Церковный календарь
Новости


2018-12-10 / russportal
Евсевій, еп. Кесарійскій. Книга о палестинскихъ мученикахъ (1849)
2018-12-09 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Истинное христіанство есть несеніе креста (1975)
2018-12-09 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Сознаемъ ли мы себя православными? (1975)
2018-12-08 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. О томъ, какъ душѣ обрѣсти Бога (1895)
2018-12-08 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. О томъ, что не должно соблазнять ближняго (1895)
2018-12-07 / russportal
Тихонія Африканца Книга о семи правилахъ для нахожд. смысла Св. Писанія (1891)
2018-12-07 / russportal
Архим. Антоній. О правилахъ Тихонія и ихъ значеніи для совр. экзегетики (1891)
2018-12-06 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 16-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-12-06 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 15-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-12-05 / russportal
Духовныя бесѣды (26-30) преп. Макарія Египетскаго (1904)
2018-12-05 / russportal
Духовныя бесѣды (21-25) преп. Макарія Египетскаго (1904)
2018-12-04 / russportal
Прот. М. Хитровъ. Слово на Введеніе во храмъ Пресв. Богородицы (1898)
2018-12-04 / russportal
Слово въ день Введенія во храмъ Пресвятой Богородицы (1866)
2018-12-03 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 124-й (1899)
2018-12-03 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 123-й (1899)
2018-12-03 / russportal
Прот. Михаилъ. Бесѣды св. Василія Великаго и прав. Іоанна Кронштадтскаго (1976)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - понедѣльникъ, 10 декабря 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 14.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

Митр. Антоній (Храповицкій) († 1936 г.)

Блаженнѣйшій Антоній (въ мірѣ Алексѣй Павловичъ Храповицкій) (1863-1936), митр. Кіевскій и Галицкій, церковный и общественный дѣятель, богословъ и духовный писатель, основоположникъ и первый Первоіерархъ Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ). Родился 17 (30) марта 1863 г. въ имѣніи Ватагино Новгородской губ., въ дворянской семьѣ. Окончилъ С.-Петербургскую Духовную Академію и въ томъ же году постригся въ монашество (1885). Ректоръ Духовныхъ Академій — Московской (1890-1894) и Казанской (1894-1900). Епископъ Чебоксарскій (1897-1900), Уфимскій (1900-1902), Волынскій (1902-1914), архіеп. Харьковскій (1914-1917). Будучи убѣжденнымъ монархистомъ, вл. Антоній всячески содѣйствовалъ упроченію и распространенію православно-монархическихъ идей въ Россіи. Послѣ Февральскаго переворота 1917 г. въ періодъ «разгула демократіи» былъ устраненъ съ каѳедры и уволенъ на покой въ Валаамскій монастырь. На Помѣстномъ Соборѣ 1917-1918 гг. былъ въ числѣ трехъ главныхъ кандидатовъ на патріаршую каѳедру. Митрополитъ Кіевскій и Галицкій (1917). Предсѣдатель Высшаго Временнаго Церковнаго Управленія Юга Россіи (1919). Покинулъ Россію въ 1920 г. съ послѣдними частями Бѣлой Арміи. Возглавлялъ Русскую Православную Церковь Заграницей (1921-1936). Въ трудныхъ условіяхъ эмиграціи сумѣлъ сохранить единство Русскаго Православія зарубежомъ, вѣрность его церковнымъ канонамъ и православно-монархической идеѣ. За годы первоіераршества митр. Антонія РПЦЗ приняла, кромѣ прочихъ, слѣдующія важныя рѣшенія: были отвергнуты «обновленчество», новый стиль, политика подчиненія церковной власти безбожникамъ, анаѳематствованы спиритизмъ, теосоѳія, масонство и «софіанство». Скончался митр. Антоній 28 іюля (10 августа) 1936 г. въ Бѣлградѣ. Его отпѣваніе совершилъ сербскій патр. Варнава. Значеніе церковной дѣятельности митр. Антонія велико не только для Русской, но и для всей Христовой Каѳолической Церкви. Это былъ поистинѣ архипастырь вселенскаго масштаба.

