Церковный календарь
Новости


2018-09-25 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Приложеніе къ дѣянію 94-му (1999)
2018-09-25 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 94-й (27 февраля 1918 г.)
2018-09-25 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). По поводу новой папской энциклики (1970)
2018-09-25 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 93-й (26 февраля 1918 г.)
2018-09-24 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Особое мнѣніе Ѳ. Д. Самарина (1906)
2018-09-24 / russportal
Предсобор. Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №4 (22 марта 1906 г.)
2018-09-24 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Приложеніе къ дѣянію 92-му (1999)
2018-09-24 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 92-й (24 февраля 1918 г.)
2018-09-23 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Римъ и Халкидонскій Соборъ (1970)
2018-09-23 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 65-е (9 декабря 1917 г.)
2018-09-22 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святые Отцы на Вселенскихъ Соборахъ (1970)
2018-09-22 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 64-е (8 декабря 1917 г.)
2018-09-21 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Русская Зарубежная Церковь въ кривомъ зеркалѣ (1970)
2018-09-21 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 63-е (8 декабря 1917 г.)
2018-09-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Фантастическая исторія (1970)
2018-09-20 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 62-е (7 декабря 1917 г.)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 26 сентября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 7.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

Митр. Антоній (Храповицкій) († 1936 г.)

Блаженнѣйшій Антоній (въ мірѣ Алексѣй Павловичъ Храповицкій) (1863-1936), митр. Кіевскій и Галицкій, церковный и общественный дѣятель, богословъ и духовный писатель, основоположникъ и первый Первоіерархъ Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ). Родился 17 (30) марта 1863 г. въ имѣніи Ватагино Новгородской губ., въ дворянской семьѣ. Окончилъ С.-Петербургскую Духовную Академію и въ томъ же году постригся въ монашество (1885). Ректоръ Духовныхъ Академій — Московской (1890-1894) и Казанской (1894-1900). Епископъ Чебоксарскій (1897-1900), Уфимскій (1900-1902), Волынскій (1902-1914), архіеп. Харьковскій (1914-1917). Будучи убѣжденнымъ монархистомъ, вл. Антоній всячески содѣйствовалъ упроченію и распространенію православно-монархическихъ идей въ Россіи. Послѣ Февральскаго переворота 1917 г. въ періодъ «разгула демократіи» былъ устраненъ съ каѳедры и уволенъ на покой въ Валаамскій монастырь. На Помѣстномъ Соборѣ 1917-1918 гг. былъ въ числѣ трехъ главныхъ кандидатовъ на патріаршую каѳедру. Митрополитъ Кіевскій и Галицкій (1917). Предсѣдатель Высшаго Временнаго Церковнаго Управленія Юга Россіи (1919). Покинулъ Россію въ 1920 г. съ послѣдними частями Бѣлой Арміи. Возглавлялъ Русскую Православную Церковь Заграницей (1921-1936). Въ трудныхъ условіяхъ эмиграціи сумѣлъ сохранить единство Русскаго Православія зарубежомъ, вѣрность его церковнымъ канонамъ и православно-монархической идеѣ. За годы первоіераршества митр. Антонія РПЦЗ приняла, кромѣ прочихъ, слѣдующія важныя рѣшенія: были отвергнуты «обновленчество», новый стиль, политика подчиненія церковной власти безбожникамъ, анаѳематствованы спиритизмъ, теосоѳія, масонство и «софіанство». Скончался митр. Антоній 28 іюля (10 августа) 1936 г. въ Бѣлградѣ. Его отпѣваніе совершилъ сербскій патр. Варнава. Значеніе церковной дѣятельности митр. Антонія велико не только для Русской, но и для всей Христовой Каѳолической Церкви. Это былъ поистинѣ архипастырь вселенскаго масштаба.

Сочиненія митр. Антонія (Храповицкаго)

Жизнеописаніе и творенія блаж. Антонія, митр. Кіевскаго и Галицкаго († 1936 г.)
Составлены и изданы Архіепископомъ Никономъ (Рклицкимъ) (1956-1971 г.г.).

