъ распространялись среди населенія. Появилось много антиправительственныхъ стиховъ, написанныхъ не Пушкинымъ, но ходившихъ по рукамъ подъ именемъ пушкинскихъ. Правительство Императора Александра Перваго рѣшилось, наконецъ, принять рѣшительныя мѣры. Послѣдней каплей переполнившей чашу снисхожденія, была, повидимому, эпиграмма на Аракчеева. Государь чрезвычайно разгнѣвался. Тучи надъ головой Пушкина сгустились. Поэту грозила ссылка въ Сибирь или въ Соловецкій монастырь. Друзья Пушкина не на шутку встревожились и начали хлопотать. Жуковскій, Вяземскій, Тургеневъ, Чаадаевъ, Гнѣдичъ, Ф. Глинка, затѣмъ кн. Васильчиковъ (по просьбѣ Чаадаева, который былъ у него адьютантомъ), директоръ Лицея Энгельгардтъ, Президентъ Академіи Художествъ /с. 20/ и Директоръ Публичной библіотеки Оленинъ и, наконецъ, самъ Карамзннъ — своими ходатайствами смягчили Императора Александра.

Пушкина вызвалъ къ себѣ генералъ-губернаторъ графъ Милорадовичъ. Поэтъ былъ предупрежденъ друзьями о томъ, что у него будетъ обыскъ и уничтожилъ всѣ бумаги. При бесѣдѣ съ Милорадовичемъ, Пушкинъ сказалъ: Графъ, всѣ мои стихи сожжены, у меня ничего не найдется на квартирѣ, но если Вамъ угодно, все найдется здѣсь (онъ указалъ пальцемъ на лобъ). Прикажите подать бумаги, — я напишу все, что когда-либо написано мною (разумѣется, кромѣ печатнаго), съ отмѣткою, что мое и что разошлось подъ моимъ именемъ». Подали бумаги. Пушкинъ сѣлъ... и написалъ цѣлую тетрадь. Все это лично самъ Милорадовичъ разсказалъ Ф. Глинкѣ. Въ заключеніе Милорадовичъ сказалъ: «Пушкинъ плѣнилъ меня своимъ благороднымъ тономъ и манерою обхожденія». Все это смягчило гнѣвъ Государя. Наказаніе оказалось сравнительно мягкимъ.

Пушкинъ былъ переведенъ на службу въ канцелярію главнаго попечителя колонистовъ Южнаго края, генерала И. И. Инзова, находившуюся тогда въ г. Екатеринославѣ. При этомъ, по Высочайшему повелѣнію, Пушкину было выдано на проѣздъ 1.000 рублей. Отъ Министерства Иностранныхъ Дѣлъ и Иностранной Коллегіи генералу Инзову было послано письмо, составленное графомъ І. Каподистріей, подписанное графомъ К. В. Нессельроде и утвержденное Императоромъ Александромъ Павловичемъ. Въ этомъ письмѣ были слѣдующія замѣчательныя строки:

«Исполненный горестей въ продолженіе своего дѣтства, молодой Пушкинъ покинулъ родительскій домъ, не испытывая сожалѣнія. Его сердце, лишенное всякой сыновней привязанности, могло чувствовать одно лишь страстное стремленіе къ независимости. Этотъ ученикъ (Лицея) уже въ раннемъ возрастѣ проявилъ геніальность необыкновенную. Успѣхи его въ Лицеѣ были быстры, его умъ возбуждалъ удивленіе, но его характеръ, повидимому, ускользнулъ отъ вниманія наставниковъ...» «Нѣтъ такой крайности, въ какую бы не впадалъ этотъ несчастный молодой человѣкъ, какъ нѣтъ и такого совершенства, котораго онъ не могъ бы достигнуть превосходствомъ своихъ дарованій...» «Нѣсколько стихотвореній, а въ особенности ода на свободу, обратили на г. Пушкина вниманіе Правительства. Наряду съ величайшими красотами замысла и исполненія, это послѣднее стихотвореніе обнаруживаетъ опасныя начала, почерпнутыя въ современной школѣ или, лучше сказать, въ той анархической системѣ, которую люди неблагонамѣренные называютъ системой правъ человѣка, свободы и независимости народовъ. Тѣмъ не менѣе, гг. Карамзинъ и Жуковскій, узнавъ объ опасности, угрожавшей молодому поэту, поспѣшили преподатъ ему свои совѣты, побудили его сознаться въ своихъ заблужденіяхъ и взяли съ него торжественное обѣщаніе навсегда отъ нихъ отказатъся». (Примѣчаніе: Карамзинъ объ этомъ писалъ Дмитріеву иначе: «Я просилъ о немъ изъ жалости къ таланту и молодости: авось, будетъ разсудительнѣе; по крайней мѣрѣ далъ мнѣ слово на два года».) Письмо, такъ умно и справедливо составлен/с. 21/ное министромъ Каподистріей генералу Инзову, заканчивалось такъ: «Его судьба (т. е. Пушкина) будетъ зависѣть отъ Вашихъ добрыхъ совѣтовъ. Благоволите же преподать ему таковые. Благоволите просвѣтить его неопытность, внушая ему, что достоинства ума безъ достоинствъ сердца являются почти всегда гибельнымъ преимуществомъ, и что весьма многіе примѣры показываютъ, что люди, одаренные прекраснымъ геніемъ, но не искавшіе въ религіи и нравственности охраны противъ опасныхъ уклоненій, были причиной несчастій какъ для себя самихъ, такъ и для своихъ согражданъ».

Объективное честное изученіе обстоятельствъ высылки Пушкина на югъ Россіи, заставляетъ насъ признать: 1) Пушкинъ былъ виновенъ и Правительство не могло не принять мѣръ противъ него; 2) Пушкинъ несомнѣнно заслуживалъ большого снисхожденія, и Правительство ему это снисхожденіе въ высшей степени оказало. Невольно напрашивается вопросъ: какъ поступило бы съ Пушкинымъ Совѣтское Коммунистическое Правительство, если бы онъ посмѣлъ писать антикоммунистическіе стихи, эпиграммы на Ленина, Сталина, Хрущова и иже съ ними?

Благое Провидѣніе было очень милостиво по отношенію къ Пушкину. Генералъ Инзовъ оказался прекраснымъ человѣкомъ. Въ молодости онъ нѣкоторое время былъ масономъ, но позднѣе отрезвѣлъ. Онъ искренно полюбилъ поэта и отечески о немъ заботился.

По пріѣздѣ въ Екатеринославъ, Пушкинъ простудился и заболѣлъ. Въ это время, черезъ Екатеринославъ проѣзжалъ прославленный герой войны 1812 г. генералъ Н. Н. Раевскій со своей семьей (сыномъ и двумя дочерьми). Сынъ генерала, молодой Николай Раевскій, былъ другомъ Пушкина. Раевскіе попросили ген. Инзова отпустить поэта съ ними въ путешествіе по Кавказу и Крыму. Во время этого путешествія Пушкинъ особенно отмѣтилъ и чрезвычайно высоко оцѣнилъ младшую дочь Раевскаго Марію Николаевну, бывшую тогда еще почти дѣвочкой. Впослѣдствіи (въ 1825 г.) Марія Раевская вышла замужъ за декабриста князя Серг. Григ. Волконскаго и послѣдовала за нимъ въ ссылку въ Сибирь. (Некрасовъ позднѣе воспѣлъ ее въ своей поэмѣ «Русскія женщины».) Марія Волконская несомнѣнно является однимъ изъ прообразовъ Татьяны Лариной («Евген. Онѣгинъ»). Ей же, повидимому, посвящена и поэма «Полтава».

Пока Пушкинъ путешествовалъ (съ конца мая по 2-ое сентября 1820 г.), генералъ Инзовъ былъ переведенъ въ г. Кишиневъ. Начался Кишиневскій періодъ жизни Пушкина. Его можно назвать своего рода повтореніемъ періода «Зеленой лампы», причемъ нравственныя паденія поэта на этотъ разъ были еще глубже и страшнѣе. Но и муки совѣсти были не меньше. Бездѣлье, кутежи, карты, попойки, ссоры, дуэли, увлеченія женщинами — вотъ канва его внѣшней жизни. А одновременно съ этимъ, въ глубинѣ глубинъ его души шла мучительная внутренняя борьба и зрѣли творческія силы.

Самымъ огромнымъ грѣхомъ этого періода жизни и, можно опредѣ/с. 22/ленно утверждать, что и самымъ огромнымъ грѣхомъ всей его жизни — была кощунственно-циничная поэма «Гавриліада», написанная въ апрѣлѣ 1821 г., облеченная въ изящную форму, что дѣлало грѣхъ поэта особенно тяжкимъ. Хотя не имѣется ни одной строчки этой поэмы, написанной рукой Пушкина, но имѣется собственноручно имъ написанный планъ ея. Какъ извѣстно, поэтъ отрекался отъ нея всю жизнь. Когда позднѣе, въ 1828 г. было начато по этому поводу слѣдствіе и отъ Пушкина требовали точныхъ свѣдѣній о томъ: когда, гдѣ, при какихъ обстоятельствахъ, черезъ кого онъ познакомился съ этой поэмой, — поэтъ попросилъ разрѣшенія лично, въ закрытомъ конвертѣ, передатъ письмо самому Государю. Послѣ этого, по распоряженію Императора Николая Павловича, — дѣло было прекращено. Не можетъ быть никакого сомнѣнія въ томъ, что Пушкинъ во всемъ признался Государю, но искренно и убѣдительно высказалъ свое глубокое искреннее раскаяніе.

Изъ Кишинева Пушкинъ нѣсколько разъ пріѣзжалъ въ село Каменку, Кіевской губерніи, въ большое богатое помѣстье Екатерины Николаевны Давыдовой, по первому браку — Раевской. Ея сыновьями были: знаменитый генералъ Н. Н. Раевскій (старшій) и А. Л. и В. Л. Давыдовы. Съ послѣднимъ Пушкинъ познакомился въ Кишиневѣ и былъ въ пріятельскихъ отношеніяхъ. Василій Львовичъ Давыдовъ былъ однимъ изъ дѣятельнѣйшихъ членовъ Южнаго Тайнаго общества. Въ Каменкѣ ежегодно съѣзжались для совѣщанія члены этого общества. На одинъ изъ этихъ съѣздовъ попалъ и Пушкинъ. Онъ не зналъ о существованіи тайнаго общества, но догадывался о немъ. Бесѣды съ заговорщиками, особенно съ предсѣдателемъ собранія, Вас. Львовичемъ Давыдовымъ не могли не дѣйствоватъ на Пушкина развращающимъ образомъ, какъ въ политическомъ, такъ и въ религіозно-нравственномъ отношеніи. Именно этими вліяніями и можно объяснить тѣ кощунственныя стихотворенія, которыя въ это время написалъ Пушкинъ, одновременно съ «Гавриліадой». Особенно цинично-кощунственное стихотвореніе, прямо и посвященное В. Л. Давыдову, написано было на Страстной недѣлѣ Великаго Поста 1821 г., послѣ исповѣди и причащенія Св. Таинствъ. Заканчивалось это стихотвореніе восхваленіемъ возстанія и восклицаніемъ:

«...Ужель надежды лучъ угасъ?
Но нѣтъ! — мы счастьемъ насладимся,
Кровавой чаши причастимся —
И я скажу: «Христосъ воскресъ...
»

Не случайно именно къ этому періоду жизни Пушкина принадлежитъ и вступленіе его 4 мая 1821 г. въ масонскую ложу «Овидій». Къ счастью поэта эта ложа вскорѣ была закрыта, и ни о какихъ связяхъ Пушкина съ масонами въ дальнѣйшемъ ничего неизвѣстно. Подробно изслѣдовавшій этотъ вопросъ Георгій Чулковъ («Жизнь Пушкина», Москва, 1938 г.) пришелъ къ слѣдующему заключенію, съ которымъ нелъзя не согласиться: «Пушкинъ былъ плохимъ масономъ. Еслибы ложа не была закрыта, онъ все равно покинулъ бы ее».

/с. 23/ Въ іюлѣ 1823 г. генералъ Инзовъ сдаетъ свою должность графу М. С. Воронцову, имѣвшему своей резиденціей, какъ Новороссійскій генералъ-губернаторъ, г. Одессу. Туда же переѣзжаетъ и Пушкинъ, начиная служить подъ новымъ начальствомъ Воронцова. Между гордымъ сановникомъ-бюрократомъ и вспыльчивымъ самолюбивымъ поэтомъ не могло не получиться глубокихъ конфликтовъ, осложненныхъ еще и романомъ Пушкина съ женой Воронцова — графиней Елизаветой Ксаверьевной Воронцовой. Романъ этотъ былъ серьезный и очень глубокій, оставившій свои слѣды на всю жизнь Пушкина и вдохновившій его на нѣсколько прекрасныхъ лирическихъ стихотвореній.

Въ результатѣ многихъ столкновеній, по настойчивой просьбѣ графа, Пушкина высылаютъ изъ Одессы и, по Высочайшему повелѣнію Имп. Александра Павловича, отправляютъ въ село Михайловское, Псковской губерніи, подъ надзоръ сначала отца, а затѣмъ, послѣ отказа отца, — подъ надзоръ мѣстныхъ властей. Былъ и еще одинъ поводъ къ такой перемѣнѣ въ судьбѣ поэта. Въ концѣ своего пребыванія на югѣ онъ имѣлъ одну большую непріятность, которая могла для него кончиться очень тяжело, и которая, въ концѣ концовъ и привела его къ высылкѣ изъ Одессы и къ продленію ссылки въ с. Михайловскомъ. Въ мартѣ 1824 г. поэтъ написалъ одному своему пріятелю: «Ты хочешь знатъ, что я дѣлаю? Пишу пестрыя строфы романтической поэмы и беру уроки чистаго аѳеизма, Здѣсь англичанинъ, глухой философъ, единственный умный аѳей, котораго я еще встрѣтилъ. Онъ исписалъ листовъ тысячу, чтобы доказатъ, что не можетъ существовать разумный Творецъ и Промыслитель, мимоходомъ уничтожая слабыя доказательства безсмертія души. Система не столь утѣшительная, какъ обыкновенно думаютъ, но къ несчастъю, болѣе всего правдоподобная». Это письмо было перлюстрировано и попало въ канцелярію Новороссійскаго генералъ-губернатора, въ папку съ дѣломъ «О высылкѣ изъ Одессы въ Псковскую губернію коллежскаго секретаря Пушкина».

Нѣсколько разъ, и будучи въ Одессѣ, и живя въ с. Михайловскомъ, онъ собирался бѣжать заграницу.

31 іюля 1824 г. Пушкинъ уѣзжаетъ изъ Одессы.

За 4 года пребыванія на югѣ Россіи, онъ написалъ свои, такъ называемыя «байроническія поэмы»: «Кавказскій плѣнникъ» (1821 г.), «Братья разбойники» (1822 г.), «Бахчисарайскій фонтанъ» (1823 г.), вышеуказанную поэму «Гавриліада» и стихъ «Къ В. Л. Давыдову» (1821 г.). первыя двѣ главы «Евгенія Онѣгина» (1823 г.) и началъ писать поэму «Цыгане». Кромѣ этого онъ написалъ рядъ прекрасныхъ стихотвореній, среди которыхъ особенно замѣчательны: «Рѣдѣетъ облаковъ летучая гряда», «Муза», «Пѣснь о вѣщемъ Олегѣ», «Демонъ» и «Къ морю». Послѣднее стихотвореніе (запечатлѣнное въ картинѣ Айвазовскаго и Рѣпина) — представляло собою прощаніе поэта съ Чернымъ моремъ, съ событіями жизни въ Одессѣ и воспоминаніе о смерти Наполеона (1821 г.) и Байрона (1824 г.). Зародившееся на берегу моря, это стихотвореніе написано было уже въ с. Михайловскомъ. Заканчивалось оно такъ:

/с. 24/

«...Прощай же море, не забуду
Твоей торжественной красы,
И долго, долго слышать буду
Твой гулъ въ вечерніе часы.

Въ лѣса, въ пустыни молчаливы
Перенесу тобою полнъ,
Твои скалы, твои заливы,
И блескъ, и тѣнь, и говоръ волнъ
».

Въ періодъ пребыванія на югѣ, Пушкинъ познакомился съ творчествомъ Байрона, одно время увлекся его личностью и высоко цѣнилъ его творенія, а затѣмъ сталъ къ нему охладѣвать, замѣчать его недостатки, какъ драматурга и какъ человѣка. Трехлѣтнее увлеченіе Байрономъ еще въ Одессѣ смѣнилось интересомъ къ Шекспиру. Постепенно Пушкинъ началъ все болѣе и болѣе серьезно изучать величайшаго англійскаго писателя и проникаться глубочайшимъ къ нему уваженіемъ.