Сочиненія митр. Антонія (Храповицкаго)

Жизнеописаніе и творенія блаж. Антонія, митр. Кіевскаго и Галицкаго († 1936 г.)
Томъ 15-й: «Слова, бесѣды и рѣчи». («О жизни по внутреннему человѣку»).
Посмертное изданіе съ предисловіемъ Архіепископа Никона (Рклицкаго).

г) Слова и рѣчи надгробныя.
Слово предъ панихидой о Пушкинѣ
[1].

Сегодня въ разныхъ концахъ нашего отечества представители русской литературы и русскаго гражданства говорятъ о нашемъ великомъ народномъ поэтѣ — Пушкинѣ. Что скажетъ о немъ служитель Церкви для духовнаго назиданія? Отвѣтъ на такой вопросъ не трудно почерпнуть изъ общественнаго настроенія сегодняшняго дня. Смотрите — имя Пушкина привлекло сюда русскихъ людей самыхъ разнообразныхъ положеній и возрастовъ: и старцы и юноши, и мужчины и женщины, и военные и гражданскіе чины, и вельможи и скромные горожане, — считаютъ для себя дорогимъ и близкимъ имя покойнаго поэта. Всѣ литературные, философскіе и политическіе лагери стараются привлечь къ себѣ имя Пушкина. Съ какою настойчивостью представители различныхъ ученій стараются найти въ его сочиненіяхъ, или по крайней мѣрѣ въ его частныхъ письмахъ, какую-нибудь, хотя маленькую, оговорку въ ихъ пользу. Имъ кажется, что ихъ убѣжденія, научныя или общественныя, сдѣлаются какъ бы правдивѣе, убѣдительнѣе, если Пушкинъ хотя бы косвенно и случайно подтвердилъ ихъ. Гдѣ искать тому объясненія? Если бы мы были нѣмцами или англичанами, то вполнѣ правильное объясненіе заключалось бы, конечно, въ ссылкѣ на народную гордость, на мысль о Пушкинѣ, какъ о виновникѣ народной славы. Но мы, — русскіе, и свободны отъ такого ослѣпленія собою. Если мы кого горячо любимъ всѣ вмѣстѣ, всѣмъ народомъ, то для объясненія этого нужно искать причинъ внутреннихъ, нравственныхъ. Спросимъ же мы свое русское сердце, что оно чувствуетъ при чтеніи безсмертныхъ твореній нашего поэта? Думаю, что съ нами согласятся всѣ, если мы скажемъ, что стихъ Пушкина заставляетъ сердце наше расширяться, сладостно трепетать и воспроизводить въ нашей памяти и въ нашемъ чувствѣ все доброе, все возвышенное, когда-либо пережитое нами. Бываетъ такъ, что въ минуты душевнаго утомленія и апатіи какой-нибудь отрывокъ изъ Пушкина вдругъ поднимаетъ въ нашей душѣ самыя сложныя, самыя возвышенныя волненія. Такое дѣйствіе можно сравнить съ тѣмъ, когда большая и косная масса музыкальнаго органа вдругъ приводится въ движеніе чрезъ мощное прикосновеніе къ его ручкѣ; несложно и быстро вращательное дѣйствіе ручки, а вдругъ чудная сложная мелодія издается мертвою машиной.