Томъ 9-й:
Мысли и сужденія о Русскомъ народѣ, объ Евразійствѣ, о Братствѣ Русской Правды. А. С. Пушкинъ. Ѳ. М. Достоевскій. Царская власть и Св. Православіе. Христолюбивое Русское Воинство. Русcкой молодежи.

IV. Объ А. С. Пушкинѣ.
1. Пушкинъ, какъ нравственная личность и православный христіанъ.

Обширная литература о Пушкинѣ почти всегда старалась обходить такую тему и всячески старалась выставить Пушкина либо какъ раціоналиста, либо какъ революціонера, несмотря на то, что нашъ великій писатель былъ живой противоположностью такимъ понятіямъ.

Въ 1899 году, когда Казань и въ частности Казанскій университетъ праздновалъ столѣтіе со дня его рожденія, я былъ приглашенъ служить тамъ литургію и сказать рѣчь о значеніи его поэзіи. Я указалъ на то въ своей рѣчи, что нѣсколько самыхъ значительныхъ стихотвореній Пушкина остались безъ всякаго толкованія и даже безъ упоминанія о нихъ критиками.

Болѣе искренніе профессоры и нѣкоторые молодые писатели говорили и писали, что я открылъ Америку, предложивъ истолкованіе оставшагося непонятнымъ и замолчаннымъ стихотворенія Пушкина, оставленнаго имъ безъ заглавія, но являющагося точною исповѣдью всего его жизненнаго пути, какъ напримѣръ чистосердечная исповѣдь блаженнаго Августина.

Вотъ какъ оно читается:

«Въ началѣ жизни школу помню я:
Тамъ насъ, дѣтей безпечныхъ, было много —
Неравная и рѣзвая семья;
       Смиренная, одѣтая убого,
       Но видомъ величавая жена
       Надъ школою надзоръ хранила строго;
Толпою нашею окружена,
Пріятнымъ, сладкимъ голосомъ, бывало
Съ младенцами бесѣдуетъ она.
       Ея чела я помню покрывало
       И очи свѣтлыя, какъ небеса;
       Но я вникалъ въ ея бесѣды мало:
Меня смущала строгая краса
Ея чела, спокойныхъ устъ и взоровъ
И полныя святыни словеса.
       Дичась ея совѣтовъ и укоровъ,
       Я про себя превратно толковалъ
       Понятный смыслъ правдивыхъ разговоровъ.
И часто я украдкой убѣгалъ
Въ великолѣпный мракъ чужого сада
Подъ сводъ искусственный порфирныхъ скалъ:
       Тамъ нѣжила меня деревъ прохлада;
       Я предавалъ мечтамъ мой слабый умъ,
       И праздно мыслить была мнѣ отрада.
Любилъ я свѣтлыхъ водъ и листьевъ шумъ,
И бѣлые въ тѣни деревъ кумиры,
И въ ликахъ ихъ печать недвижныхъ думъ.
       Все — мраморные циркули и лиры,
       И свитки въ мраморныхъ рукахъ,
       И длинныя на ихъ плечахъ порфиры —
Все наводило сладкій нѣкій страхъ
Мнѣ на сердцѣ: и слезы вдохновленья
При видѣ ихъ рождались на глазахъ.
       Другія два чудесныя творенія
       Влекли меня волшебною красой
       То были двухъ бѣсовъ изображенья
Одинъ (Дельфійскій идолъ) ликъ младой,
Былъ гнѣвенъ, полонъ гордости ужасной,
И весь дышалъ отъ силы неземной.
       Другой женообразный, сладострастный
       Сомнительный и лживый идеалъ,
       Волшебный демонъ — лживый, но прекрасный».

Не однажды, предлагая вниманію слушателей на литературныхъ вечерахъ и на студенческихъ рефератахъ это стихотвореніе, я спрашивалъ слушателей: «О какой школѣ здѣсь говорится, кто упоминаемая здѣсь учительница и что за два идола описаны въ концѣ этого стихотворенія, подходящаго и подъ понятіе басни и подъ понятіе загадки»?

Самъ авторъ такого толкованія не далъ, но смыслъ его исповѣди въ связи ея со многими другими его стихотвореніями совершенно понятенъ.