Кишиневскій и одесскій періоды жизни Пушкина не были только періодами его нравственныхъ паденій. Послѣ паденій были періоды раскаяній, а затѣмъ и духовные взлеты. Шла борьба. Медленно, со срывами, но неуклонно росъ поэтъ, какъ личность, а вмѣстѣ съ этимъ росло и его творчество. Ранняя, еще съ отрочества, привычка къ запойному чтенію, продолжалась и въ годы изгнанія. Онъ находилъ время для чтенія и жадно и много читалъ. Къ изученію Шекспира Пушкинъ приступилъ уже съ обширными и глубокими знаніями русской и всемірной исторіи, огромной начитанностью въ области всеобщей литературы и съ глубокимъ интересомъ къ политической философіи.

9 августа 1824 г. Пушкинъ пріѣхалъ въ с. Михайловское. Тамъ его встрѣтила няня Арина Родіоновна и вся семья Пушкиныхъ. Отношенія между поэтомъ и его отцомъ, Сергѣемъ Львовичемъ рѣзко и бурно испортились. 29 октября 1824 г., между отцомъ и сыномъ произошла дикая ссора. Отецъ кричалъ, что «Александръ его хотѣлъ прибить». (См. письмо Пушкина Жуковскому, 31 октября 1824 г.).

Вскорѣ послѣ этого вся семья Пушкиныхъ уѣхала изъ Михайловскаго въ Петербургъ и поэтъ остался въ деревнѣ одинъ, съ няней Ариной Родіоновной (3 ноября уѣхалъ братъ Левъ Сергѣевичъ, 10 ноября уѣхала сестра Ольга Сергѣевна, а 17 ноября уѣхали родители). По сосѣдству съ с. Михайловскимъ было село Тригорское, гдѣ жила культурная помѣщица и умная женщина Прасковья Александровна Осипова съ дочерьми. Всѣ онѣ очень любили и цѣнили Пушкина и какъ поэта и какъ человѣка. Пушкинъ часто бывалъ у нихъ. А дома няня разсказывала ему сказки, которыя теперь онъ уже могъ очень высоко оцѣнить. Наступила осень — время года, которое особенно любилъ Пушкинъ. Послѣ шумной и суетной жизни въ Кишиневѣ и Одессѣ, — уединеніе и тишина деревни дѣйствовали успокоительно. Въ ноябрѣ поэтъ написалъ брату Льву Сергѣевичу о своей жизни: «До обѣда пишу записки, обѣдаю поздно; послѣ обѣда ѣзжу верхомъ, вечеромъ слушаю сказки — и вознаграждаю тѣмъ недо/с. 25/статки проклятаго своего воспитанія. Что за прелесть эти сказки. Каждая есть поэма».

Пушкинъ началъ усиленно работать. Продолжая писать «Евгенія Онѣгина», онъ 2-го октября закончилъ третью главу, а 10 октября — закончилъ поэму «Цыгане». Но главная работа была надъ «Борисомъ Годуновымъ». Тщательное изученіе Шекспира привело его къ желанію написать трагедію въ шекспировскомъ духѣ и силѣ. Изученіе Исторіи Карамзина (въ это время онъ изучалъ 10-й и 11-й томы «Исторіи Государства Россійскаго») дало поэту нужный сюжетъ. Изученіе «Лѣтописей» обогатило его душу дивными образами древне-русской монастырской жизни. Въ 5 верстахъ отъ с. Михайловскаго находился Святогорскій монастырь. Туда часто сталъ ходить Пушкинъ и многому тамъ научился. 11 января 1825 г. благое Провидѣніе доставило поэту неожиданную нечаянную радость: его навѣстилъ вѣрный, любящій и любимый лицейскій другъ — Ив. Ив. Пущинъ. Радости не было конца. Пущинъ привезъ Пушкину въ подарокъ списокъ «Горе отъ ума» Грибоѣдова. Друзья прочли эту замѣчательную комедію вслухъ. «Половина войдетъ въ пословицы» — пророчески оцѣнилъ пьесу Пушкинъ. Послѣ ужина гость долженъ былъ ѣхать. Пріятели выпили шампанскаго; прощаясь крѣпко обнялись, и — больше уже никогда не свидѣлись... Но въ русской литературѣ навсегда остался слѣдъ этой встрѣчи, прекрасные стихи Пушкина:

«Мой первый другъ, мой другъ безцѣнный
И я судьбу благословилъ,
Когда мой дворъ уединенный,
Печальнымъ снѣгомъ занесенный,
Твой колокольчикъ огласилъ.
               Молю святое Провидѣнье:
               Да голосъ мой душѣ твоей
               Даруетъ то же утѣшенье
               Лучемъ лицейскихъ ясныхъ дней
...»

Это трогательное стихотвореніе (написанное 13 декабря 1826 г.). Пущинъ, осужденный по дѣлу декабристовъ, получилъ въ Сибири. Въ своихъ «Запискахъ о Пушкинѣ» онъ сообщаетъ: «Пушкинъ первый встрѣтилъ меня въ Сибири задушевнымъ словомъ. Въ самый день моего пріѣзда въ Читу призываетъ меня къ частоколу А. Г. Муравьева и отдаетъ листокъ бумаги, на которомъ неизвѣстной рукой написано было: «Мой первый другъ, мои другъ безцѣнный»...

Поэма «Цыгане», законченная Пушкннымъ въ с. Михайловскомъ 10 октября 1824 г., представляетъ собою произведеніе огромной идейной и художественной цѣнности. Если «байроническія» поэмы Пушкина, написанныя еще на югѣ Россіи, по своему поэтическому и психологическому содержанію уже приближались къ байроновскимъ, то поэма «Цыгане» несомнѣнно выше всѣхъ поэмъ Байрона. Устами стараго цыгана Пушкинъ развѣнчалъ байронизмъ и далъ великому англійскому поэту нравственный урокъ. Еще въ 1818 г. кн. Вяземскій, въ стих. «Толстому», далъ /с. 26/ точную психологическую характеристику байроническаго героя:

«...Котораго душа есть пламень,
А умъ — холодный эгоистъ;
Подъ бурей рока — твердый камень!
Въ волненьяхъ страсти — легкій листъ!
»

Пушкинъ же воплотилъ эту психологическую формулу въ живой убѣдительный образъ Алеко, подчеркнувъ (словами стараго цыгана) еще и этическую сущность этого героя:

«Оставь насъ гордый человѣкъ...
Ты не рожденъ для дикой доли:
Ты для себя лишь хочешь воли
...»

Сравнивая Байрона съ Шекспиромъ, Пушкинъ говоритъ: «Какъ Байронъ-трагикъ мелокъ передъ нимъ».

Въ 1825 г. была закончена трагедія «Борисъ Годуновъ». Поэтъ самъ ее высоко цѣнилъ и любилъ. Работалъ надъ ней долго, усердно, упорно, тщательно изучая эпоху. Много читалъ. «Книгъ, ради Бога, книгъ» — постоянный его вопль въ письмахъ къ брату. За два года пребыванія въ Михайловскомъ, онъ собралъ столько кпигъ, что при переѣздѣ, послѣ окончанія ссылки, въ Москву, ему понадобилось на перевозку 35 огромныхъ ящиковъ. Въ эпоху созданія этой трагедіи Пушкинъ достигъ полной зрѣлости своего дарованія. Въ іюлѣ 1825 г. онъ писалъ Н. Н. Раевскому — «Я чувствую что духовныя силы мои достигли полнаго развитія и что я могу творить».

Пушкинъ самъ указываетъ тѣ вліянія, подъ которыми слагалась его трагедія. «Шекспиру подражалъ я въ его вольномъ и широкомъ изображеніи характеровъ, въ необыкновенномъ составленіи типовъ и простотѣ. Карамзину слѣдовалъ я въ свѣтломъ развитіи происшествій; въ Лѣтописяхъ старался угадать образъ мыслей и языкъ того времени». Все это удалось поэту въ высшей степени. Трагедія «Борисъ Годуновъ» — равна шекспировскому творчеству. Геній Пушкина въ этомъ произведеніи достигаетъ генія Шекспира. Творческое напряженіе при работѣ совершенно исключительное. Знаменитый монологъ Пимена — Пушкинъ писалъ много часовъ, въ самозабвеніи, почти не дыша, не на минуту не отрываясь отъ своей творческой работы. Зато, когда кончилъ и перечелъ написанное, пришелъ въ восторгъ отъ глубокаго удовлетворенія (что бывало рѣдко), сталъ бѣгать по комнатѣ и хлопать въ ладоши. Вотъ эти замѣчательныя строки:

«Еще одно, послѣднее сказанье —
И лѣтопись окончена моя,
Исполненъ долгъ, завѣщанный отъ Бога
Мнѣ, грѣшному. Недаромъ многихъ лѣтъ
Свидѣтелемъ Господь меня поставилъ
И книжному искусству вразумилъ;
Когда-нибудь монахъ трудолюбивый

/с. 27/
Найдетъ мой трудъ усердный, безымянный,
Засвѣтитъ онъ, какъ я, свою лампаду —
И, пыль вѣковъ отъ хартій отряхнувъ,
Правдивыя сказанья перепишетъ, —
Да вѣдаютъ потомки православныхъ
Земли родной минувшую судьбу,
Своихъ царей великихъ поминаютъ
За ихъ труды, за славу, за добро —
А за грѣхи, за темныя дѣянья,
Спасителя смиренно умоляютъ
».

Особенно знаменательны послѣднія двѣ строчки, которыя послѣдними двумя чертами заканчиваютъ цѣлостный дивный образъ древнерусскаго историка-лѣтописца. Смыслъ этихъ строкъ ясенъ и простъ: за темныя дѣянія царей надо не революціи и бунты устраивать, а умолять Спасителя.

Характеры всѣхъ остальныхъ лицъ этой трагедіи: Бориса Годунова, самозванца, Марины, Шуйскаго и другихъ, — даны полно, цѣльно, живо, въ діалектической динамикѣ и ихъ личныхъ переживаній и ихъ взаимоотношеній другъ съ другомъ.

Въ извѣстномъ монологѣ Царя Бориса —

«Достигъ я высшей власти;
Шестой ужъ годъ я царствую спокойно:
Но счастья нѣтъ моей душѣ
...»

— имѣется одна замѣчательная мысль:

«...Ахъ, чувствую: ничто не можетъ насъ
Среди мірскихъ печалей успокоить;
Ничто, ничто... едина развѣ совѣсть».

Что это значитъ? Если у человѣка чистая совѣсть то онъ сможетъ достойно и мужественно перенести всѣ скорби. Нечистая же совѣсть роковымъ образомъ лишаетъ человѣка возможности получить просвѣтленіе скорби и онъ впадаетъ или въ ожесточеніе или въ отчаяніе. Свой монологъ Борисъ Годуновъ заканчиваетъ словами:

«Да, жалокъ тотъ, въ комъ совѣсть не чиста».

Огромную рѣшающую роль, въ этой прекрасной трагедіи, играетъ невидимый главный герой — народъ, народная совѣсть.

Потрясающее впечатлѣніе производитъ конецъ этой трагедіи: «Народъ безмолвствуетъ». Невольно вспоминается прекрасная древняя латинская фраза изъ рѣчи Цицерона: «cum tacent clamant» («тѣмъ, что они молчатъ, они кричатъ»).

Въ томъ же 1825 г. Пушкннымъ написана «Сцена изъ Фауста». По преданію, она дошла въ переводѣ на нѣмецкій языкъ къ самому Гете, который прислалъ въ подарокъ Пушкину свое перо. Эта сцена замѣчательна тѣмъ, что на 5 страницахъ даетъ полный, образный, ясный и яркій конспектъ-резюме всего «Фауста» Гете. Такой лапидарности, такой сжато/с. 28/сти, такого «сгущенія мысли въ словѣ» (слова академика Потебни) у Гете не было. Въ этомъ отношеніи Пушкинъ оказался сильнѣе Гете.

Въ письмахъ поэта изъ села Михайловскаго часто встрѣчаются жалобы, что ему въ деревнѣ скучно. Но позволительно очень и очень усумниться въ этой «скукѣ». Во время творческой работы надъ «Цыганами», «Борисомъ Годуновымъ» и «Евгеніемъ Онѣгинымъ», (котораго онъ настойчиво продолжалъ писать) — авторъ не могъ скучать.

Въ апрѣлѣ 1825 г. въ Михайловское пріѣхалъ второй близкій другъ Пушкина — Дельвигъ. Онъ раньше всѣхъ и понялъ и оцѣнилъ исключительный геній Пушкина. Осенью того же 1825 г. въ своемъ стихотвореніи «19 октября», Пушкинъ посвятилъ Дельвигу нѣсколько глубоко искреннихъ и проникновенныхъ дружескихъ строкъ:

«...Съ младенчества духъ пѣсенъ въ насъ горѣлъ,
И дивное волненье мы познали;
Съ младенчества гдѣ музы къ намъ летали,
И сладокъ былъ ихъ лаской нашъ удѣлъ:
Но я любилъ уже рукоплесканья,
Ты, гордый, пѣлъ для музъ и для души;
Свой даръ, какъ жизнь, я тратилъ безъ вниманья,
Ты геній свой воспитывалъ въ тиши
...»

Осенью же 1825 г. Пушкинъ имѣлъ встрѣчу и съ третьимъ пріятелемъ, бывшимъ лицеистомъ кн. А. М. Горчаковымъ, который будучи уже и въ то время извѣстнымъ дипломатомъ (первый секретарь посольства въ Лондонѣ), пріѣхалъ навѣстить своего родственннка Пещурова, въ селѣ Лямоново, недалеко отъ с. Михайловскаго. Узнавъ объ этомъ, Пушкинъ немедленно прискакалъ на лошади навѣстить пріятеля. При встрѣчѣ поэтъ прочиталъ ему часть трагедіи «Борисъ Годуновъ», которую Горчаковъ, конечно, не могъ оцѣнить. Пушкинъ написалъ объ этой встрѣчѣ своему другу кн. Вяземскому: «Мы встрѣтились и разстались довольно холодно — по крайней мѣрѣ съ моей стороны». Но позднѣе, въ элегіи «19 октября» (1825 г.) онъ отозвался объ этой встрѣчѣ мягче:

«Намъ разный путь судьбой назначенъ строгой;
Ступая въ жизнъ мы быстро разошлись,
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встрѣтились и братски обнялись
».

Въ этой же прекрасной элегіи («19 октября 1825 г.»), Пушкинъ, вспомнилъ и другихъ лицейскихъ товарищей, выпилъ за ихъ здоровье въ одиночествѣ. Добрымъ словомъ онъ помянулъ и своихъ бывшихъ наставниковъ:

«Наставникамъ, хранившимъ юность нашу,
Всѣмъ честію и мертвымъ и живымъ,
Къ устамъ подъявъ признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадимъ».

Послѣдняя строчка такъ характерна для беззлобнаго, не злопамятнаго, великодушнаго Пушкина. Онъ былъ вспыльчивъ, взрывчатъ, но /с. 29/ отходчивъ и умѣлъ такъ легко и просто прощать.

Въ концѣ своей элегіи, Пушкинъ, заглядывая въ отдаленное будущее, когда одинъ за другимъ сойдутъ въ могилу всѣ лицеисты его выпуска, спрашиваетъ:

«Кому жъ изъ насъ подъ старость день Лицея
Торжествовать придется одному?
»

И совѣтуетъ:

«Пускай же онъ съ отрадой хоть печальной
Тогда сей день за чашей проведетъ,
Какъ нынѣ я, затворникъ вашъ опальный,
Его провелъ безъ горя и заботъ
».

Послѣднимъ, оставшимся въ живыхъ лицеистомъ, былъ, дожившій до глубокой старости и достигшій высшихъ чиновъ, орденовъ, положенія и знаменитости, министръ иностранныхъ дѣлъ, государственный канцлеръ, дипломатъ, глава русской делегаціи на Берлинскомъ Конгрессѣ 1878 г. — свѣтлѣйшій князь А. М. Горчаковъ. На собраніи лицеистовъ 19 октября 1870 г. было рѣшено образовать комитетъ по устройству памятника Пушкину. Горчаковъ получилъ предложеніе войти въ число членовъ этого комитета. Но онъ отказался, ссылаясь на свои занятія и на состояніе своего здоровья. И черезъ десять лѣтъ, въ 1880 г., Горчаковъ отказался присутствовать на торжествѣ открытія этого памятника. Хотя, по словамъ академика Я. К. Грота, «Горчаковъ до глубокой старости гордился дружбой поэта». (Горчаковъ умеръ въ 1883 г.)