Великій Достоевскій объясняетъ любовь русскаго народа къ Пушкину тѣмъ, что онъ вмѣщалъ въ себѣ въ степени высшаго совершенства ту широту русской души, изъ которой эта послѣдняя можетъ перевоплощаться въ умы и сердца всѣхъ народностей, обнимать собою лучшія стремленія всякой культуры и вмѣщать ихъ въ единствѣ нашего народнаго и христіанскаго идеала. Опредѣленіе Пушкинской поэзіи вполнѣ справедливое; но оно недостаточно, чтобы объяснить близость Пушкина ко всякому русскому сердцу, хотя бы и совершенно чуждому международныхъ интересовъ. Перевоплощеніе Пушкинскаго генія не ограничивалось своимъ международнымъ значеніемъ. Онъ могъ перевоплощаться въ самыя разнообразныя, иногда въ самыя исключительныя, настроенія всякаго вообще человѣка, любого общественнаго положенія и исторической эпохи. Читая драматическія и лирическія творенія Пушкина, сколь часто каждый изъ насъ узнаетъ въ нихъ свои собственныя душевныя настроенія, свои колебанія, свои чаянія. Исключительное свойство художественнаго таланта Пушкина, столь глубоко захватывающаго всю внутреннюю жизнь своего читателя, заключается именно въ томъ, что онъ описываетъ различныя состоянія души человѣческой, не какъ внѣшній наблюдатель, мѣтко схватывающій оригинальныя и характерныя проявленія жизни и духа человѣческаго: нѣтъ — Пушкинъ описываетъ своихъ героевъ какъ бы извнутри ихъ, раскрываетъ ихъ внутреннюю жизнь такъ, какъ ее опознаетъ самъ описываемый типъ. Въ этомъ отношеніи Пушкинъ превосходитъ другихъ геніальныхъ писателей, напр. Шиллера и даже Шекспира, у которыхъ большинство героевъ являются сплошнымъ воплощеніемъ одной какой-нибудь страсти и потому внушаютъ читателю ужасъ и отвращеніе. Совсѣмъ не такъ у Пушкина: здѣсь мы видимъ живого цѣльнаго человѣка, хотя и подвергнутаго какой-нибудь страсти, а иногда и подавленнаго ею, но все-таки въ ней не исчерпывающагося, желающаго съ нею бороться и, во всякомъ случаѣ, испытывающаго тяжкія мученія совѣсти. Вотъ почему всѣ его герои, какъ бы они ни были порочны, возбуждаютъ въ читателѣ не презрѣніе, а состраданіе. Таковы его — Скупой Рыцарь, и Анджело, и Борисъ Годуновъ, и его счастливый соперникъ Дмитрій Самозванецъ. Таковъ же и Евгеній Онѣгинъ, самолюбивый и праздный человѣкъ, но все же преслѣдуемый своею совѣстію, постоянно напоминающей ему объ убитомъ другѣ. Такъ, самое описаніе страстей человѣческихъ въ поэзіи Пушкина есть торжество совѣсти.

Ахъ, чувствую: ничто не можетъ насъ
Среди мірскихъ печалей успокоить;
Ничто, ничто... едина развѣ совѣсть —
Такъ, здравая, она восторжествуетъ
Надъ злобою, надъ темной клеветою;
Но если въ ней единое пятно,
Единое случайно завелося,
Тогда бѣда: какъ язвой моровой
Душа сгоритъ, нальется сердце ядомъ,
Какъ молоткомъ стучитъ въ ушахъ упрекомъ,
И все тошнитъ, и голова кружится,
И мальчики кровавые въ глазахъ..
И радъ бѣжать, да некуда... ужасно!
Да, жалокъ тотъ, въ комъ совѣсть нечиста! [2].

Понятно теперь, почему намъ жалко всѣхъ его героевъ, почему намъ кажется, что хотя они и впали въ тяжкія преступленія, но они могли бы быть лучшими, и что мы сами чрезвычайно похожи на того или другого изъ нихъ. Подобное вліяніе своей поэзіи на умы и сердца человѣческіе Пушкинъ предвидѣлъ, и не ошибемся мы, если къ этому именно предчувствію поэта отнесемъ его дерзновенныя слова, которыя онъ произнесъ на закатѣ своей литературной дѣятельности:

«И долго буду тѣмъ народу я любезенъ,
Что чувства добрыя въ немъ лирой возбуждалъ,
Что прелестью живой стиховъ я былъ полезенъ
И милость къ падшимъ призывалъ».