Общество подростковъ школьниковъ — это русское интеллигентное юношество, учительница — это наша Св. Русь, чужой садъ — Западная Европа, два идола въ чужомъ саду это два основныхъ мотива Западно-Европейской жизни — гордость и сладострастіе, прикрытое философскими тогами, какъ мраморныя статуи, на которыхъ любовались упрямые мальчики, нежелавшіе не только исполнять, но даже и вникать въ бесѣды своей мудрой и добродѣтельной учительницы и пристрастно перетолковывшіе ея правдивыя бесѣды.

Истолковавъ съ своей стороны въ печати эту мудрую загадку нашего писателя, и конечно, замолчанную, вмѣстѣ съ моимъ истолкованіемъ, современною критикой, я тѣмъ самымъ все-таки понудилъ ее въ рецензіяіхъ моей рѣчи, а также и въ другихъ статьяхъ о Пушкинѣ, коснуться этого стихотворенія, но ихъ авторы лицемѣрно замалчивали (не имѣя возможности отрицать) главный выводъ изъ Пушкинской загадки, а ходили вокругъ да около ея смысла, не вникая въ ея существо.

Итакъ, молодое общество, нерасположенное къ своей добродѣтельной учительницѣ, и перетолковывавшее ея уроки, это русская интеллигентная молодежь (и если хотите также старики, которые при всякомъ упомннаніи о религіи, о Церкви и т. п. только отмахивались и начинали говорить о мистицизмѣ, шовинизмѣ, суевѣріяхъ и, конечно, объ инквизиціяхъ, прилѣпляя ее сюда ни къ селу ни къ городу).

Наши толстые журналы, начиная съ 60-ыхъ годовъ [XIX в.], шли по тому же пути «превратныхъ толкованій» всего соприкосновеннаго со св. Вѣрой и манили читателя — «въ великолѣпный мракъ чужого сада» и подъ названіемъ «просвѣщенія» держали его въ этомъ мракѣ туманныхъ и уже вовсе ненаучныхъ теорій позитивизма (агностицизма), утилитаризма, полуматеріализма и т. д. и т. д.

Гордость и сладострастіе, вѣчно обличаемые нашей учительницей, т. е. Церковью въ данномъ случаѣ, наполняли постоянно буйныя головки и «слабые умы» нашего юношества и лишь немногіе изъ нихъ въ свое время вразумлялись и измѣняли свое настроеніе какъ напримѣръ, герои Тургеневскаго «Дыма», Гончаровскаго «Обрыва» и большинства повѣстей Достоевскаго.

Не подумайте будто приведенное стихотвореніе Пушкина является единственнымъ въ своемъ родѣ. Напротивъ, можно сказать, что эти настроенія безпощаднаго самобичеванія и раскаянія представляются намъ преобладающими въ его творчествѣ, потому что оно красной нитью проходитъ черезъ всѣ его воспоминанія и элегіи.

Историко-критическая литература Пушкина не поняла. Бѣлинскій преимущественно цѣнитъ его, какъ поэта національнаго, но въ чемъ націонализмъ его убѣжденій (а не просто подбора темъ) Бѣлинскій тоже не объясняетъ. Не объяснилъ этого и Некрасовъ такъ искренне преклонявшійся передъ силою Пушкинскаго слова и воображенія. Ничтожный Писаревъ цѣнитъ его только какъ стилиста, а тотъ единственный критикъ, точнѣе панегиристъ, который понялъ его глубже прочихъ, профессоръ Духовной Академіи высоко талантливый В. В. Никольскій, открывшій Пушкинскую Америку въ своей актовой рѣчи въ Петербургской Духовной Академіи подъ заглавіемъ «Нравственные идеалы Пушкина» (1882) и приведшій въ бурный восторгъ огромную аудиторію во главѣ съ полнымъ почти составомъ Св. Синода, остался злостно замолчаннымъ въ литературѣ. Я даже не знаю, вышла ли эта рѣчь Никольскаго отдѣльнымъ изданіемъ.

Однако, благодаря Бога явился человѣкъ, котораго замолчать уже было физически невозможно, — именно Ѳ. М. Достоевскій, выступившій на торжественномъ чествованіи нашего поэта въ «Пушкинскіе дни» въ Москвѣ 1880 года, когда былъ поставленъ ему памятникъ въ Первопрестольной столицѣ.