Второй годъ пребыванія Пушкина въ с. Михайловскомъ началъ, наконецъ, сильно тяготить поэта. Вполнѣ развернувшейся и разцвѣтшей поэтической душѣ его — становится тѣсно и трудно жить въ глухой, занесенной снѣгомъ, деревнѣ, безъ общенія съ умными друзьями, безъ достаточнаго количества и качества книгъ, которыя можно было найти только въ столичныхъ библіотекахъ. Онъ не въ силахъ больше переноснть изгнанье; онъ мечтаетъ бѣжать заграницу, въ Парижъ, въ Лондонъ, серьезно обдумываетъ планъ бѣгства. Его друзья хлопочутъ о помилованіи опальнаго поэта. Тѣмъ болѣе, что теперь Пушкинъ уже не тотъ, который былъ высланъ изъ Петербурга на югъ. Много и глубоко онъ продумалъ въ своемъ вынужденномъ одиночествѣ о соціально-политическихъ вопросахъ, о сущности западной культуры, о неисповѣдимыхъ судьбахъ Россіи. Многое открылъ ему «Колумбъ русской исторіи» Карамзинъ, многому научился онъ у великаго Шекспира. И о смыслѣ исторіи, о философіи исторіи онъ начинаетъ думать совсѣмъ иначе, чѣмъ думали его недавніе друзья-вольнодумцы. «Думы» Рылеева кажутся ему уже не слишкомъ глубокими. Пушкинъ уже теперь не вѣритъ, что грубость, жестокость, мрачное невѣжество легко устранить, измѣнивъ только политическую систему.

Въ это время умираетъ Императоръ Александръ Павловичъ и на престолъ, послѣ нѣкоторой заминки, обусловленной отреченіемъ отъ престола Вел. Князя Константина (оффиціальнаго наслѣдника) — вступаетъ /с. 30/ новый Императоръ Николай Павловичъ. Затѣмъ въ село Михайловское приходитъ извѣстіе о бунтѣ 14 декабря. Имѣются непровѣренные слухи о томъ, что Пушкинъ, сгоряча, поѣхалъ было самовольно въ Петербургъ, но будто бы ему перебѣжалъ дорогу заяцъ, и склонный къ суевѣрію поэтъ вернулся обратно. Рвануться ѣхать въ Петербургъ, можетъ быть, Пушкинъ и могъ, но разсудительность зрѣлаго поэта должна была его остановить. Скоро пришло извѣстіе и о подавленіи возстанія. Пушкинъ понялъ, что многочисленныя личныя связи со многими декабристами могли и его самого втянуть въ орбиту суровой кары. Но, вѣдь, въ тайныхъ обществахъ онъ не состоялъ, политической связи у него съ заговорщиками фактически не было. Однако, было ясно, что личная судьба поэта висѣла на волоскѣ. Но можетъ быть новый Императоръ во всемъ этомъ разберется? Слава Пушкина, какъ замѣчательнаго поэта распространилась не только по всей Россіи, но перешла и за ея предѣлы. Во многихъ журналахъ Франціи, Германіи, Англіи и другихъ странъ, имя Пушкина уже стало извѣстно. Не даромъ и Гете прислалъ ему свое перо. И вотъ, Пушкинъ снова взываетъ къ своимъ друзьямъ о помощи. «Вѣроятно Правительство удостовѣрилось», пишетъ онъ Жуковскому, «что я къ заговору не принадлежу и съ возмутителями 14 декабря связей политическихъ не имѣлъ». Зная неподкупную совѣсть Пушкина, зная его прямую, честную, смѣлую, правдивую мужественную и открытую натуру — нельзя сомнѣваться что каждое слово этого письма было искреннимъ и честнымъ. Если бы онъ былъ во время возстанія въ Петербургѣ, — онъ могъ бы заразиться безразсуднымъ настроеніемъ своихъ легкомысленныхъ горячихъ друзей и подъ минутнымъ порывомъ солидарности съ ними — попасть на Сенатскую площадь. Но Благое Провидѣніе удержало его въ с. Михайловскомъ.

Въ серединѣ февраля 1826 г. Пушкинъ пишетъ Дельвигу, какъ всегда искренно и прямо: «Никогда я не проповѣдовалъ ни возмущенія, ни революціи — напротивъ...» «Какъ бы то ни было, я желалъ бы вполнѣ и искренно помириться съ Правительствомъ...» «Не будемъ ни суевѣрны, ни односторонни, какъ французскіе трагики; но взглянемъ на трагедію взглядомъ Шекспира...» Подъ этимъ Пушкинъ подразумѣвалъ глубину и широту историческаго и политическаго кругозора, умѣнье разсматривать совокупность многообразныхъ фактовъ какъ цѣлое, и оцѣнку историческихъ лицъ и событій съ высшей точки зрѣнія философіи исторіи (исторіософіи).

«Каковъ бы ни былъ мой образъ мыслей, политическій и религіозный», — пишетъ онъ Жуковскому, — «я храню его про себя и не намѣренъ безумно противорѣчить общепринятому порядку и необходимости». Приблизительно въ такомъ же смыслѣ было написано Пушкинымъ и письмо самому новому Императору. Отвѣта долго не было и поэтъ этимъ очень тревожился. «Жду отвѣта, но плохо надѣюсь» — писалъ онъ Вяземскому 10 іюля. «Бунтъ и революція мнѣ ни/с. 31/когда не нравились — это правда; но я былъ въ связи почти со всѣми и въ перепискѣ со многими изъ заговорщиковъ».

Въ это поистине страшное время Пушкинъ усиленно читаетъ Библію, глубоко вдумывается въ сокровенный смыслъ этой Великой Святой книги. Размышляетъ онъ, какъ и подобаетъ поэту, въ образахъ. Поэтъ и мыслитель сливаются воедино. Размышляетъ онъ и о мірѣ, и о своей душѣ, и о трагедіи міровой исторіи и о трагедіи своей души. И если на трагедію мира онъ смотритъ глубокимъ взглядомъ Шекспира, то на трагедію своей собственной души онъ смотритъ глубже Шекспира. Свои грѣхи онъ начинаетъ понимать, какъ одержимость, какъ законъ тѣла, «противоборствующій законамъ его ума» и жаждетъ помощи Свыше. И эта помощь приходитъ въ видѣ особаго, до сихъ поръ еще небывалаго вдохновенія, озаренія, духовнаго перерожденія. И въ такомъ состояніи онъ пишетъ своего «Пророка».

Духовной жаждою томимъ,
Въ пустынѣ мрачной я влачился, —
И шестикрылый Серафимъ
На перепутьѣ мнѣ явился.
Перстами легкими какъ сонъ
Моихъ зѣницъ коснулся онъ.
Отверзлись вѣщія зѣницы,
Какъ у испуганной орлицы.
Моихъ ушей коснулся онъ, —
И ихъ наполнилъ шумъ и звонъ:
И внялъ я неба содроганье,
И горній ангеловъ полетъ,
И гадъ морскихъ подводный ходъ,
И дольней лозы прозябанье.
И онъ къ устамъ моимъ приникъ,
И вырвалъ грѣшный мой языкъ,
И празднословный, и лукавый,
И жало мудрыя земѣи
Въ уста замершія мои
Вложилъ десницею кровавой.
И онъ мнѣ грудь разсѣкъ мечомъ,
И сердце трепетное вынулъ,
И угль, пылающій огнемъ,
Во грудь отверстую водвинулъ.
Какъ трупъ въ пустынѣ я лежалъ,
И Бога гласъ ко мнѣ воззвалъ:
«Возстань, пророкъ, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголомъ жги сердца людей».

Третьяго сентября Пушкинъ провелъ въ Тригорскомъ и вернулся /с. 32/ домой въ полночь. Поэтъ чувствовалъ какой-то переломъ въ своей жизни, прощался съ молодостью и предчувствовалъ новую жизнь. Вдругъ... колокольчики тройки — и въ сѣняхъ бряцанье шпоръ... Значитъ арестъ? Допросы? Крѣпость? Кандалы? Сибирь? И, самое жуткое, — конецъ поэтическаго творчества?... Поэтъ поспѣшно прячетъ въ бумажникъ черновикъ цикла стиховъ на тему «Пророка», гдѣ имѣлись строчки о томъ, какъ пророкъ является къ царю «съ вервіемъ на выѣ», въ «позорной ризѣ», съ грознымъ требованіемъ покаянія... Эти стихи остались не написанными. Само Благое Провидѣніе наложило на нихъ запретную десницу. Сохранилась только единственная каноническая редакція, указанная выше, заканчивающаяся словами: «Глаголомъ жги сердца людей».

Пушкинъ долженъ былъ немедленно ѣхать въ Москву по вызову Царя. Поэта привезли прямо въ Комендантское Управленіе, откуда дежурный генералъ повелъ его въ Малый Николаевскій дворецъ, примыкавшій къ Чудову монастырю (который недавно только былъ описанъ въ трагедіи «Борисъ Годуновъ»). Небритаго, въ дорожномъ пыльномъ сюртукѣ ввели Пушкина въ кабинетъ Императора. Тема бесѣды была слѣдующая. Покойный Императоръ Александръ Павловичъ выслалъ поэта въ деревню за вольнодумство, но Императоръ Николай Павловичъ думаетъ освободить его, если только онъ дастъ слово не писать ничего противъ Правительства. Пушкинъ отвѣтилъ, что уже давно не пишетъ ничего противъ Правительства и что у него одно только желаніе быть полезнымъ отечеству. Государь готовъ вѣритъ Пушкину, но въ бумагахъ заговорщиковъ имѣлись списки его стиховъ, а иные изъ мятежниковъ прямо заявили, что ихъ образъ мыслей сложился подъ вліяніемъ Пушкина. А какъ Пушкинъ относится къ этимъ бунтовщикамъ? Поэтъ долженъ былъ сознатъся, что онъ многихъ изъ этихъ лицъ уважалъ, а нѣкоторыхъ даже любилъ. Но если Пушкинъ любилъ заговорщиковъ, то какъ поступилъ бы онъ, случись ему быть 14 декабря въ Петербургѣ? Поэтъ отвѣтилъ, не колеблясь: «Непремѣнно, Государь, былъ бы среди мятежниковъ, и слава Богу, что меня не было тогда въ столицѣ...».

Эта искренность поразила Императора. «Теперь, надѣюсь» — сказалъ Императоръ, «мы болѣе ссориться не будемъ. Я самъ буду твоимъ цензоромъ».

Въ этотъ же день, вечеромъ, на балу у французскаго посланника, Государь Николай Павловичъ сказалъ Д. Н. Блудову (бывшему основателю общества «Арзамасъ», а впослѣдствіи графу, министру и Президенту Академіи Наукъ) — «Знаешь, что я нынче долго говорилъ съ умнѣйшимъ человѣкомъ въ Россіи?» На недоумѣніе Блудова Государь сказалъ: «Это былъ Пушкинъ».

Къ сожалѣнію, Государь не смогъ быть постояннымъ цензоромъ поэта и цензура часто стала зависѣть отъ шефа жандармовъ А. X. Бенкендорфа, человѣка съ ограниченнымъ умомъ и нечуткимъ сердцемъ. Впрочемъ и самъ Государь Николай Павловичъ не всегда могъ понимать и цѣнить исключительный геній Пушкина. Это доставило поэту много тяж/с. 33/кихъ и горькихъ минутъ, но, конечно, не въ такой степени, какъ это обычно сообщается въ недобросовѣстныхъ и часто совершенно лживыхъ утвержденіяхъ пристрастной лѣвой критики, особенно же въ совѣтской печати. Въ наше время смѣшно и глупо распространяться о жестокости цензуры временъ Императора Николая Павловича, когда передъ нами имѣется налицо жесточайшая и предѣльно преступная цензура въ Совѣтской Россіи. Однако, справедливость требуетъ признать, что несоизмѣримость безграничнаго генія Пушкина и ограниченнаго таланта Николая Павловича не могла не сказаться на характерѣ Царской цензуры, часто наносившей чуткой душѣ поэта мучительные удары. Достаточно привести одинъ примѣръ личной резолюціи самого Государя на рукописи трагедіи «Борисъ Годуновъ». «Я считаю», — написалъ Государь-цензоръ, что цѣль г. Пушкина была бы выполнена, если бы онъ съ нужнымъ очищеніемъ передѣлалъ комедію свою въ историческую повѣсть или романъ, наподобіе Вальтера Скотта».

У Пушкина было много близкихъ друзей изъ самыхъ разнообразныхъ круговъ. Кромѣ этого у него было огромное количество почитателей во всѣхъ слояхъ общества. Наконецъ, можно категорически утверждать, что вся грамотная Россія знала, цѣнила и, что особенно важно, беззавѣтно любила своего національнаго геніальнаго поэта, какъ можетъ любить только русское народное сердце. Какъ глубоко правъ былъ Тютчевъ въ оцѣнкѣ этой любви: «Тебя, какъ первую любовь, Россіи сердце не забудетъ».

Вопросъ о взаимоотношеніяхъ Пушкина со своими друзьями — представляетъ собою сложную, глубокую, трудную, но актуальную проблему. Особенно сложна проблема отношеній Пушкина съ Грибоѣдовымъ, Чаадаевымъ и Мицкевичемъ. Не ясны причины взаимнаго охлажденія Пушкина къ Карамзину и Карамзина къ Пушкину. Также не ясны причины охлажденія Пушкина къ Энгельгардту. Особеннаго, вдумчиваго, осторожнаго, углубленнаго и проникновеннаго вниманія требуетъ вопросъ объ отношеніи Пушкина къ Маріи Николаевнѣ Волконской и къ Екатеринѣ Андреевнѣ Карамзиной (вдовѣ историка).

(Екатерина Андреевна была вторая жена Карамзина. Въ молодости она была необыкновенно красива, можно сказать исключительно прекрасна, причемъ съ красотой тѣлесной она соединяла и красоту духовную. Въ ней всѣ всегда чувствовали моральную серьезность и строгость, соединенную съ чрезвычайной добротой и благородствомъ. При этомъ она была очень умна и образована, о чемъ говоритъ уже одно то, что Литературный салонъ Карамзнныхъ, послѣ смерти самого историка (въ 1826 г.) не только не захирѣтъ, но разцвѣлъ, и въ теченіе 30-40 годовъ былъ однимъ изъ культурнѣйшихъ центровъ Петербурга. Многіе современники отмѣчаютъ, что карамзинскій домъ былъ единственный домъ въ Петербургѣ, гдѣ собирались исключительно для серьезныхъ бесѣдъ и обмѣна мыслей. У Карамзиныхъ бывали наиболѣе замѣчательныя лица тогдашней /с. 34/ Россіи: Жуковскій, Пушкинъ, Лермонтовъ, Тютчевъ, Самаринъ и другіе.

Мальчишкой-лицеистомъ, Пушкинъ, прельщенный необыкновенной красотой Екатерины Андреевны, послалъ ей любовное письмо. Она показала письмо мужу. Они призвали Пушкина и жестоко намылили ему голову. Впослѣдствіи поэтъ сильно и крѣпко привязался къ Карамзиной и вспоминалъ о ней во всѣ серьезныя минуты жизни. Карамзина платила ему воистину материнской любовью. Весной 1830 г., собираясь жениться, Пушкинъ писалъ Вяземскому: «Сказалъ ли ты Екатеринѣ Андреевнѣ о моей помолвкѣ? Я увѣренъ въ ея участіи, но передай мнѣ ея слова; они нужны моему сердцу, и теперь не совсѣмъ счастливому». Послѣ свадьбы Пушкинъ самъ извѣстилъ Екатерину Андреевну о своей женитьбѣ. Въ отвѣтъ она написала ему: «Я очень признательна, что Вы подумали обо мнѣ въ первыя же минуты Вашего счастья, это — подлинное доказательство Вашей дружбы. Я шлю Вамъ пожеланія, — или, скорѣе, надежды, — чтобы Ваша жизнь сдѣлалась столь же сладостной и спокойной, сколько до этой поры была бурной и темной, и чтобы избранная Вами нѣжная и прекрасная подруга стала Вашимъ Ангеломъ-Хранителемъ, чтобы сердце Ваше, всегда такое хорошее, очистилось возлѣ Вашей молодой супруги. Увѣрьте ее, что, несмотря на мою холодную и строгую внѣшность, она всегда найдетъ во мнѣ сердце, готовое любить ее, особенно, если она обезпечитъ счастье своего мужа». Наканунѣ своей смерти, Пушкинъ, прощаясь съ друзьями, спросилъ: «А что же Карамзиной здѣсь нѣтъ?». Тотчасъ же послали за нею. Она пріѣхала черезъ нѣсколько минутъ. Пушкинъ сказалъ слабымъ, но явственнымъ голосомъ: «Благословите меня». Она благословила его издали. Но Пушкинъ сдѣлалъ знакъ подойти, самъ положилъ ея руку себѣ на лобъ и, послѣ того, какъ она его благословила, взялъ ея руку и поцѣловалъ. Карамзина зарыдала и вышла (Объ этомъ смотри: въ письмахъ Ек. Андр. Карамзиной къ сыну Андрею, 30 янв. 1837 г.; Ек. Ник. Мещерской-Карамзиной — княжнѣ М. И. Мещерской; А. И. Тургенева — неизвѣстному, 28 янв. 1837 г.).