Но пріостановимся въ раскрытіи нравственнаго значенія Пушкина для русскаго человѣка: намъ уже слышатся возраженія — могъ-ли имѣть такое вліяніе Пушкинъ, этотъ легкомысленный, буйный юноша, не только себя самого, но иногда и свою лиру отдававшій на служеніе безпутству? Отвѣтимъ на этотъ вопросъ безпристрастно, ибо тогда еще лучше поймемъ значеніе переживаемаго событія. Вліяніе Пушкина не есть прямое воздѣйствіе высоконравственной личности, но воздѣйствіе его литературнаго генія. Не по своей волѣ, не вслѣдствіе нравственныхъ усилій получилъ онъ исключительную способность совершенно перевоплощаться въ настроеніе каждаго человѣка и открывать въ немъ правду жизни читателю и самому себѣ: все это было свойствомъ его природы, даромъ Божіимъ. Пушкинъ былъ великимъ поэтомъ, но великимъ человѣкомъ мы его назвали бы лишь въ томъ случаѣ, если бы онъ эту способность глубокаго состраданія людямъ и эту мысль о царственномъ значеніи совѣсти въ душѣ нашей съумѣлъ бы воплотить не только въ своей поэзіи, но и во всѣхъ поступкахъ своей жизни. Онъ этого не сдѣлалъ и постоянно отступалъ отъ требованій своей совѣсти, воспитанный въ ложныхъ взглядахъ нашей высшей школы и нашего образованнаго общества и подверженный съ дѣтства вліянію людей развратныхъ. Свѣтлыя идеи своей поэзіи онъ почерпалъ въ изученіи жизни народной и въ самомъ своемъ поэтическомъ вдохновеніи; ими онъ старался побороть свои грѣховныя страсти и надѣялся, что онъ достигнетъ возрожденія души своей въ той ея первоначальной чистотѣ и свѣтлости, какимъ она была одарена отъ Творца. Эту надежду онъ выразилъ въ извѣстномъ стихотвореніи, описывающемъ, какъ невѣжественный маляръ исказилъ своими самовольными рисунками прекрасную картину древности. Но вотъ неумѣлая работа исказителя стирается временемъ и фреска первоначальнаго художника-генія возстаетъ во всей своей красотѣ.

— «Такъ исчезаютъ заблужденья
Съ измученной души моей.
И возникаютъ въ ней видѣнья
Первоначальныхъ чистыхъ дней» [3].

Какъ человѣкъ, Пушкинъ былъ конечно такимъ-же бѣднымъ грѣшникомъ, какъ и большинство людей его круга, но все же онъ былъ грѣшникъ борющійся, постоянно кающійся въ своихъ паденіяхъ. Лучшія его лирическія стихотворенія — это тѣ, въ которыхъ онъ оплакиваетъ такія паденія, и тѣ, которыми онъ выражалъ свое разочарованіе въ ложныхъ устояхъ тогдашней общественной жизни, его воспитавшей и затмевавшей въ немъ правила христіанства еще въ дѣтскіе годы. Есть одно, мало замѣченное критиками, стихотвореніе, въ которомъ Пушкинъ описываетъ тѣ два, царящія въ нашей общественной жизни, грѣховныя начала, что служили причиной его первоначальнаго отступленія отъ дѣтской чистоты и отъ дѣтской вѣры. Это — демонъ гордыни и демонъ разврата.

       Въ началѣ жизни школу помню я:
Тамъ насъ, дѣтей безпечныхъ, было много —
Неравная и рѣзвая семья.

       Смиренная, одѣтая убого,
Но видомъ величавая жена
Надъ школою надзоръ хранила строго.