Неоднократно мы упоминали о томъ колоссальномъ восторгѣ, который охватилъ тогда слушателей этой рѣчи Достоевскаго и отразился на всей современной литературѣ. Мало распространенный до того времени «Дневникъ Писателя», въ которомъ Достоевскій отпечталъ свою рѣчь, былъ раскупленъ въ нѣсколько дней; затѣмъ понадобилось второе и третьее его изданіе.

Достоевскій представлялъ себѣ Пушкина тоже какъ писателя патріота и какъ человѣка высоко религіознаго, но въ своей рѣчи и въ не менѣе талантливомъ приложеніи къ ней, онъ разсматривалъ Пушкина съ одной опредѣленной точки зрѣнія, какъ геніальнаго совмѣстителя національнаго патріотизма съ христіанскимъ космополитизмомъ.

Справедливо утверждалъ онъ, что Пушкинъ показалъ себя геніальнѣйшимъ писателемъ міра, обнаруживъ такое свойство ума и сердца, до которыхъ не дошли міровые геніи — Шиллеръ, Шекспиръ и проч.; вѣдь у послѣднихъ герои повѣстей и поэмъ почти вовсе теряютъ присущія имъ національныя черты и Шекспировскіе итальянцы и испанцы являются читателю, какъ англичане, а герои Пушкина являются типичными выразителями характеровъ ихъ родныхъ, національныхъ; примѣры приводить на это излишне.

Рѣчь Достоевскаго о Пушкинѣ настолько глубоко проникла въ умы и сердца нашей публики, что рабствовавшая ей критическая литература, которая прежде унижала Достоевскаго и презрительно издѣвалась надъ нимъ, начиная съ 1881 года, послѣ нѣсколькихъ безсильныхъ выпадовъ на него, совершенно измѣнила свой высокомѣрный тонъ и стала отзываться о Достоевскомъ съ такимъ же почтеніемъ, какъ и о Пушкинѣ; кратко говоря съ этого времени оказалось НЕПРИНЯТЫМЪ говорить о Достоевскомъ, какъ раньше и о Пушкинѣ, безъ уваженія, даже безъ благоговѣнія.

Читатель, конечно, замѣтилъ, уже, что центральный интересъ нашъ къ личности и поэзіи Пушкина сосредотачивается въ другой области нежели въ рѣчи Достоевскаго, хотя и соприкасается съ послѣднимъ. Именно мы ведемъ свою рѣчь о Пушкинѣ прежде всего, какъ о христіанскомъ моралистѣ. Приведенное стихотвореніе «Жизненная Школа» свидѣтельствуетъ о томъ, что даже независимо отъ своихъ политическихъ и національныхъ симпатій, Пушкинъ интересовался прежде всего ЖИЗНЕННОЮ ПРАВДОЮ, стремился къ нравственному совершенству и въ продолженіи всей своей жизни горько оплакивалъ свои паденія, которыя, конечно, не шли дальше обычныхъ романическихъ увлеченій Евгенія Онѣгина и въ совѣсти другихъ людей послѣдняго столѣтія не оставляли глубокихъ слѣдовъ раскаянія, а нерѣдко даже отмѣчались у нихъ хвастливыми воспоминаніями своего бывшаго молодечества. Не такъ, однако, настроенъ Пушкинъ:

«Безумныхъ лѣтъ угасшее веселье
Мнѣ тяжело, какъ смутное похмелье;
Но, какъ вино, печаль минувшихъ дней
Въ моей душѣ чѣмъ старѣ, тѣмъ сильнѣй
Мой путь унылъ. Сулитъ мнѣ трудъ и горе».

Пушкинъ постоянно думалъ о неизбѣжномъ исходѣ человѣческой жизни.