Есть много основаній считать, что такъ называемая «потаенная любовь» Пушкина, о которой имѣются только неясныя указанія, и была платоническая любовь поэта къ Е. А. Карамзиной, пронесенная черезъ всю его жизнь, какъ самое свѣтлое и дорогое. Такъ же съ большимъ основаніемъ можно полагать, что самый идеальный образъ русской женщины — Татьяна Ларина — имѣла однимъ изъ своихъ прообразовъ Екатерину Андреевну Карамзину, какъ и указанную выше Марію Николаевну Раевскую-Волконскую.)

Если Пушкину пришлось пережить много горькихъ минутъ, обусловленныхъ придирками правой государственной цензуры, то не менѣе, ему пришлось пережить душевной боли и отъ упрековъ «лѣвой цензуры», ревниво придирчиво слѣдившей за каждымъ шагомъ независимой мысли поэта, когда справедливость требовала съ его стороны признанія правды справа. «Цензура слѣва» не могла простить Пушкину ни сти/с. 35/хотворенія въ честь Государыни Императрицы Елизаветы Алексѣевны (написанномъ еще въ 1818 г.), ни «Стансы», посвященные Имп. Николаю Павловичу (1826 г.), ни «Друзьямъ», начинающееся словами — «Нѣтъ, я не льстецъ, когда царю хвалу свободную слагаю» (1828 г.), ни стихотворнаго отвѣта митрополиту Филарету (1830 г.). Особенно циничны комментаріи къ этимъ стихотвореніямъ въ Совѣтской Россіи.

Крупнѣйшимъ произведеніемъ Пушкина въ 1828 г. была замѣчательная поэма «Полтава». Творческій подъемъ былъ чрезвычайно энергиченъ и стремителенъ. Поэма написана очень быстро (въ три недѣли). Остановка произошла только передъ описаніемъ Полтавскаго боя. Пушкинъ не могъ найти одного слова, которымъ начиналось бы это описаніе. Въ одномъ словѣ онъ хотѣлъ выразить и силу, и внезапность, и грохотъ этого боя. И вотъ, однажды, поднимаясь по лѣстницѣ со своими друзьями, онъ воскликнулъ: «Нашелъ! Нашелъ!...» онъ нашелъ искомое слово — «грянулъ»: «И грянулъ бой, Полтавскій бой!..»

Въ этой поэмѣ два главныхъ героя: Петръ Великій и Мазепа. Основная идея поэмы заключается въ противупоставленіи этихъ личностей. Мазепа — носитель личнаго эгоистическаго начала, а Петръ — носитель государственной идеи, идеи общаго народнаго блага. Въ эпилогѣ поэтъ утверждаетъ основную мысль своего произведенія:

«Лишь Ты воздвигъ, герой Полтавы,
Огромный памятникъ себѣ
».

Стихъ въ «Полтавѣ», при всей своей простотѣ, поражаетъ исключительной силой и художественнымъ совершенствомъ. Описаніе украинской ночи, появленіе Петра Великаго передъ войсками, самъ Полтавскій бой, описаніе казни, характеристика Мазепы, — все выражено незабываемыми стихами, предѣльно сжатыми, насыщенными глубокимъ психологическимъ содержаніемъ, съ шекспировской глубиной и ясностью. Образъ Петра Великаго, столь сложный и противорѣчивый, одновременно и страшный и обаятельный, пугающій и манящій, изумительно данъ въ краткомъ діалектическомъ обликѣ мощнаго военнаго генія:

«...Изъ шатра
Толпой любимцевъ окруженный
Выходитъ Петръ. Его глаза
Сіяютъ. Ликъ его ужасенъ.
Движенья быстры. Онъ прекрасенъ,
Онъ весь — какъ Божія гроза
».

Необычайно сильное, потрясающее впечатлѣніе производитъ простое сочетаніе риѳмъ: «ура» и «Петра».

«...И се долину оглашая
Далече грянуло «ура!»:
Полки увидѣли Петра
».

Въ 1829 г. Пушкинъ, со всей страстностью своей пылкой натуры, полюбилъ молодую, едва начинавшую расцвѣтать замѣчательную красавицу Наталью Николаевну Гончарову. Это было чрезвычайно серьез/с. 36/ное увлеченіе, несоизмѣримо болѣе сильное и глубокое, чѣмъ многія прежнія за время послѣ Михайловской ссылки (какъ напримѣръ увлеченія Софіей Ѳеодоровной Пушкиной, Александриной Римской-Корсаковой, Екатериной Ушаковой, Анной Олениной и другими). Семейство Гончаровыхъ стояло на нѣсколько болѣе высокой ступени общественной лѣстницы, но разорено было не менѣе семейства Пушкиныхъ. На свое предложеніе поэтъ получилъ неопредѣленный, не вполнѣ благопріятный отвѣтъ, и «съ горя» 1 мая уѣхалъ на Кавказъ, провелъ недѣли двѣ въ Тифлисѣ, а затѣмъ отправился въ Дѣйствующую Армію, съ которой вошелъ въ Арзерумъ. Позднѣе онъ издалъ «Путешествіе въ Арзерумъ» — образецъ прекрасной, сжатой, лаконической пушкииской прозы. По возвращеніи онъ получилъ выговоръ за самовольную, безъ разрѣшенія высшаго начальства (т. е. Государя и Бенкендорфа) отлучку, но зато былъ вознагражденъ, при повторномъ предложеніи, согласіемъ на бракъ Гончаровой.

Въ концѣ августа 1830 года Пушкинъ поѣхалъ въ с. Болдино (Нижегородской губерніи), часть котораго отецъ выдѣлилъ ему ввиду женитьбы, чтобы привести въ порядокъ свои дѣла и, пользуясь осеннимъ временемъ, которое онъ всегда любилъ, — творчески поработать.

Вслѣдствіе холеры и связаннаго съ ней карантина, поэтъ вынужденъ былъ тамъ остаться цѣлыхъ три мѣсяца. Эта, такъ называемая «Болдинская осень», проведенная въ полномъ уединеніи, оказалась гораздо болѣе продуктивной для творчества, чѣмъ два года пребыванія въ с. Михайловскомъ. Такого прилива вдохновенія и работоспособности у него еще никогда не было. Вотъ что онъ въ эту осень написалъ: двѣ послѣднія главы «Евгенія Онѣгина» (романъ въ стихахъ, надъ которымъ работалъ свыше 7 лѣтъ), «Домикъ въ Коломнѣ», четыре такъ называемыхъ «малыхъ трагедіи» («Скупой Рыцарь», «Моцартъ и Сальери», «Пиръ во время чумы» и «Донъ Жуанъ», впослѣдствіи названный «Каменный Гость»), пять «повѣстей Бѣлкина» въ прозѣ и около 30 прекрасныхъ стихотвореній, среди которыхъ были такіе шедевры, какъ «Бѣсы», «Осень», «Безумныхъ лѣтъ угасшее веселье», «Въ началѣ жизни школу помню я», «Для береговъ отчизны дальней».

Свой романъ въ стихахъ «Евгеній Онѣгинъ» Пушкинъ началъ писать почти одновременно съ поэмой «Цыгане», въ маѣ 1823 г. Если въ первыхъ своихъ поэмахъ, написанныхъ на югѣ Россіи, онъ создавалъ образы байроническихъ героевъ въ обще-типическомъ ихъ проявленіи, то въ своемъ новомъ романѣ онъ поставилъ себѣ цѣлью отобразить явленіе типично русскаго байрониста на фонѣ широкой картины русской жизни того времени, т. е. 20-хъ годовъ 19 вѣка. Внѣшними образцами для него сначала служилъ «Донъ Жуанъ» и «Беппо» (юмористическая поэма) — Байрона. Приступая къ своей работѣ, Пушкинъ еще не зналъ, чѣмъ ее кончитъ, ибо, какъ самъ признавался въ концѣ 8-й главы, — «даль свободнаго романа» онъ «сквозь магическій кристалъ еще неясно различалъ».

/с. 37/ Семь лѣтъ писалъ онъ свой романъ. Семь лѣтъ неразлучно жилъ съ нимъ, вынашивая его, обдумывалъ, а иногда — просто прислушивался къ тому, что какъ бы само рождалось, творилось, росло, имѣло собственныя желанія и поступки. «Представьте себѣ, моя Татьяна замужъ вышла» — сказалъ онъ однажды въ кругу знакомыхъ, какъ бы удивляясь поступку своей героини. Начатый въ Кишиневѣ, романъ сопровождалъ поэта въ Одессѣ, въ Михайловскомъ, въ Москвѣ, въ Петербургѣ, въ Арзерумѣ, въ Болдино. Почти всѣ значительныя событія его жизни такъ или иначе отразились въ этомъ романѣ. Сама жизнь поэта была сложнымъ мучительнымъ романомъ дѣйствительности, отъ которой онъ уходилъ въ романъ творческаго вымысла. Оба романа переплетались, отражаясь другъ въ другѣ. Бѣлинскій, какъ извѣстно, назвалъ этотъ романъ «энциклопедіей русской жизни». На самомъ дѣлѣ романъ «Евгеній Онѣгинъ» больше и сложнѣе, чѣмъ энциклопедія, ибо въ немъ наличествуетъ не механическое соединеніе событій и лицъ, но объединеніе ихъ въ одно органическое цѣлое.

Интересно, что всѣ герои романа — одновременно и личности и типы. Въ романѣ все — объективно, но въ то же время во всемъ и во всѣхъ — отражается самъ авторъ. Романъ въ цѣломъ — поэтическая автобіографія Пушкина. Главное лицо романа, конечно, Татьяна. Это — идеальный образъ русской женщины, идеальный женскій образъ во всей міровой литературѣ и, одновременно, образъ самой Музы Пушкина.

«Маленькія трагедіи» Пушкина — исключительно геніальны. Самая замѣчательная изъ нихъ — «Моцартъ и Сальери». Моцартъ — это образъ генія. Моцартъ — это ключъ къ пониманію и самого Пушкина. «Геній и злодѣйство — двѣ вещи несовмѣстныя». Поэтому про генія можно сказать, что онъ стоитъ на первой ступени истинно духовной жизни, ведущей къ святости. Геній явленіе духовное. А духовное отъ душевнаго отличается больше, чѣмъ душевное отличается отъ тѣлеснаго. Этимъ объясняется почти полное отсутствіе критическихъ работъ о маленькихъ трагедіяхъ (и, особенно, о Моцартѣ и Сальери), болѣе или менѣе адекватныхъ, вѣрнѣе и точнѣе сказать — конгеніальныхъ этимъ самымъ совершеннѣйшимъ произведеніямъ величайшаго генія міровой литературы. До смѣшного плоски и безпомощны и безсодержательны всѣ попытки совѣтскихъ критиковъ, при помощи марксистскаго соціологическаго метода, дать аналитическій комментарій къ этимъ замѣчательнымъ произведеніямъ. Изъ дореволюціонныхъ критиковъ, кое что правильно и правдиво освѣтилъ и проанализировалъ въ этихъ произведеніяхъ Пушкина литературовѣдъ-психологъ, академикъ Д. Н. Овсянико-Куликовскій, въ своемъ опытѣ психологическаго изученія тѣхъ сторонъ пушкинскаго творчества, которыя авторъ считалъ важнѣйшими, а именно лиризма и реализма.

«Моцартъ и Сальери», — пишетъ акад. Овсянико-Куликовскій («Пушкинъ» СПБ. 1909 г.) — вмѣстѣ съ другими «драматическими опытами» Пушкина, справедливо причисляются къ совершеннѣйшимъ /с. 38/ созданіямъ его генія. Трудно представить себѣ художественное произведеніе, которое было бы, при меньшемъ размѣрѣ, богаче содержаніемъ. Художественная экономія мысли доведена здѣсь до послѣднихъ предѣловъ. Но сжатость формы (то, что академикъ А. А. Потебня называлъ «сгущеніемъ мысли въ словѣ») ничуть не вредитъ ясности содержанія: все богатство его легко и отчетливо развертывается въ сознаніи читателя. Это не ребусъ, который еще нужно разгадать. Моральная мысль произведенія обнаруживается сама собой. Психологія зависти, какъ страсти, исчерпана въ монологахъ и репликахъ Сальери, а изображеніе и истолкованіе натуры генія въ лицѣ Моцарта должно быть признано однимъ изъ самыхъ удивительныхъ, истинно-геніальныхъ откровеній Пушкина».

Въ «Маленькихъ трагедіяхъ» Пушкинъ глубже Шекспира, а потому долженъ быть признанъ непревзойденнымъ геніемъ не только русской, но и всемірной литературы.

Пушкинъ постепенно, неуклонно шелъ ввысь, догоняя и перегоняя своихъ учителей, доростая и переростая ихъ всѣхъ въ своемъ изумительномъ творческомъ шествіи. Самымъ честнымъ изъ его учителей былъ Жуковскій, который 20-тилѣтнему юношѣ Пушкину подарилъ свой портретъ съ надписью «Побѣдителю ученику отъ побѣжденнаго учителя». Такъ постепенно могли бы сказать Пушкину и всѣ его учителя: Державинъ, Батюшковъ, Байронъ, Гете и, наконецъ, Шекспиръ. Вся же послѣдующая за Пушкинымъ Русская классическая литература XIX вѣка, занявшая первое мѣсто въ мірѣ (Лермонтовъ, Гоголь, Тургеневъ, Гончаровъ, Толстой и Достоевскій) — признала себя учениками Пушкина.

По возвращеніи изъ Болдино въ Москву, Пушкинъ 18 февраля 1831 года вѣнчался въ Церкви Вознесенія Господня съ Наталіей Николаевной Гончаровой. Въ это же время Пушкинъ начинаетъ писать свои несравненныя народныя сказки: «О Царѣ Салтанѣ» (1831), «О Рыбакѣ и рыбкѣ» (1833), «О мертвой царевнѣ» (1833), «О золотомъ пѣтушкѣ» (1834) и «Пѣсни западныхъ славянъ» (1833).

Въ 1833 г. Пушкинъ совершаетъ путешествіе въ Оренбургскую губернію (попутно и въ Казанскую), чтобы, такъ сказать, «экскурсіоннымъ методомъ» собрать матеріалы для «Исторіи Пугачевскаго бунта». На основѣ собраннаго документальнаго научнаго историческаго матеріала о времени Пугачева Пушкинъ пишетъ свою замѣчательную историческую и въ то же время психологическую повѣсть (небольшой по количеству страницъ, но геніальный по содержанію романъ) — «Капитанская дочка». Великій русскій историкъ, профессоръ В. О. Ключевскій сказалъ про эту повѣсть: «Вотъ какъ надо писать исторію». «Капитанская дочка» начата была въ 1833 г., а закончена въ 1836 г.; заключительныя строки датированы 19 октября. Первымъ же опытомъ въ области художественной прозы былъ незаконченный романъ «Арапъ Петра Великаго», написанный еще въ 1827 г.).

/с. 39/ Въ 1833 г. Пушкинъ написалъ поэму «Мѣдный Всадникъ», вновь вернувшись къ темѣ Петра Великаго. Основная идея этой самой замѣчательной изъ поэмъ Пушкина — противоположеніе личныхъ интересовъ — интересамъ общегосударственнымъ. Великимъ дѣяніямъ Петра, въ частности основанію Петербурга, — противопоставляются личныя мечты молодого человѣка о семейномъ счастьѣ съ любимой дѣвушкой; однако стихійное бѣдствіе (страшное наводненіе въ Петербургѣ) безпощадно разрушаетъ всѣ его мечты: невѣста гибнетъ отъ наводненія, а самъ онъ сходитъ съ ума. Такимъ образомъ несчастный Евгеній является одной изъ жертвъ Петровскаго дѣла — основанія новой столицы, а Петръ Великій — косвеннымъ виновникомъ его гибели. Пушкинъ съ большимъ и искреннимъ сочувствіемъ описываетъ несчастья Евгенія, но всецѣло становится на сторону Петра, понимая огромное значеніе Петровскихъ преобразованій. Съ восторженнымъ изумленіемъ воспѣваетъ Пушкинъ образъ Петра, сѵмволизированный Фальконетовскимъ памятникомъ — «Мѣднымъ Всадникомъ» — на Сенатской площади въ Петербургѣ:

«Ужасенъ онъ въ окрестной мглѣ:
Какая дума на челѣ!
Какая сила въ немъ сокрыта!
А въ семъ конѣ какой огонь!
Куда ты скачешъ, гордый конь,
И гдѣ опустишь ты копыта?
О, мощный властелинъ судьбы!
Не такъ ли ты надъ самой бездной,
На высотѣ уздой желѣзной
Россію вздернулъ на дыбы?..
»

Въ художественномъ отношеніи эта «державная» поэма — лучшая поэма Пушкина. Самыя характерныя черты пушкинскаго творчества: сжатость, лапидарность, «сгущеніе мысли въ словѣ», скульптурность образовъ, идейная насыщенность, желѣзной уздой воли сдержанная страсть, неисчерпаемый запасъ лирическаго потока, трезвость глубокой и ясной мысли, гармонія частей и цѣлостная простота единства композиціи, — все это мы находимъ въ чудесной сей поэмѣ.

Этими же свойствами обладаютъ и другія произведенія вполнѣ созрѣвшаго Пушкина послѣдняго періода его жизни: «Пиковая дама» (1834 г.), «Египетскія ночи» (1835 г.) и другія.

За годъ до своей смерти Пушкинъ началъ издавать журналъ «Современникъ». Будучи прежде всего поэтомъ, Пушкинъ сталъ выступать и какъ историкъ, и какъ теоретикъ и историкъ литературы, и какъ критикъ и публицистъ. Вездѣ мы видимъ глубокій проницательный умъ, доброе сердце и мужественную волю. Письма же Пушкина представляютъ собою неисчерпаемый матеріалъ для пониманія его личности, какъ въ цѣломъ, такъ и въ деталяхъ обыденной жизни, а вмѣстѣ съ тѣмъ и для пониманія тончайшихъ нюансовъ психологіи его творчества.

/с. 40/ Лирика Пушкина принадлежитъ къ числу наименѣе изученныхъ сторонъ его творчества. Впрочемъ, кое что въ этомъ отношеніи все же имѣется, интереснаго и цѣннаго, въ старыхъ и новыхъ работахъ, заслуживающихъ серьезнаго вниманія изслѣдователя (см. работы академика Л. Н. Майкова, академика Д. Н. Овсянико-Куликовскаго, а изъ новыхъ — работы Б. В. Томашевскаго, Н. В. Измайлова, Н. Л. Степанова, Б. П. Городецкаго и др.). Наиболѣе характерными чертами лирики Пушкина слѣдуетъ признать прежде всего слѣдующія: она обаятельна не только изяществомъ выраженія глубокихъ и тонкихъ чувствъ, но и гармоніей ума и сердца, которая чрезвычайно усиливаетъ непосредственное впечатлѣніе отъ музыки его стиха, чаруетъ душу и плѣняетъ волю. Умная мысль, выраженная въ лирической формѣ, не только запоминается, но и звучитъ въ памяти сердца. Лирика Пушкина всегда глубоко искренна, правдива, мужественна, умна, проста, доступна и понятна каждому, въ мѣру его чуткости и эстетическаго развитія.

Изъ двухъ извѣстныхъ теорій искусства — «искусство для искусства» и «утилитарной теоріи искусства» — Пушкинъ не раздѣлялъ ни одной. Его теорія искусства (имъ нигдѣ не сформулированная, но всюду чувствуемая) сводилась къ слѣдующему. Поэтъ долженъ быть совершенно свободенъ въ своемъ творчествѣ. Ему нельзя предъявлять никакихъ «заказовъ»: ни соціальныхъ, ни нравственныхъ, ни религіозныхъ. Но всякій поэтъ, если онъ хочетъ стать настоящимъ, большимъ поэтомъ, — обязанъ расти и совершенствоваться, какъ религіозно-нравственная личность. И тогда съ нимъ, съ его духовнымъ ростомъ, будетъ расти и совершенствоваться и его творчество. Идеалъ совершенства — тройственный: Истина, Добро, Красота въ ихъ тріединствѣ. Красота безъ Истины или безъ Добра, — не Красота, а только красивость, только кажущаяся Красота, только обманный люциферіанскій свѣтъ, т. е. то, что въ православной аскетикѣ называется «прелестью».

Первое время послѣ свадьбы Пушкинъ, повидимому, былъ счастливъ, о чемъ свидѣтельствуютъ его, какъ всегда, искреннія письма. «Я женатъ и счастливъ» — писалъ Пушкинъ Плетневу черезъ недѣлю послѣ свадьбы, — «одно желаніе мое, чтобы ничего въ жизни моей не измѣнилось; лучшаго не дождусь. Это состояніе для меня такъ ново, что кажется я переродился». Въ маѣ 1831 г. Пушкинъ переселяется на дачу въ Царское Село. Жуковскій и Гоголь (съ которымъ Пушкинъ въ это время познакомился) часто навѣщаютъ поэта. Въ политическомъ отношенін Пушкинъ въ то время идетъ рука объ руку съ Жуковскимъ и пишетъ такія патріотическія вещи, какъ «Клеветникамъ Россіи» и «Бородинская годовщина». Затѣмъ онъ проситъ Государя разрѣшить ему работать въ Государственныхъ архивахъ, чтобы собрать матеріалъ для исторіи Петра Великаго. Разрѣшеніе ему дается, онъ вновь принимается на службу въ Коллегію Иностранныхъ Дѣлъ, съ жалованьемъ 5.000 рублей.

Въ февралѣ 1833 года Пушкинъ пишетъ своему другу Нащокину уже въ другомъ тонѣ. «Жизнь моя въ Петербургѣ ни то, ни се. Заботы /с. 41/ мѣшаютъ мнѣ скучать. Но нѣтъ у меня досуга вольной холостой жизни, необходимой для писателя. Кружусь въ свѣтѣ; жена моя въ большой модѣ; все это требуетъ денегъ, деньги достаются мнѣ черезъ мои труды, а труды требуютъ уединенія...».

Къ 1834 году положеніе Пушкина становится и матеріально и духовно очень тяжелымъ. Жена поэта, Наталья Николаевна, была молода и очень легкомысленна. Она хотѣла блистать въ свѣтѣ своей красотой и танцовать на придворныхъ балахъ. Въ концѣ 1833 года Пушкинъ получилъ придворное званіе камеръ-юнкера, которое его очень оскорбило, потому что это званіе давалось гораздо болѣе молодымъ и менѣе замѣчательнымъ лицамъ, а затѣмъ еще и потому, что онъ увидѣлъ въ этомъ милость не столько къ себѣ, сколько къ своей легкомысленной красавицѣ женѣ, которая такимъ образомъ получала право блистать на придворныхъ балахъ. Матеріальное положеніе семьи Пушкина все болѣе и болѣе запутывалось, долги росли, потому что Пушкину приходилось жить гораздо болѣе широко, чѣмъ позволялъ его заработокъ. Запутанныя дѣла его родителей заставили его взяться и за ихъ безалаберное хозяйство. Зимой 1833-34 гг. съ Пушкиными живутъ и сестры его жены.

26 января 1834 г. въ Петербургскомъ свѣтѣ появился и сталъ блистать своей красотой и дешевымъ свѣтскимъ остроуміемъ молодой французъ, баронъ Дантесъ, пріемный сынъ Голландскаго посланника барона Геккерена. Въ дневникѣ Пушкина имѣется такая запись, относящаяся къ этому времени: «Баронъ Дантесъ и маркизъ де-Пина, два шуана, будутъ приняты въ гвардію прямо офицерами. Гвардія ропщетъ».

Этотъ пустой блестящій баронъ Дантесъ влюбился въ жену Пушкина, которая съ нимъ кокетничала, и сталъ за ней усиленно ухаживать, что подало поводъ многочисленнымъ врагамъ поэта для оскорбительныхъ толковъ и сплетенъ.

4 ноября 1836 г. Пушкинъ получилъ три экземпляра анонимнаго посланія, заносившаго его въ орденъ «рогоносцевъ», что намекало на интимную близость Дантеса съ женой Пушкина. Пушкинъ вызвалъ Дантеса на дуэль. Дантесъ вызовъ принялъ, но черезъ барона Геккерена, своего пріемнаго отца, просилъ отсрочки на 15 дней. Въ продолженіе этого времени Пушкинъ узналъ, что Дантесъ сдѣлалъ предложеніе сестрѣ жены Пушкина — Екатеринѣ Николаевнѣ. Послѣ убѣжденія друзей, Пушкинъ взялъ свой вызовъ обратно. Свадьба состоялась 10 января 1837 г., но наглыя ухаживанія Дантеса за Натальей Николаевной не прекратились. Старикъ Геккеренъ также началъ интриговать противъ Пушкина. Выведенный изъ терпѣнія поэтъ, послалъ голландскому посланнику барону Геккерену чрезвычайно оскорбительное письмо, въ разсчетѣ, что Дантесъ вынужденъ будетъ вызвать на дуэль Пушкина. Такъ и случилось. 27 января 1837 г., въ 5-мъ часу вечера, на Черной рѣчкѣ въ Петербургѣ состоялась эта роковая дуэль, на которой Пушкинъ былъ смертельно раненъ въ животъ. Упавъ на снѣгъ, поэтъ сказалъ, что имѣетъ еще силы стрѣлять и потребовалъ Дантеса къ барьеру. Лежа, упи/с. 42/раясь на локоть, обливаясь кровью, онъ выстрѣлилъ и, увидя упавшаго противника (который былъ только слегка раненъ въ руку и контуженъ), закричалъ «браво». Но, понявъ опасность своего положенія, сталъ серьезенъ, просилъ передать Дантесу, что онъ его простилъ, безпокоился о женѣ, которую не хотѣлъ пугать, а потому успокаивалъ; самъ же просилъ врачей не скрывать отъ него — смертельна ли рана; потомъ послалъ къ Государю просить прощенія для своего секунданта (лицейскаго товарища Данзаса), и сталъ готовиться къ смерти.

Подробности дуэли и кончины Пушкина широко извѣстны. Имѣется чрезвычайно много документальныхъ данныхъ и воспоминаній друзей и очевидцевъ. Тѣмъ не менѣе имѣются попытки опорочить эти несомнѣнныя данныя и исказить дѣйствительныя событія. Особенно въ этомъ отношеніи постарались лѣвые критики въ Совѣтской Россіи. Прекрасную отповѣдь этимъ критикамъ, главнымъ образомъ пушкинисту П. Е. Щеголеву, можно найти въ чрезвычайно добросовѣстномъ и скрупулезно точномъ и полномъ изслѣдованіи А. В. Тырковой-Вильямсъ: «Жизнь Пушкина», томъ I-й, Парижъ 1929 г. и томъ II-й, Парижъ 1948 г. (всего 910 стран.).

Отсылая читателей къ этой монументальной работѣ, выполненной сугубо честно и добросовѣстно, мы остановимся только на нѣкоторыхъ моментахъ кончины Пушкина, которые представляютъ характерныя черты его личности.

Какъ извѣстно, во время поединка Пушкина съ Дантесомъ не было врача. А раненіе было тяжелое, смертельное. Раненаго поэта привезли домой около шести часовъ вечера. Ни домашняго врача Пушкиныхъ доктора И. Т. Спасскаго, ни лейбъ-хирурга Н. Ф. Арендта не оказалось дома. Данзасъ заѣхалъ въ Воспитательный домъ и нашелъ тамъ врача-акушера доктора Шольца, который посовѣтовалъ заѣхать къ хирургу Задлеру. Въ седьмомъ часу вечера оба врача вошли въ кабинетъ, гдѣ лежалъ Пушкинъ. Докторъ Задлеръ уѣхалъ за инструментами. На настойчивый прямой вопросъ о характерѣ раненія, докторъ Шольцъ отвѣтилъ, что раненіе серьезное, опасное и, повидимому, смертельное, но прибавилъ, что можетъ быть докторъ Арендтъ и докторъ Спасскій будутъ другого мнѣнія. Пушкинъ искренно горячо поблагодарилъ Шольца: «Вы поступили со мной какъ честный человѣкъ». Къ семи часамъ пріѣхали Арендтъ и Спасскій. Арендтъ подтвердилъ опасность раненія. Спасскій пытался обнадежить Пушкина, но послѣдній махнулъ рукой. Рано утромъ пришелъ докторъ В. И. Даль (врачъ, писатель, этнографъ и лексикографъ, будущій знаменитый авторъ «Толковаго словаря живого великорусскаго языка»). Онъ пришелъ самъ, какъ врачъ и какъ другъ. Пушкинъ очень ему обрадовался и сразу обратился къ нему «на ты», чего раньше не дѣлалъ. Даль и Спасскій дежурили у постели умирающаго почти безотлучно. Позднѣе побывали, какъ консультанты, профессора И. В. Буяльскій и X. X. Саломонъ. Всѣмъ врачамъ было ясно, /с. 43/ что положеніе поэта совершенно безнадежно [2]. (О болѣзни и смерти Пушкина см. Д-ръ Ю. Г. Малисъ — «Болѣзнь и смерть Пушкина», 6-й томъ Сочиненій Пушкина, подъ ред. Венгерова, с. 311-324; а изъ новыхъ работъ см. А. М. Заблудовскій — «Русская хирургія первой половины 19 вѣка», «Нов. хирург. архивъ», 1957 г. т. 39, кн. 1, с. 19-24).

Лейбъ-медикъ Н. Ф. Арендтъ, по своему опыту и положенію, конечно, оказался главнымъ лечащимъ врачемъ Пушкина. Но, кромѣ этого, онъ оказался еще и посредникомъ между умирающимъ поэтомъ и Императоромъ Николаемъ Павловичемъ. Послѣ перваго же осмотра, Арендтъ спросилъ Пушкина: «Я ѣду къ Государю. Не прикажете ли ему что сказать?»

«Скажите, что я умираю и прошу прощенія за себя и Данзаса. Онъ ни въ чемъ не виноватъ».

Возвращенія Арендта Пушкинъ ждалъ съ нетерпѣніемъ и говорилъ: «Жду Царскаго Слова, чтобы умереть спокойно».

Арендтъ не нашелъ Государя въ Зимнемъ Дворцѣ. Государь былъ въ театрѣ. Вернувшись изъ театра, Государь отправилъ къ Арендту фельдъегеря съ письмомъ, въ которомъ была вложена записка къ Пушкину. Ее нужно было дать прочестъ поэту и вернуть обратно.

«Я не лягу спать, я буду ждать отвѣта Пушкина», — писалъ Государь Арендту.

Около умирающаго поэта собрались его близкіе друзья: Данзасъ, Плетневъ, Жуковскій, Вяземскій, А. И. Тургеневъ, графъ М. Ю. Вьельгорскій, Даль, д-ръ Спасскій и друг.

Наконецъ пріѣхалъ Арендтъ и привезъ письмо. Государь писалъ: «Любезный другъ Александръ Сергеевичъ, если не суждено намъ видѣться на этомъ свѣтѣ, прими мой послѣдній совѣтъ: старайся умереть христіаниномъ. О женѣ и дѣтяхъ не безпокойся, я беру ихъ на свое попеченіе». (Текстъ академическаго изданія.)

Пушкинъ прочиталъ записку и долго не выпускалъ листка изъ рукъ, какъ бы не желая съ нимъ разстаться. Подлинникъ записки не сохранился, но Жуковскій, Вяземскій, Тургеневъ и докторъ Спасскій, всѣ приводятъ приблизительно одинаковый текстъ. Эти же лица приводятъ одинаково и отвѣтъ Пупшина: «Скажите Государю, жаль, что умираю, весь былъ бы его...». Вяземскій же особенно подчеркиваетъ: «Эти слова слышаны мною и врѣзались въ память и сердце мое по чувству, съ коимъ были произнесены...» Сомнѣваться въ правдивости этихъ единодушныхъ свидѣтельствъ невозможно. Оспариваютъ и даже опорачиваютъ эти свидѣтельства только недобросовѣстные изслѣдователи въ Совѣтской Россіи.