«Брожу ли я вдоль улицъ шумныхъ,
Вхожу-ль во многолюдный храмъ,
Сижу-ль межъ юношей безумныхъ, —
Я предаюсь моимъ мечтамъ.
Я говорю промчатся годы,
И сколько здѣсь не видно насъ,
Мы всѣ сойдемъ подъ вѣчны своды —
И чей-нибудь ужъ близокъ часъ.
Гляжу-ль на дубъ уединенный,
Я мыслю: — патріархъ лѣсовъ
Переживетъ мой вѣкъ забвенный,
Какъ пережилъ онъ вѣкъ отцовъ.
Младенца-ль милаго ласкаю,
Уже я думаю: прости,
Тебѣ я мѣсто уступаю —
Мнѣ время тлѣть, тебѣ цвѣсти.
День каждый, каждую годину
Привыкъ я думой провожать,
Грядущей смерти годовщину,
Межъ нихъ стараясь угадать:
И гдѣ мнѣ смерть пошлетъ судьбина:
Въ бою-ли, въ странствіи, въ волнахъ?
Или сосѣдняя долина
Мой приметъ охладѣлый прахъ?
И хоть безчувственному тѣлу
Равно повсюду истлѣвать,
Но ближе къ милому предѣлу
Мнѣ все-жъ хотѣлось почивать.
И пусть у гробового входа
Младая будетъ жизнь играть
И равнодушная природа
Красою вѣчною сіять».

Однако, мысль о смерти не внушаетъ ему унынія, а покорность волѣ Божіей и примиреніе со своимъ жребіемъ. См. его стихотвореніе:

«Вновь я посѣтилъ тотъ уголокъ земли,
Гдѣ я провелъ отшельникомъ два года незамѣтныхъ»...

Религіозное чувство Пушкина не имѣло только строго индивидуальный характеръ: передъ его сознаніемъ носился образъ вдохновеннаго пророка, къ коему онъ обращался не однажды. Не однажды мы уже читали передъ публикой и печатали о томъ потрясающемъ впечатлѣніи, какое производила декламація Достоевскаго Пушкинскаго «Пророка». Въ эти минуты оба великихъ писатели какъ бы сливались въ одно существо, очевидно прилагая къ себѣ самимъ то видѣніе пророка Исаіи, которое Пушкинъ изложилъ въ своемъ стихотвореніи:

Пророкъ.

«Духовной жаждаю томимъ,
Въ пустынѣ мрачной я влачился
И шестокрилый серафимъ
На перепутьи мнѣ явился;
Перстами легкими, какъ сонъ,
Моихъ зеницъ коснулся онъ:
Отверзлись вѣщія зеницы,
Какъ у испуганной орлицы.
Моихъ ушей коснулся онъ,
И ихъ наполнилъ шумъ и звонъ:
И внялъ я неба содраганье,
И горній ангеловъ полетъ,
И гадъ морскихъ подводный ходъ,
И дальней лозы прозябанье.
И онъ къ устамъ моимъ приникъ
И вырвалъ грѣшный мой языкъ
И празднословный и лукавый
И жало мудрыя змѣи
Въ уста замерзшіи мои
Вложилъ десницею кровавой
И онъ мнѣ грудь разсѣкъ мечомъ,
И сердце трепетное вынулъ,
И угль, пылающій огнемъ,
Во грудь отверстую водвинулъ.
Какъ трупъ, въ пустынѣ я лежалъ
И Бога гласъ ко мнѣ воззвалъ:
"Возстань пророкъ и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей
И, обходя моря и земли,
Глаголомъ жги сердца людей"».

Мы заявили, что приводимъ тѣ религіозныя переживанія поэта, которыя были ему присущи независимо отъ національныхъ и общественныхъ взглядовъ. Однако и въ этихъ переживаніяхъ Пушкинъ сказался не только, какъ православный христіанинъ, но и какъ русскій человѣкъ, котораго наиболѣе любимая молитва, повторяемая въ Церкви съ многочисленными земными поклонами, была любимой молитвой Пушкина.

Молитва.

«Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтобъ сердцемъ возлетать во области заочны,
Чтобъ укрѣплять его средъ дольнихъ бурь и битвъ,
Сложили множество молитвъ;
Но не одна изъ нихъ меня не умиляетъ,
Какъ та, которую священникъ повторяетъ
Во дни печальные великаго поста;
Всѣхъ чаще мнѣ она приходитъ на уста —
И падшаго свѣжитъ невѣдомою силою:
"Владыка дней моихъ, духъ праздности унылой,
Любоначалія, змѣи сокрытой сей,
И празднословія не даждь душѣ моей;
Но дай мнѣ зрѣть мои, о Боже, прегрѣшенья,
Да братъ мой отъ меня не приметъ осужденья;
И духъ смиренія, терпѣнія, любви
И цѣломудрія мнѣ въ сердцѣ оживи"».