Обѣщаніе Государя взять на свое попеченіе семью Пушкина, сняло съ послѣдняго тяготу земныхъ заботъ. Но просьба Государя исполнить /с. 44/ христіанскій долгъ, т. е. причаститься Св. Таинствъ, пришла уже послѣ того, какъ Пушкинъ самъ выразилъ желаніе видѣть священника. Когда докторъ Спасскій спросилъ, кого онъ хочетъ, Пушкинъ отвѣтилъ: «Возьмите перваго ближайшаго священника». Послали за о. Петромъ изъ Конюшенной церкви. Священникъ былъ пораженъ глубокимъ благоговѣніемъ, съ какимъ Пушкинъ исповѣдывался и пріобщался св. Таинствъ. «Я старъ, мнѣ уже не долго жить, на что мнѣ обманывать» сказалъ онъ кн. Е. Н. Мещерской (дочери Карамзина) — «Вы можете мнѣ не повѣрить, но я скажу, что я самому себѣ желаю такого конца, какой онъ имѣлъ». Вяземскому о. Петръ тоже со слезами на глазахъ говорилъ о христіанскомъ настроеніи Пушкина. Данзасу Пушкинъ сказалъ: «Хочу умереть христіаниномъ».

Пушкинъ мучительно страдалъ. Докторъ Спасскій говорилъ: «Это была настоящая пытка. Физіономія Пушкина измѣнилась, взоръ его сдѣлался дикъ, казалось глаза готовы выскочить изъ своихъ орбитъ, чело покрывалось холоднымъ потомъ, руки похолодѣли, пульса какъ не бывало... Готовый крикнуть, онъ только стоналъ, боясь, какъ онъ говорилъ, чтобы жена не услышала...» Однажды онъ сказалъ Спасскому: «Жена бѣдная безвинно терпитъ и въ свѣтѣ ее заѣдятъ».

Даже у сухого, выдержаннаго, съ боевымъ опытомъ доктора Арендта временами на глазахъ выступали слезы. «Жаль Пушкина, что онъ не былъ убитъ на мѣстѣ», — сказалъ съ глубокимъ чувствомъ этотъ сухой человѣкъ, — «но для чести его жены это счастье, что онъ остался живъ. Никто изъ насъ, видя съ какой любовью и вниманіемъ онъ продолжалъ относиться къ ней, не можетъ сомнѣваться въ ея невинности!».

А самъ поэтъ далъ такое послѣднее наставленіе своей женѣ: «Поѣзжай въ деревню, носи трауръ по мнѣ два года. Потомъ выходи замужъ за порядочнаго человѣка». Наталья Николаевна такъ и сдѣлала. Сначала уѣхала на два года въ деревню, а затѣмъ вернулась въ Петербургъ. Послѣ случайной встрѣчи съ Государемъ въ концѣ 1841 г., она снова стала появляться на придворныхъ балахъ. Въ 1844 г. она вышла замужъ за порядочнаго человѣка — генералъ-майора П. П. Ланскаго. Умерла она въ 1863 г., 51 года.

Умиралъ Пушкинъ такъ же мужественно, какъ жилъ. Кромѣ невыносимыхъ физическихъ страданій его тяжко мучила сердечная тоска, которая обычно бываетъ при зараженіи крови. На третій день, къ утру, страданія немного утихли и умирающій рѣшилъ попрощаться съ семьей и друзьями. Позвалъ жену и простился съ ней. Потребовалъ дѣтей. Ихъ принесли полусонныхъ. Онъ молча клалъ каждому руку на голову, крестилъ и слабымъ движеніемъ руки отсылалъ отъ себя. (У Пушкина было четверо дѣтей: Марія, 4 г. 8 мѣс.; Александръ, 3 г. 6 мѣс.; Григорій, 1 г. 8 мѣс. и Наталья, нѣсколькихъ мѣсяцевъ.)

По свидѣтельству А. Амосова, незадолго до кончины Пушкинъ, глубоко вздохнувъ, сказалъ: «Какъ жаль, что нѣтъ здѣсь ни Пущина, ни Малиновскаго, мнѣ бы легче было умирать». (Вѣроятно Пушкинъ вспом/с. 45/нилъ о клятвѣ въ вѣчной дружбѣ, которой онъ связалъ себя съ лицейскимъ товарищемъ Малиновскимъ.)

Вдругъ Пушкинъ захотѣлъ проститься съ Е. А. Карамзиной. За ней послали. Она жила близко и вскорѣ пришла. Вотъ какъ сама Карамзина писала объ этомъ своему сыну Андрею, который жилъ въ Парижѣ: «...Онъ (Пушкинъ) протянулъ мнѣ руку, я ее пожала, и онъ мнѣ также; и потомъ махнулъ, чтобы я вышла. Я, уходя, осѣнила его издали крестомъ, онъ опять протянулъ руку и сказалъ тихо: «перекрестите еще», тогда я опять, пожавши еще разъ его руку, его перекрестила, прикладывая пальцы на лобъ, и приложила руку къ щекѣ: онъ ее тихонько поцѣловалъ и опять махнулъ. Онъ былъ блѣденъ, какъ полотно, но очень хорошъ: спокойствіе выражалось на его прекрасномъ лицѣ...» (Письмо 30 янв. 1837 г. «Пушкинъ въ письмахъ Карамзиныхъ 1836-1837 гг.» Изд. Ак. Наукъ. Москва-Ленинградъ, 1960 г. )

За нѣсколько минутъ до смерти, Пушкинъ впалъ въ полузабытье и схватилъ руку Даля: «Ну, подымай меня, идемъ... да выше, выше... идемъ...» Затѣмъ онъ вдругъ открылъ глаза. Лицо его прояснилось: «Кончена жизнь» — сказалъ онъ тихо. Даль не разслышалъ, переспросилъ: «Что кончено?» «Жизнь кончена», — внятно повторилъ Пушкинъ и прибавилъ: «Тяжело дышать... давитъ...» Это были его послѣднія слова.

Умеръ Пушкинъ такъ тихо, что докторъ Даль не уловилъ послѣдняго вздоха.

По свидѣтельству кн. В. Ф. Вяземской, кн. Е. Н. Мещерской, Е. А. Карамзиной и другихъ друзей поэта, выраженіе лица покойнаго было необыкновенно прекрасно, спокойно, а на устахъ сіяла улыбка. Но особенно замѣчательны слова В. А. Жуковскаго. «Когда всѣ ушли, я сѣлъ передъ нимъ и долго одинъ смотрѣлъ ему въ лицо, — писалъ Жуковскій отцу поэта С. Л. Пушкину. — «Никогда на этомъ лицѣ я не видѣлъ ничего подобнаго тому, что было на немъ въ первую минуту смерти... Голова его нѣсколько наклонилась; руки, въ которыхъ было за нѣсколько минутъ, какое-то судорожное движеніе, были спокойно протянуты, какъ будто упавшія для отдыха послѣ тяжелаго труда. Но что выражалось на его лицѣ, я сказатъ не умѣю. Оно было для меня, такъ ново и въ то же время, такъ знакомо. Это былъ не сонъ и не покой. Это не было выраженіе ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также выраженіе поэтическое. Нѣтъ. Какая-то глубокая удивительная мысль на немъ разливалась, что-то похожее на видѣніе, на какое-то полное, удовлетворенное знаніе. Я увѣряю тебя, что никогда на лицѣ его я не видалъ выраженія такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, таилась въ немъ и прежде. Но въ этой чистотѣ обнаружилась только тогда, когда все земное отдѣлилось отъ него съ прикосновеніемъ смерти. Таковъ былъ конецъ нашего Пушкина».

«Въ Литературныхъ прибавленіяхъ» къ «Русскому Инвалиду» А. А. Краевскій, редакторъ этихъ прибавленій, помѣстилъ нѣсколько теплыхъ, /с. 46/ глубоко прочувствованныхъ словъ по поводу кончины Пушкина, Строчки эти были обведены траурной каймой. Вотъ эти строки («Литературныя прибавленія», 1837 г. № 5):

«Солнце нашей поэзіи закатилось! Пушкинъ скончался, скончался во цвѣтѣ лѣтъ, въ серединѣ своего великаго поприща! Болѣе говорить о семъ не имѣемъ силы, да и не нужно; всякое русское сердце знаетъ всю цѣну этой невозвратимой потери и всякое русское сердце будетъ растерзано. Пушкинъ! Нашъ поэтъ! Наша радость, наша народная слава! Неужели въ самомъ дѣлѣ у насъ нѣтъ уже Пушкина! Къ этой мысли нельзя привыкнуть! 29 января 2 ч. 45 м. по полудни».

За это объявленіе Краевскій получилъ строгій выговоръ отъ министра Народнаго Просвѣщенія С. С. Уварова.

Гоголь, который во время кончины Пушкина былъ заграницей, узнавъ о смерти поэта воскликнулъ: «Пушкинъ! Пушкинъ! Какой прекрасный сонъ мнѣ приснился въ жизни».

Тютчевъ написалъ прекрасное стихотвореніе «29 января 1837 г.», гдѣ зайклеймилъ убійцу Пушкина Дантеса слѣдующими словами: ...«Предъ нашей правдою земною, навѣкъ онъ Высшею рукою въ «цареубійцы» заклейменъ». А закончилъ стихотвореніе словами: «Тебя, какъ первую любовь, Россіи сердце не забудетъ».

Лермонтовъ написалъ свое замѣчательное стихотвореніе «На смерть поэта».

Кольцовъ написалъ памяти Пушкина лучшее свое стихотвореніе — «Лѣсъ».

Ап. Григорьевъ сказалъ: «Пушкинъ это наше все».

Тургеневъ и Достоевскій произнесли, позднѣе, на открытіи памятника Пушкина въ Москвѣ въ 1880 г. свои знаменитыя рѣчи, потрясшія всѣхъ слушателей.

Вся русская классическая великая литература признала Пушкина своимъ Учителемъ и непревзойденнымъ образцомъ.

Для оцѣнки религіозно-нравственной личности Пушкина приведемъ мнѣнія трехъ выдающихся православныхъ русскихъ іерарховъ: Никанора, Архіепископа Херсонскаго, митрополита Антонія (Храповицкаго) и митрополита Анастасія, Первоіерарха Русской Зарубежной Церкви.

26 мая ст. ст. 1899 г., въ 100-лѣтнюю годовщину рожденія Пушкина, по распоряженію высшей Государственной и Церковной власти въ Россіи, повсемѣстно служились панихиды объ упокоеніи раба Божьяго Александра. На этихъ панихидахъ духовенство говорило проповѣди, рѣчи или устраивало бесѣды, посвященныя памяти величайшаго геніальнаго національнаго русскаго поэта. Одной изъ наиболѣе замѣчательныхъ бесѣдъ на эту тему явилась бесѣда преосвященнѣйшаго Никанора, архіепископа Херсонскаго, нанечатанная въ духовномъ журналѣ «Душеполезное чтеніе» за 1899 г., часть 2-я: май, іюнь, іюль, августъ.

Эта бесѣда представляетъ собой огромную, обстоятельную, чрезвычайно строгую, но и во многомъ справедливую критическую статью.

/с. 47/ Приведемъ обширныя цитаты изъ этой, мало кому извѣстной статьи.

«По независящимъ отъ насъ обстоятельствамъ пришлось намъ поминать заупокойнымъ моленіемъ цѣлыхъ трехъ самыхъ великихъ нашихъ писателей въ день евангельскаго блуднаго сына, сперва Достоевскаго, затѣмъ Аксакова, а теперь вотъ поминаемъ раба Божьяго Александра Пушкина, великаго нашего поэта.

И прекрасно, что въ день блуднаго сына. Это наводитъ на знаменательнѣйшія сближенія.

«Говори о мертвыхъ хорошо, или не говори ничего, — это языческое, не христіанское правило... Христіанство же о всякомъ умершемъ молитъ Бога, чтобы благій человѣколюбецъ Богъ простилъ почившему всякое согрѣшеніе, содѣянное словомъ или дѣломъ или помышленіемъ: яко нѣсть человѣкъ, иже поживетъ и не согрѣшитъ. Нельзя говорить о жизни и дѣяніяхъ апостоловъ Петра и Павла, царей Давида и Соломона, не касаясь Петрова отреченія отъ Христа, Павлова гоненія на Христа, Давидова покаяннаго псалма: Помилуй мя Боже, и Соломонова Экклезіаста, съ обстоятельствами, при которыхъ покаянный псаломъ и Экллезіастъ написаны. И этимъ упоминаніемъ не наносится оскорбленія святой памяти святыхъ мужей. Но этой почетной аналогіи не нанесемъ оскорбленія памяти и поминаемаго великаго поэта, если коснемся его заблужденій...»

«Сегодня во всѣхъ концахъ Россіи будутъ прославлять его и только прославлятъ. Мы же напомнимъ вамъ, что поминаемый нашею и вашею молитвой рабъ Божій Александръ самъ себя сопоставлялъ съ евангельскимъ блуднымъ сыномъ, что вотъ онъ, «какъ отрокъ Библіи, безумный расточитель, до капли истощивъ раскаянья фіалъ, увидѣвъ, наконецъ, родимую обитель, главой поникъ и зарыдалъ». Евангельская притча, произведеніе творчества небеснаго, превосходящаго, покрывающаго и освѣщающаго всякое самое превыспреннее творчество земное, освѣтитъ знаменательно-умилительнымъ свѣтомъ несчастную кончину, какъ и всѣ грѣхопаденія нашего поэта, какъ и раскаянье его и всѣ доблести, и прояснитъ намъ, за что это мы за него всероссійскимъ соборомъ молимся, и о чемъ молимся».

«Это былъ сынъ Отца Небеснаго, какъ и всѣ мы, но сынъ особенно любимый, потому что необычайно одаренный. Въ домѣ Отца Небеснаго пребывалъ онъ кроткою вѣрою не долго, повидимому, только въ чистомъ невинномъ дѣтствѣ, къ которому такъ нерѣдко обращался съ сладкнмн воспоминаніямъ, вздыхая къ возникающимъ въ измученной заблужденіями душѣ видѣньямъ первоначальныхъ чистыхъ дней. Недостатки общаго россійскаго воспитанія высшихъ классовъ того времени онъ осмѣиваетъ; недостатокъ своего собственнаго первоначальнаго воспитанія онъ впослѣдствіи даже проклиналъ, выражаясь его крайне сильнымъ языкомъ. Тѣмъ не менѣе первоначальное религіозное развитіе его не было совсѣмъ же скудно. И этимъ развитіемъ онъ былъ обязанъ, повидимому, не отцу, о которомъ его отзывы вообще непочтительны, не матери, о которой почтн никогда не /с. 48/ упоминаетъ, а старой нянѣ, которая вложила въ его душу зачатки народно-религіозной поэзіи. И эта старая няня была для него чуть ли не самое родное существо изъ всѣхъ руководителей его дѣтства. Кое-что къ религіозному развитію его, если не развитію въ немъ религіознаго духа, то къ развитію ума въ познаніи религіи прибавили уроки по закону Божію въ Лицеѣ. Зато его глубокій духъ, погружаясь въ обще-религіозное сознаніе русскаго народа и всего, какъ христіанскаго, такъ и магометанскаго, какъ древлѣ, такъ и новоязыческаго человѣчества, проникло это волнующееся, то свѣтлое, то мрачное море до послѣднихъ глубинъ. И это то соприкосновеніе съ колебаніями современнаго ему религіознаго сознанія отразилось тяжкими колебаніями въ его собственномъ духѣ».

«Можно сказать, что съ удаленіемъ изъ дома отеческаго, для дальнѣйшаго образованія въ Лицеѣ, онъ удалился и изъ дому Отца Небеснаго, и съ тѣхъ поръ сталъ расточать свои великіе прирожденные дары, дары Отца Небеснаго, живый блудно, нечисто живя и мысля, говоря и поя свои пѣсни, пиша и уча другихъ, уклоняясь отъ праваго пути къ небу на страну далече, дальше и дальше. Въ кругѣ, въ которомъ онъ родился, въ кругѣ, въ которомъ онъ воспитывался, онъ видѣлъ вездѣ опыты французскаго Вольтеріанскаго вольнодумства и примѣры соотвѣтственной Вольтеріанскому міровоззрѣнію жизни. Обладая съ дѣтства французской рѣчью лучше, чѣмъ родною, онъ слишкомъ рано познакомился съ произведеніями Вольтера, Парни и другихъ французовъ того же Вольтеріанскаго, скептическаго, отрицательнаго закала. Конечно, дѣтскій умъ не могъ побороть эту мощную фалангу идей анти-религіознаго анти-христіанскаго строя, и въ свою очередь увлекся. Необычайная же соблазнительная прелесть его чуть не дѣтскихъ стихотвореній, подхваченная всеобщимъ одобреніемъ, прельстила его самого мыслить и чувствовать не иначе, какъ вслухъ всего свѣта... И вотъ зашумѣла Пушкинская поэзія соловьиными пѣснями въ честь извѣстной богини Киприды и ея культа...»

«...Грѣхи въ одиночку по міру не ходятъ, но одинъ поведетъ съ собою и другіе. Поклоненіе Кипридѣ не могло не вести за собою поклоненіе и Вакху и всѣмъ языческимъ божествамъ. Это не игра словъ. Въ самомъ дѣлѣ, у нашего поэта это было настоящее душевное идолопоклонство, дѣйствительное поклоненіе божествамъ классическаго язычества, постоянное призываніе ихъ, посвященіе имъ мыслей и чувствъ, дѣлъ и словъ...»

«...Выходитъ, что поэтъ нашъ всѣ свои помыслы и чувства, всѣ силы и дарованія, слишкомъ много ихъ, выражаясь глубоко-знаменательнымъ церковно-славянскимъ языкомъ, посвятилъ на служеніе похоти плоти во-первыхъ (не такъ ли?), похоти очесъ (не такъ ли?) и гордости житейской (не такъ ли?); посвятилъ страстямъ, сидящимъ въ сердцѣ человѣческомъ, въ нашемъ плотскомъ душевномъ человѣкѣ, который воюетъ противъ человѣка духовнаго...»

«...Подниматься ему однакоже было не легко; вставалъ онъ долго, не короче того, какъ и падалъ. Вспомните, сколько у него стихо/с. 49/твореній вылилось въ этомъ состояніи его духа. Это самые чистые и самые возвышенные созданія его поэзіи, вызывающіе на глубокое раздумье. Вотъ это дѣйствительно тотъ высоко-нравственный урокъ, который преподаетъ онъ намъ изъ-за своего гроба.

Онъ отрокъ Библіи, безумный расточитель (блудный сынъ), до капли выпивъ раскаянья фіалъ, увидѣвъ, наконецъ, родимую обитель, главой поникъ и зарыдалъ...»

«Онъ проклиналъ коварныя стремленья преступной юности своей. Онъ сознавалъ, что, въ часы забавъ иль праздной скуки, бывало лирѣ онъ своей ввѣрялъ изнѣженные звуки безумства, лѣни и страстей, хоть и тогда уже струны лукавой невольно звукъ онъ прерывалъ, и лилъ потоки слезъ нежданныхъ и ранамъ совѣсти своей искалъ цѣлебнаго елея. «Самолюбивыя мечты, утѣхи юности безумной!» — взывалъ онъ. «Когда на память мнѣ невольно придетъ внушенный ими стихъ, я содрагаюсь, сердцу больно, мнѣ стыдно идоловъ моихъ. Къ чему несчастный я стремился? Предъ кѣмъ унизилъ гордый умъ? Кого восторгомъ чистыхъ думъ боготворитъ не устыдился? Ахъ, лира, лира! Зачѣмъ мое безумство разгласила? Ахъ, если бъ Лета поглотила мои летучіе мечты...» Увы! Лира разгласила, а Лета не поглотила... Спасаясь отъ этихъ обидъ, главнымъ же образомъ отъ пустоты собственнаго сердца и отъ безцѣльности жизни, онъ не разъ призывалъ себѣ смерть; онъ не разъ серьезно обсуждалъ намѣреніе самоубійства; онъ три раза дрался на поединкахъ, три раза выстрѣлы противниковъ въ него не попадали, а онъ оканчивалъ дѣло шуткой и стихомъ, пока на четвертомъ поединкѣ и не сраженъ...»

«Былъ ли онъ совсѣмъ невѣрующій? Нѣтъ. Достоевскій изрекъ, что онъ былъ всечеловѣкъ. Мы же скажемъ пока, что былъ онъ двойственный человѣкъ, плотской-душевный и духовный. Служилъ онъ больше плоти, но не могъ заглушить въ себѣ и своего богато-одареннаго духа. Глубоко постигалъ онъ невѣріе и вѣру, и не только постигалъ, но и чувствовалъ, вмѣщая въ себѣ и то и другое...

Высоко-замѣчателенъ отзывъ нашего поэта о Байронѣ... Лордъ Байронъ долгое время носилъ на груди своей какую-то драгоцѣнность на лентѣ. Думали, что это былъ любимый портретъ или восточный амулетъ. Но оказалось, что это былъ крестъ...» «Прибавимъ», — многозначительно заключаетъ нашъ поэтъ, — «что если въ этомъ случаѣ вмѣшивалось отчасти и суевѣріе, то все таки видно, что вѣра внутренняя перевѣшивала въ душѣ Байрона скептицизмъ, высказанный имъ мѣстами въ своихъ твореніяхъ. Можетъ быть даже, что скептицизмъ сей былъ только временнымъ своенравіемъ ума, иногда идущаго вопреки убѣжденію, вѣрѣ душевной». — Не себѣ ли самому произнесъ приговоръ нашъ поэтъ, произнося приговоръ Байрону?... Такой приговоръ и въ самомъ дѣлѣ произнесъ о Пушкинѣ, тотчасъ по его смерти, ближайшій и умнѣйшій другъ его, князь Вяземскій: «Пушкинъ никогда не былъ умъ твердый (еsрrіt fоrt, въ смыслѣ ума твердо-скептпческаго), по /с. 50/ крайней мѣрѣ, не былъ имъ въ послѣдніе годы своей жизни, напротивъ, онъ имѣлъ сильное религіозное чувство: читалъ и любилъ читать Евангеліе, былъ проникнутъ красотою многихъ молитвъ (напр. Господи и Владыко живота моего), зналъ ихъ наизусть и часто твердилъ ихъ...» «...Думалъ онъ еще устроить свое счастье перемѣною своего положенія... «И можетъ быть на мой закатъ печальный блестнетъ любовь улыбкою прощальной». Увы, обманчивая надежда. Она-то и ускорила закатъ печальный, хотя и блестнула на него улыбкою прощальной. Онъ даже сознательно трудился надъ переработкой въ себѣ внутренняго нравственнаго строя, но сознавалъ, что трудился не особенно успѣшно, по той именно причинѣ, что много грѣховъ тяготѣло надъ его душою, и грѣхъ тянулъ его на старую стезю къ погибели... Онъ чуялъ за собою гибель неминучую... Душа поэта уже крѣпко завязла въ когти грѣха, изъ которыхъ самъ собою вырватъся онъ былъ безсиленъ. Нуженъ былъ сильный ударъ со стороны спасительнаго Провидѣнія, чтобы исторгнуть эту великую душу отъ конечнаго растерзанія...»

«...Мимо осужденнаго Церковью поединка пройдемъ съ прискорбнымъ молчаніемъ. А остановимся, въ наше назиданіе, надъ смертнымъ одромъ отходящаго поэта, чтобы видѣть, что его кончина была хотя и не безболѣзненная и не мирная, тѣмъ не менѣе все же христіанская... Страдалецъ исповѣдался и причастился съ глубокимъ чувствомъ, увѣряетъ Жуковскій. Князю Вяземскому духовникъ говорилъ со слезами о благочестіи, съ коимъ умирающій исполнилъ долгъ христіанскій. Надобно замѣтить, что во все время до самого конца мысли его были свѣтлы и память свѣжа...»

«Да, это былъ приговоръ Провидѣнія, спасительная вѣра Божія человѣколюбія. Богъ послалъ почившему бѣдственную кончину, да судъ пріиметъ онъ по человѣку плотію, поживетъ же по Бозѣ великимъ своимъ духомъ. Евангельскому разбойнику нужно было умереть на крестѣ, чтобы изрѣчь свое исповѣданіе: помяни мя, Господи, егда пріидеши во Царствіи Твоемъ, и услышатъ обѣтованіе: аминь, глаголю тебѣ: днесь со Мною будеши въ раи. Видно, благочестивѣйшій Государь Николай Павловичъ, предъ которымъ была раскрыта душа поэта, имѣлъ основаніе преподатъ ему напутственный во гробъ совѣтъ исполнить христіанскій долгъ. И это основаніе заключалось, безъ сомнѣнія, въ половинчатой вѣрѣ почившаго, въ вѣрѣ, перемѣшанной съ невѣріемъ, заглушенной многими заблужденіями ума и сердца. Умирая въ тяжкихъ мукахъ на своемъ крестѣ, рабъ Божій Александръ, мы вѣримъ, только въ эту минуту воззвалъ къ милосердію Отца Небеснаго рѣшительнымъ гласомъ блуднаго сына: Отче! согрѣшихъ на небо и предъ Тобою и несмь достоинъ нарещися сынъ Твой. Но пріими мя якоже единаго отъ наемникъ Твоихъ.

/с. 51/ А говоримъ мы все это, чтобы выяснить себѣ и другимъ, что величайшій нашъ поэтъ былъ дѣйствительно любимый сынъ Отца Небеснаго, былъ въ жизни сынъ заблуждающійся, а въ тяжкой смерти сынъ кающійся; онъ родился христіаниномъ, жилъ полухристіаниномъ и полуязычникомъ, а умеръ христіаниномъ, примиреннымъ со Христомъ и Церковью».

Къ такому выводу пришелъ самый строгій критикъ Пушкина, іерархъ Православной Церкви — Архіепископъ Никаноръ Херсонскій.

Гораздо мягче и снисходительнѣе — сужденіе о Пушкинѣ, которое мы находимъ у Митрополита Антонія (Храповицкаго) въ его книжкѣ: «Пушкинъ, какъ нравственная личность и православный христіанинъ», Бѣлградъ, 1929 г.

Въ самомъ началѣ своей статъи, митрополитъ Антоній указываетъ, что нѣкоторыя высказываемыя мысли онъ уже сообщалъ въ своей рѣчи, произнесенной въ 1899 г., въ Казанскомъ Университетѣ, по поводу празднованія 100-лѣтія со дня рожденія Пушкина, т. е. тогда же, когда произнесена была и вышеприведенная Бесѣда Архіепископа Никанора.

Свое Слово митрополитъ Антоній начинаетъ съ разбора стихотворенія Пушкина «Въ началѣ жизни школу помню я», и приводитъ текстъ этого замѣчательнаго произведенія:

Въ началѣ жизни школу помню я;
Тамъ насъ, дѣтей безпечныхъ было много;
Неравная и рѣзвая семья.

Смиренная, одѣтая убого,
Но видомъ величавая жена
Надъ школою надзоръ хранила строго.

Толпою нашею окружена,
Пріятнымъ голосомъ, бывало
Съ младенцами бесѣдуетъ она.

Ея чела я помню покрывало
И очи свѣтлыя, какъ небеса;
Но я вникалъ въ ея бесѣды мало:

Меня смущала строгая краса
Ея чела, спокойныхъ устъ и взоровъ
И полныя святыни словеса.

Дичась ея совѣтовъ и укоровъ,
Я про себя превратно толковалъ
Понятный смыслъ правдивыхъ разговоровъ.

И часто я украдкой убѣгалъ
Въ великолѣпный мракъ чужого сада,
Подъ сводъ искусственный порфирныхъ скалъ.

Тамъ нѣжила меня деревъ прохлада;
Я предавалъ мечтамъ мой слабый умъ,
И праздномыслить было мнѣ отрада.

Любилъ я свѣтлыхъ водъ и листьевъ шумъ,
И бѣлые въ тѣни деревъ кумиры,

/с. 52/
И въ ликахъ ихъ печать недвижныхъ думъ.

Все — мраморные циркули и лиры,
И свитки въ мраморныхъ рукахъ,
И длинныя на ихъ плечахъ порфиры —

Все наводило сладкій нѣкій страхъ
Мнѣ на сердце; и слезы вдохновенья
При видѣ ихъ рождались на глазахъ.

Другія два чудесныя творенья
Влекли меня волшебною красой:
То были двухъ бѣсовъ изображенья.

Одинъ (Дельфійскій идолъ) ликъ младой
Былъ гнѣвенъ, полонъ гордости ужасной,
И весь дышалъ онъ силой неземной.

Другой женообразный, сладострастный
Сомнительный и лживый идеалъ,
Волшебный демонъ — лживый, но прекрасный
.

«О какой школѣ здѣсь говорится» — спрашиваетъ митрополитъ Антоній, — «кто упоминаемая здѣсь учительница и что за два идола описаны въ концѣ этого стихотворенія...?» По мнѣнію м. Антонія, «Общество подростковъ — это русское интеллигентное юношество, учительница это наша св. Русь, чужой садъ — Европа, два идола въ чужомъ саду это два основныхъ мотива Западно-Европейской жизни — гордость и сладострастіе, прикрытые философскими тогами...»

Между прочимъ, митрополитъ Анастасій, въ своей книжкѣ о Пушкинѣ тоже ставитъ вопросъ объ этой женѣ-учительницѣ, считая этотъ образъ не вполнѣ разгаданнымъ.

Поэтому, слѣдуетъ дать нѣкоторыя разъясненія.

«Величавая жена», которая «надъ школою надзоръ хранила строго» — несомнѣнно есть Царскосельская икона «Знаменіе», которая находилась въ правой части небольшой придворной Царскосельской Знаменской церкви. Святой ликъ ея отражалъ и глубокое смиреніе Пренепорочной Дѣвы, и величіе Царицы Небесной, и милосердіе, и строгость. Эта икона, считалась и покровительницей учащихся Царскосельскаго Лицея. Пушкинъ вспоминалъ въ своемъ стихотвореніи эту Икону, какъ сѵмволъ ученія Церкви, отъ котораго онъ убѣгалъ въ Царскосельскій паркъ, гдѣ стояли языческія античныя статуи. Двѣ изъ нихъ, особенно привлекавшія Пушкина, изображали гордость и сладострастіе, два самыхъ сильныхъ и мучительныхъ грѣха, которыми страдалъ Пушкинъ почти всю свою жизнь.

Митрополитъ Антоній, продолжая свое изслѣдованіе сообщаетъ: «Мы ведемъ свою рѣчь о Пушкинѣ прежде всего, какъ о христіанскомъ моралистѣ. Приведенное стихотвореніе «Жизненная Школа» свидѣтельствуетъ о томъ, что даже независимо отъ своихъ политическихъ и національныхъ симпатій Пушкинъ интересовался прежде всего жизненной правдой, стремился къ нравственному совершенству и въ продол/с. 53/женіе своей жизни горько оплакивалъ свои паденія, которыя, конечно, не шли дальше обычныхъ романическихъ увлеченій Евгенія Онѣгина и въ совѣсти другихъ людей послѣдняго столѣтія не оставляли глубокихъ слѣдовъ раскаянія, а нерѣдко даже отмѣчались въ нихъ хвастливыми воспоминаніями своего бывшаго молодечества».

Какъ видимъ, въ этихъ строкахъ звучитъ снисходительность къ Пушкину, особенно замѣтная при сопоставленіи съ обличеніями архіепископа Никанора.

Приведя цитаты изъ стихотвореній Пушкина «Воспоминаніе» и «Воспоминанія въ Царскомъ Селѣ» (въ которомъ поэтъ сравниваетъ себя съ «отрокомъ Библіи») митрополитъ Антоній спрашиваетъ — «Въ чемъ же такъ горько, такъ безпощадно каялся нашъ поэтъ? Конечно, въ грѣхахъ противъ 7-й заповѣди, въ этомъ отношеніи его совѣсть оказывалась болѣе чуткой, даже сравнительно съ совѣстью блаженнаго Августина, написавшаго свою чистосердечную исповѣдь».

Цитируя нѣсколько наиболѣе яркихъ стихотвореній Пушкина, въ которыхъ имѣются религіозные мотивы и мотивы раскаянія, митрополитъ Антоній не упоминаетъ о грѣхахъ поэта, о которыхъ такъ много и подробно обличительно писалъ архіеп. Никаноръ.