Съ любовью воспроизводя мотивы русскаго христіанскаго благочестія въ типахъ Бориса Годунова, старца Пимена и Патріарха Іова (современника Годунову), нашъ поэтъ не повторяетъ, конечно, насмѣшливыхъ оговорокъ другихъ писателей, когда они касаются древне-русской исторіи. Изъ его поэмъ и драмъ видно, что онъ считаетъ религіозное настроеніе древности болѣе духовнымъ, болѣе Евангельскимъ, чѣмъ настроенія современнаго ему общества и послѣднему предпочитаетъ благочестіе простого народа русскаго.

«Когда за городомъ задумчивъ я брожу
И на публичное кладбище захожу —
Рѣшетки, столбики, нарядныя гробницы,
Подъ коими гніютъ всѣ мертвецы столицы,
Въ болотѣ кое-какъ стѣсненные кругомъ,
Какъ гости жадные за нищенскимъ столомъ
Купцовъ, чиновниковъ усопшихъ мавзолеи
(Дешевого рѣзца нелѣпыя затѣи)
Надъ ними надписи и въ прозѣ и въ стихахъ
О добродѣтеляхъ, о службѣ, о чинахъ;
Ворами со столбцовъ отвинченныя урны
Могилы слизкія, зіющія тутъ,
Которыя жильцовъ къ себѣ на утро ждутъ —
Такія смутныя все мысли мнѣ наводитъ,
Что злое на меня уныніе находитъ
Хоть плюнуть, да бѣжать. Но какъ же любо
Мнѣ осеннею порой, въ вечерней тишинѣ,
Въ деревнѣ посѣщать кладбище родовое,
Гдѣ дремлютъ мертвые въ торжественномъ покоѣ:
Тамъ неукрашеннымъ могиламъ есть просторъ,
Къ нимъ ночью темною не лезетъ блѣдный воръ;
Близъ камней вѣковыхъ, покрытыхъ желтымъ мохомъ,
Проходитъ селянинъ съ молитвой и со вздохомъ;
На мѣсто праздныхъ урнъ и мелкихъ пирамидъ,
Безносыхъ геніевъ, растрепанныхъ харитъ
Стоитъ широкій дубъ надъ важными гробами,
Колеблясь шумя....».

Религіозные и даже церковные идеалисты интеллигентнаго сословія не часто оближаются съ представителями нашего высшаго духовенства; не слышно относительно Пушкина, чтобы онъ имѣлъ много друзей изъ духовныхъ лицъ, ибо латинская и сословная кастовая школа поставила тяжелую перегородку между обществомъ и духовенствомъ, которую пробиваетъ, да и то не всегда, народное неистребимое благочестіе, хотя тамъ пастырскій союзъ встрѣчаетъ еще одно затрудненіе, въ видѣ подати на священниковъ, которая можетъ охладить къ нимъ народное сердце.

Впрочемъ Пушкинъ силою своего свѣтлаго ума и благожелательнаго чувства тоже пробиваетъ помянутую перегородку и находитъ дорогу даже въ довольно черствое сердце покойнаго митрополита Филарета. Остановимся на слѣдующемъ стихотвореніи поэта.

«Даръ напрасный, даръ случайный
Жизнь, зачѣмъ ты мнѣ дана?
Иль зачѣмъ судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?
Кто меня враждебной властью
Изъ ничтожества воззвалъ,
Душу мнѣ наполнилъ страстью
Умъ сомнѣніемъ взволновалъ?
Цѣли нѣтъ передо мною:
Сердце пусто, празденъ умъ,
И томитъ меня тоскою
Однозвучный жизни шумъ».

Митрополитъ Филаретъ отвѣтилъ на эти стихи слѣдующимъ стихотвореніемъ:

«Не напрасно не случайно
Жизнь отъ Бога мнѣ дана
И безъ воли Бога тайно
И на казнь осуждена.
Самъ я своенравной властью
Зло изъ темныхъ безднъ воззвалъ,
Умъ сомнѣніемъ взволновалъ.
Вспомнись мнѣ Забвенный мною
Просіяй сквозь сумракъ думъ —
И созиждется Тобою
Сердце чисто, свѣтелъ умъ».

Пушкинъ, въ свою очередь, отвѣтилъ на это слѣдующимъ стихотвореніемъ:

Стансы.
(Митрополиту Московскому Филарету).

«Въ часы забавъ иль праздной скуки
Бывало лирѣ я моей
Ввѣрялъ изнѣженные звуки
Безумства, лѣни и страстей.
Но и тогда струны лукавой
Невольно звонъ я прерывалъ,
Когда твой голосъ величавый
Меня внезапно поражалъ.
Я лилъ потоки слезъ нежданныхъ,
И ранамъ совѣсти моей
Твоихъ рѣчей благоуханныхъ
Отраденъ чистый былъ елей.
И нынѣ съ высоты духовной
Мнѣ руку простираешь Ты
И силой кроткой и любовной
Смиряешь буйныя мечты.
Твоимъ огнемъ душа согрѣта,
Отвергла мракъ земныхъ суетъ
И внемлетъ гласу Филарета
Въ cвященномъ ужасѣ поэтъ».

Не позволяя себѣ шутокъ надъ благочестіемъ чисто церковнымъ, нашъ поэтъ негодовалъ на интеллигентное ханжество, въ которомъ религіозность сливается съ самолюбіемъ, и ясно понималъ, насколько народное благочестіе, проникнутое отъ начала до конца смиренномудріемъ, возвышеннѣе и чище барскаго и купеческаго благочестія. Прочтите уже цитированное нами стихотвореніе, въ которомъ онъ сравниваетъ городское и сельское кладбище.

Это же глубокое разумѣніе нашей Божественной вѣры, какъ постоянной борьбы съ гордостью и восхваленіемъ смиренномудрія, обнаруживаетъ Пушкинъ въ своей сказкѣ о рыбакѣ и рыбкѣ. Пока злая старуха жена рыбака, просила себѣ: 1) новаго корыта, 2) новой избы, 3) дворянскаго достоинства и 4) наконецъ, царскаго званія, Золотая Рыбка все это ей давала, хотя и съ неудовольствіемъ, но когда она пожелала быть морской богиней, то рыбка только плеснула хвостомъ и исчезла въ волнахъ моря, а съ ней исчезли всѣ ея дары и старуха осталась въ прежней нищетѣ при разбитомъ корытѣ.

Пора сказать нѣсколько дополнительныхъ словъ о другихъ нравственныхъ перспективахъ Пушкина, здѣсь прежде всего поражаютъ насъ его частыя мысли о смерти и связанной съ нею тщетности всѣхъ человѣческихъ общественныхъ стремленій. Замѣтьте при этомъ его полную примиренность со жребіемъ смертныхъ и нечасто встрѣчающееся отсутствіе зависти къ живымъ. Замѣчательно, что стихотворенія съ такими мотивами написаны въ молодые годы, когда онъ пользовался крѣпкимъ здоровьемъ.

Впрочемъ такое сосредоточеніе своего чувства на своемъ покаяніи и на неизбѣжности смерти нисколько не закрываетъ сердце поэта къ ближнимъ: къ Россіи, къ своему лицею и къ школьнымъ товарищамъ. Любить Отечество это свойство, конечно, большинства людей, но любить свою школу и товарищей, не только во время совмѣстнаго обученія и воспитанія, но и впослѣдствіи во время разлуки и не столько обличать ихъ, сколько подчеркивать добрыя стороны ихъ характера, для этого нужно быть въ нѣкоторомъ смыслѣ тѣмъ великимъ Пименомъ, который, при всей своей правдивости, носилъ къ сердцѣ примиренность съ жизнью и самое благожелательное отношеніе къ современникамъ при всѣхъ ихъ грѣхахъ и слабостяхъ.