Въ концѣ своего обзора, митрополитъ Антоній говоритъ: «За всѣмъ тѣмъ остается вопросъ, почему же Пушкинъ, столь правильно уразумѣвшій православно-народное міровоззрѣніе, не могъ не поддаться вліянію гнуснаго европейскаго предразсудка, унаслѣдованнаго нашимъ обществомъ еще отъ эпохи рыцарей и окончилъ жизнь свою на дуэли, сподобившись впрочемъ, по особой милости Божьей, предсмертнаго покаянія и св. Таинства Причащенія. Предразсудокъ этотъ, узаконенный и Европой и русскимъ дворянствомъ, а затѣмъ и всей интеллигенціей — гордыня, та самая гордыня, которую онъ, согласно Христову закону, изображаетъ, какъ одного изъ двухъ бѣсовъ, соблазнявшихъ его еще юную душу. Не такъ думалъ кончить жизнь нашъ поэтъ, судя по одному изъ лучшихъ его стихотвореній (приводится стихотвореніе «Монастырь на Казбекѣ», заканчивающееся словами — «Туда-бъ въ заоблачную келью, въ сосѣдство Бога скрыться мнѣ»).

Въ заключеніе м. Антоній пишетъ: «Совершенно освободиться отъ остатковъ гордыни, закрѣпившейся въ нелѣпомъ предразсудкѣ дуэли, это самое трудное въ христіанскомъ подвигѣ человѣческой души и сего достигаетъ она послѣ долгихъ лѣтъ духовной борьбы съ собою. Достигъ бы этого и Пушкинъ, если бы Богъ продлилъ жизнь геніальнаго поэта до старости».

Самый полный, самый глубокій, строго-объективный и справедливый проникновенный и любвеобильный анализъ религіозно-нравственной личности Пушкина мы находимъ въ двухъ замѣчательныхъ брошюрахъ Первоіерарха Православной Русской Церкви заграницей — митрополита Анастасія («Пушкинъ въ его отношеніи къ религіи и Православной Церкви» 2-е изданіе. Мюнхенъ, 1947 г. и «Нравственный обликъ Пушкина» /с. 54/ (по поводу 150-лѣтія со дня рожденія) изданіе Св.-Троицкаго монастыря, Джорданвилль, Нью-Іоркъ, 1949 г.). Приведемъ обширныя наиболѣе значительныя цитаты.

«Когда 29 января 1837 г. скончался Пушкинъ»; — начинаетъ свое слово о Пушкинѣ Митрополитъ Анастасій, — «вся Россія облеклась въ трауръ. Помивая его нынѣ 100 лѣтъ спустя (написано въ 1937 г.), мы совершаемъ свой національный праздникъ, который раздѣляетъ съ нами весь міръ. Такъ смерть явилась для него началомъ безсмертія. Каждый великій народъ имѣетъ своего великаго поэта, являющагося высшимъ выраженіемъ его творческаго духа. Мы должны быть вѣчно благодарны Провидѣнію, пославшему намъ такого человѣка въ лицѣ Пушкина. По всеобъемлющей силѣ своего дарованія, по благоухающей красотѣ своей поэзіи, по богатству, гибкости и выразительности языка и тонкому чувству гармоніи и мѣры, проникающему все его творчество, онъ стоитъ наравне съ величайшими художниками міра.

Поэтъ и творецъ Божіей милостью, онъ самъ явился Божіей милостью и благословеніемъ для Русской земли, которую увѣнчалъ навсегда своимъ высокимъ лучезарнымъ талантомъ.

Истинный геній безсмертенъ. Онъ не знаетъ надъ собой закона забвенія и давности. Цѣлое столѣтіе уже отдѣляетъ насъ отъ смерти нашего великаго поэта, но онъ живъ въ каждомъ изъ насъ. Если бы можно было разложить нашъ внутренній міръ на его составныя части, то въ этой сложной психологической ткани мы нашли бы много золотыхъ нитей, вплетенныхъ въ нее мощнымъ Пушкинскимъ геніемъ, ставшимъ неотъемлемой частью нашего духовнаго существа. Проживъ на землѣ только 37 лѣтъ, онъ успѣлъ оставить намъ такое духовное наслѣдство, что оно обогатило насъ на всѣ вѣка и сдѣлало его неумирающимъ учителемъ и вдохновителемъ для всѣхъ послѣдующихъ поэтовъ и писателей. Его мысль проникаетъ во всѣ области человѣческаго духа, озаряя ихъ яркимъ свѣтомъ, какъ молнія. Сросшаяся съ ней органически художественная форма дѣлаетъ ее особенно яркой и выпуклой. Его стихъ — это пышная царственная одежда, блистающая чистымъ золотомъ и самоцвѣтными камнями. Онъ ласкаетъ не только нашъ внѣшній, но и внутренній слухъ, доказывая тѣмъ, что Пушкинъ и мыслилъ музыкально, какъ подобаетъ истинному поэту. Подобно всѣмъ великимъ гепіямъ, онъ поднялся на такую высоту, откуда онъ свѣтитъ всему міру и гдѣ національное уже претворяется въ общечеловѣческое.

«Пушкинъ есть «всечеловѣкъ» по преимуществу, какъ ощутилъ и опредѣлилъ его въ свое время другой великій русскій писатель, Достоевскій. Однако онъ плоть отъ плоти нашей, кость отъ костей нашихъ; въ немъ каждый изъ русскихъ людей невольно опознаетъ самого себя и это только потому, что онъ воплотилъ въ себѣ всю Русь, которую возлюбилъ всемъ сердцемъ. Все, что украшаетъ русскую народную душу — равнодушіе къ суетнымъ земнымъ благамъ, тоска по иному лучшему граду, неутолимая жажда правды, широта сердца, стремящагося обнять весь /с. 55/ міръ и всѣхъ назвать своими братьями, свѣтлое воспріятіе жизни, какъ прекраснаго дара Божія, наслажденіе праздникомъ бытія и примиренное спокойное отношеніе къ смерти, необыкновенная чуткость совѣсти, гармоническая цѣльность всего нравственнаго существа, — все это отразилось и ярко отпечатлѣлось въ личности и творчествѣ Пушкина, какъ въ чистомъ зеркалѣ нашего народнаго духа».

«Богатство его державнаго русскаго языка ни съ чѣмъ не сравнимо. Какъ нѣкій царь, онъ разсыпаетъ передъ нами свои словесные перлы, полные блеска, изящества и вмѣстѣ и благородной простоты, чуждой всякой напыщенной искусственности... Мы воспринимаемъ его образы также просто и непосредственно, какъ саму природу. Это и есть та простота геніальности или геніальность простоты, какая особенно свойственна нашему поэту».

«Вмѣстѣ съ художественной правдой Пушкинъ ищетъ вездѣ и правду нравственную, ибо одна неотдѣлима отъ другой. Онъ всегда стремится быть искреннимъ и съ самимъ собой и съ своимъ читателемъ, что также составляетъ печать генія, какъ сказалъ еще Карлейль. Искренность сердца, издавна присущая русскому человѣку, порождаетъ въ немъ и другую чисто русскую черту — смиреніе. А смиреніе возвышаетъ его и самое его творчество, къ которому онъ питалъ какое-то высокое, поистинѣ-религіозное благоговѣніе. Онъ не только не превозносился своимъ геніальнымъ дарованіемъ, а скорѣе смирялся передъ его величіемъ. Вдохновеніе, посѣщавшее его въ минуты поэтическаго озаренія, приводило его въ священный трепетъ и даже «ужасъ», онъ видѣлъ въ немъ «признакъ Бога», озарявшій, очищавшій и возвышавшій его душу. Внемля «сладкимъ звукамъ» небесъ и созерцая сіяніе вѣчной божественной красоты, онъ подлинно въ эти минуты «молился» сердцемъ, и, свободный и счастливый, радовался своему духовному полету, возносившему его надъ всѣмъ міромъ... Только такое трепетное отношеніе къ данному ему свыше таланту могло внушить ему стихотвореніе «Пророкъ», которое справедливо считается однимъ изъ величайшихъ его твореній по силѣ художественнаго и духовнаго проникновенія... Поэтъ, по мысли Пушкина, какъ и пророкъ, получаетъ свое помазаніе свыше и очищается и какъ бы посвящается на свое служеніе тѣмъ же небеснымъ огнемъ. Столъ же высоки и нравственныя обязательства, возлагаемыя на него его исключительнымъ дарованіемъ: онъ долженъ быть орудіемъ воли Божіей («исполнись волею Моей») и своимъ вдохновеннымъ глаголомъ жечь сердца людей. На такую высоту религіознаго созерцанія вознесъ Пушкинъ его свѣтлый геній. Таковъ, впрочемъ, искони характеръ истинной поэзіи: она всегда была «религіи небесной сестра земная», какъ сказалъ нѣкогда Жуковскій...»

«...Таковъ былъ нашъ великій поэтъ на вершинахъ своего творчества: онъ подлинно былъ тогда религіозенъ, переживая какое-то особое, трепетное мистическое состояніе, невольно передающееся каждому изъ насъ при чтеніи его наиболѣе глубокихъ и проникновенныхъ твореній.

/с. 56/ Но Пушкинъ былъ не только поэтъ, но и человѣкъ и потому ничто человѣческое не было чуждо ему. Спускаясь съ горнихъ творческихъ высотъ и погружаясь въ заботы и наслажденія «суетнаго свѣта», онъ утрачивалъ свой даръ духовнаго прозрѣнія. Его обезкрыленный умъ, еще недостаточно дисциплинированный въ юности, но отравленный въ значитльной степени ядомъ вольтеріанства, не могъ тогда собственными силами осмыслить міровую жизнь и разрѣшить всѣ сложныя загадки бытія. Отсюда началась для него трагедія оскудѣнія вѣры, какую такъ глубоко изобразилъ онъ въ своемъ раннемъ стихотвореніи «Безвѣріе». Его мучила особенно тайна смерти, неразрѣшимая безъ утѣшительнаго свѣта религіи...»

«Постепенное возбужденіе, поддерживаемое въ Пушкинѣ пыломъ «африканскихъ» страстей, неудовлетворенностью своимъ матеріальнымъ положеніемъ, столкновеніями съ правительствомъ и враждебными ему критиками, всего менѣе способствовали спокойной работѣ его испытующей мысли, искавшей выхода на истинный путь. Въ такіе моменты какъ бы помрачался его свѣтлый геній, и его лира издавала диссонирующіе звуки. Подъ такимъ настроеніемъ душевной дисгармоніи и рождались обыкновенно его язвительные политическіе памфлеты, эпиграммы и кощунственныя стихотворенія, оскорблявшія религіозное чувство вѣрующихъ и стяжавшія ему печальную репутацію безбожника, отъ коей его имя не можетъ освободитъся даже до настоящихъ дней.

Однако невѣрующимъ его могутъ считатъ только люди тенденціозно настроенные, которымъ выгодно представить нашего великаго національнаго поэта религіознымъ отрицателемъ, или тѣ, кто не далъ себѣ труда серьезнѣе вдуматься въ исторію его жизни и творчества... Его духовный обликъ сложенъ, глубокъ и непроницаемъ, какъ море. На поверхности его бушевали волны страстей, въ то время какъ въ глубинахъ своихъ онъ оставался недвижимъ и спокоенъ, и тамъ совершалась сокровенная работа геніальной мысли, проникающей къ величайшимъ тайнамъ бытія и смерти...»

«Пушкинъ, по своему внутреннему духовному существу былъ глубоко нравственный человѣкъ, что отразилось и на его творчествѣ... Онъ ясно сознавалъ и чувствовалъ грани, отдѣляющія добро отъ зла, противопоставляя ихъ одно другому. Почти всѣ его герои носятъ ярко выраженный характеръ: въ лицѣ ихъ онъ возвышаетъ добродѣтель и клеймитъ порокъ и страсть. Его личныя паденія были плодомъ порывовъ страстнаго чувства и слабости воли, но отнюдь не потемнѣнія нравственнаго сознанія или усыпленія совѣсти, отличавшейся у него на самомъ дѣлѣ большой чуткостью. Голосъ послѣдней явственно звучалъ въ его душѣ всегда, служа источникомъ его постояннаго нравственнаго обновленія послѣ его страстныхъ увлеченій на пути грѣха... Однако ничто не питало и не услаждало такъ его сердце, какъ Евангеліе. Въ написанномъ имъ разборѣ труда Сильвіо Пеллико «Объ обязанностяхъ человѣка», есть замѣчательныя слова, посвященныя изображенію /с. 57/ неувядающей силы и красоты этой Вѣчной книги, производящей неотразимое дѣйствіе на сердце человѣка...»

«Всепрощающая любовь и искренняя вѣра, ярко вспыхнувшая въ его сердцѣ на смертномъ одрѣ, озарили ему путь въ вѣчность, сдѣлавъ его неумирающимъ духовнымъ наставникомъ для всѣхъ послѣдующихъ поколѣній. Нравственный урокъ, данный имъ Русскому народу на краю могилы, быть можетъ превосходитъ все, что оставлено имъ въ назиданіе потомству въ его безсмертныхъ твореніяхъ. Христіанская кончина стала лучшимъ оправданіемъ и вѣнцомъ его славной жизни».

Такова оцѣнка личности и творчества Пушкина митрополитомъ Анастасіемъ. Съ такой оцѣнкой невозможно не согласиться. Тутъ каждое слово глубоко продумано и тщательно аргументировано.

Точныя документальныя данныя, положенныя въ основу нашей настоящей изслѣдовательской работы, подтверждаютъ и тѣ выводы, къ которымъ пришелъ владыка митрополитъ Анастасій.

Конечно вся наша работа не можетъ претендовать на исчерпывающую полноту изслѣдованія личности и творчества Пушкина, но она и не претендуетъ на нее. Темой нашего изслѣдованія были только «основныя особенности» личности и творчества геніальнаго поэта. Такая тема, требуя добросовѣстной и тщательной документально-точной аргументаціи, позволяетъ внести и субъективный элементъ, поскольку понятіе «основной особенности» можетъ трактоваться по разному, въ зависимости отъ того или иного міровоззрѣнія изслѣдователя.

Наше міровоззрѣніе — міровоззрѣніе православнаго христіанина, вѣрнаго сына Православной Русской Зарубежной Церкви, обязаннаго, въ силу вышеуказаннаго, къ честной и добросовѣстной работѣ въ той области, которая является нашей научной спеціальностью, т. е. въ области литературовѣдѣнія, психологіи, психіатріи и богословія. Такъ какъ въ литературовѣдѣніи существуетъ много различныхъ методовъ подхода къ изученію личности и творчества писателей, то необходимо и тутъ уточнить принципы нашего подхода. Прежде всего отмѣтимъ, что такъ называемый соціологическій, особенно марксистскій методъ литературовѣдѣнія намъ глубоко чуждъ. Мы не отвергаемъ права на такой методъ, но весьма рѣзко ограничиваемъ сферу его компетентности.

У Пушкина имѣется прекрасное стихотвореніе — «Сапожникъ»:

Картину разъ высматривалъ сапожникъ
И въ обуви ошибку указалъ;
Взявъ кисть, исправился художникъ.
Вотъ, подбочасъ, сапожникъ продолжалъ:
«Мнѣ кажется, лицо немною криво...
А эта грудь не слишкомъ ли нага?»
Тутъ Апеллесъ прервалъ нетерпѣливо:
«Суди, дружокъ, не свыше сапога»
.

/с. 58/ Марксистскій методъ не можетъ судить «выше сапога». Насъ же больше всего интересовала психологія творчества писателя, обусловленная его міровоззрѣніемъ и міроощущеніемъ. Изученіе «основныхъ особенностей» религіозно-нравственной личности писателя является ключомъ къ пониманію какъ характерологическихъ, такъ и творческихъ особенностей его психики.

Пользуясь этимъ методомъ, мы и продѣлали предлагаемую работу, посвященную 125-лѣтію со дня кончины Пушкина.

Проф. И. М. Андреевъ.       

Примѣчанія:
[1] Настоящая работа, написанная къ 125-лѣтію со дня смерти поэта, по независящимъ отъ автора причинамъ, не могла быть напечатана въ «Православномъ Пути» за 1962 г., а потому печатается съ опозданіемъ въ «Владимірскомъ Календарѣ» на 1964 г.
[2] Въ письмѣ А. И. Тургенева къ А. Я. Булгакову и въ «Воспоминаніяхъ» В. И. Даля упоминается еще и докторъ Андреевскій, который присутствовалъ при кончинѣ Пушкина и закрылъ покойному глаза.

Источникъ: Проф. И. М. Андреевъ. Пушкинъ. (Основныя особенности личности и творчества геніальнаго поэта.) Къ 125-лѣтію со дня смерти. — Jordanville: Типографія преп. Іова Почаевскаго. Holy Trinity Monastery, 1963. — 58 с.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.