«Сей повѣстью плачевной заключу
Я лѣтопись свою; съ тѣхъ поръ я мало
Вникалъ въ дѣла мірскія. Братъ Григорій,
Ты грамотой свой разумъ просвѣтилъ,
Тебѣ свой трудъ передаю. Въ часы
Свободные отъ подвиговъ духовныхъ
Описывай, не мудрствуя лукаво,
Все то, чему свидѣтель въ жизни будешь:
Войну и миръ, управу государей,
Угодниковъ святые чудеса,
Пророчества и знаменья небесны —
А мнѣ пора, пора ужъ отдохнуть
И погасить лампаду»...

Въ продолженіи нѣсколькихъ лѣтъ Пушкинъ ежегодно писалъ нѣчто вродѣ Оды въ честь своего Лицея. Самые замечательные, скажемъ болѣе, нѣжные тона слышатся въ его поздравленіи своей аlmа mаtеr. Онѣ не идеализируютъ своихъ товарищей и наставниковъ, но подчеркиваютъ ихъ добрыя качества и высокую задачу жизни русской интеллигенціи въ тогдашнемъ еще крѣпостническомъ русскомъ строѣ. Нѣжное чувство къ своей школѣ распространяетъ онъ и на все Царское Село, гдѣ она помѣщалась и одно изъ своихъ стихотвореній въ честь лицея онъ оканчиваетъ словами:

«Отечество намъ — Царское Село»
                                    (на 19 окт. 1825 года).

Доступность такого поэтическаго отношенія къ своему лицею современникамъ Пушкина и особенно его товарищамъ обусловливалась тѣмъ, что въ то время всѣ просвѣщенные русскіе люди какъ бы нравственно обязывались быть поэтами и сочинять стихи. Пушкинъ, конечно, не могъ не сознавать нравственнаго превосходства своей музы надъ маленькими талантами своихъ школьныхъ друзей, но благородство его души сказывалось въ томъ, что онъ не даетъ этого почувствовать послѣднимъ и признаетъ ихъ какъ бы своими сотрудниками по вдохновенію, о чемъ свидѣтельствуетъ только что указанное праздничное привѣтствіе его лицею, гдѣ онъ поименно обращается то къ одному, то къ другому своему товарищу изъ своей Псковской ссылки. Тонъ обращенія грустный, но чуждый всякой зависти.

Можно, конечно, толковать о сентиментально-романтическомъ направленіи той эпохи, которая будто бы отразилась на свѣтломъ умѣ Пушкина, но здѣсь мы видимъ нѣчто гораздо болѣе высшее. Романтизмъ Тентетникова устремляетъ свои нѣжныя чувства не къ ближнимъ своимъ, а, какъ выражается Достоевскій, — къ дальнимъ, или къ случайнымъ встрѣчнымъ гостямъ. Пушкинъ же любитъ и ласкаетъ своихъ друзей и невольныхъ сотрудниковъ по ученію и службѣ.

Особенно замѣчательно въ его жизни то, что онъ не болѣе, какъ 15 лѣтъ отъ роду, далъ самъ себѣ правдивую, но можетъ быть слишкомъ строгую характеристику, въ которой чувствуется не мальчикъ-подростокъ, а глубокая душа и зачатокъ геніальнаго наблюдателя.

Моя эпитафія.

Здѣсь Пушкинъ погребенъ: онъ съ музой молодою,
Съ любовью, лѣностью провелъ веселый вѣкъ,
Не дѣлалъ добраго — однако жъ былъ душою,
Ей Богу, добрый человѣкъ.

Источникъ: Архіепископъ Никонъ (Рклицкій). Жизнеописаніе блаженнѣйшаго Антонія, митрополита Кіевскаго и Галицкаго. Томъ IX: Мысли и сужденія о Русскомъ народѣ, объ Евразійствѣ, о Братствѣ Русской Правды. А. С. Пушкинъ. Ѳ. М. Достоевскій. Царская власть и Св. Православіе. Христолюбивое Русское Воинство. Русcкой молодежи. — Нью Іоркъ: Изданіе Сѣверо-Американской и Канадской епархіи, 1962. — С. 143-154.

Назадъ / Къ оглавленію раздѣла / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.