       Толпою нашею окружена,
Пріятнымъ, сладкимъ голосомъ, бывало,
Съ младенцами бесѣдуетъ она.

       Ея чела я помню покрывало,
И очи, свѣтлыя, какъ небеса;
Но я вникалъ въ ея бесѣды мало.

       Меня смущала строгая краса
Ея чела, спокойныхъ устъ и взоровъ,
И полныя святыни словеса.

       Дичась ея совѣтовъ и укоровъ,
Я про себя превратно толковалъ
Понятный смыслъ правдивыхъ разговоровъ.

       И часто я украдкой убѣгалъ
Въ великолѣпный мракъ чужого сада,
Подъ сводъ искусственныхъ порфирныхъ скалъ.

       Тамъ нѣжила меня деревъ прохлада;
Я предавалъ мечтамъ мой слабый умъ,
И праздномыслить было мнѣ отрада.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

       Другія два чудесныя творенья
Влекли меня волшебною красой:
То были двухъ бѣсовъ изображенья.

       Одинъ (Дельфійскій идолъ) ликъ младой —
Былъ гнѣвенъ, полонъ гордости ужасной,
И весь дышалъ онъ силой неземной.

       Другой — женообразный, сладострастный,
Сомнительный и лживый идеалъ,
Волшебный демонъ — лживый, но прекрасный [4].

Болѣе подробно онъ раскрываетъ то же служеніе этимъ двумъ бѣсамъ въ лицѣ Евгенія Онѣгина. Забывъ свой нравственный долгъ, какъ христіанина и гражданина, этотъ герой Пушкина усердно служилъ двумъ названнымъ бѣсамъ, гоняясь за житейскими наслажденіями: но неизгладимый изъ сердца, хотя и смутно сознаваемый, укоръ совѣсти постоянно отравлялъ его жизнь какимъ-то неопредѣленнымъ стремленіемъ найти другія условія быта. И вотъ онъ, переѣзжая съ мѣста на мѣсто, подобно Каину, тщетно ищетъ покоя своей душѣ.

Наши патріоты, во главѣ съ великимъ Достоевскимъ, видятъ причину печалей Пушкинскихъ героевъ въ ихъ отрѣшенности отъ народной жизни. Они правы, но условно. Пушкинъ дѣйствительно находилъ нравственную опору противъ ложныхъ устоевъ общественной жизни въ русскомъ народѣ и въ русскомъ историческомъ прошломъ; но онъ цѣнилъ то и другое не потому, что это наше родное, свое, а потому, что русская до-Петровская жизнь, и жизнь народная современная были именно вполнѣ согласны съ тѣмъ чистымъ и строгимъ обликомъ прекрасной учительницы, отъ которой отступилъ онъ для служенія двумъ демонамъ. Такого служенія была чужда наша прежняя церковно-народная культура, продолжающая и понынѣ жить въ нашей деревнѣ. Пушкинъ былъ народникъ, но прежде всего онъ былъ моралистъ, и народникомъ сдѣлался потому, что былъ моралистомъ. Мысль эта для многихъ покажется невѣроятной, но смотрите, гдѣ Пушкинъ былъ болѣе великимъ поэтомъ, какъ не въ исповѣданіи своихъ разочарованій, своего раскаянія.

       Я пережилъ свои желанья,
Я разлюбилъ свои мечты!
Остались мнѣ одни страданья,
Плоды сердечной пустоты.

       Подъ бурями судьбы жестокой
Увялъ цвѣтущій мой вѣнецъ!
Живу печальный, одинокій,
И жду придетъ-ли мой конецъ? [5].


       Я дружбу зналъ, и жизни молодой
Ей отдалъ вѣтренные годы;
И вѣрилъ ей за чашей круговой
Въ часы веселій и свободы...

       И свѣтъ, и дружбу, и любовь
Въ ихъ наготѣ отнынѣ вижу, —
Но: все прошло! остыла въ сердцѣ кровь,
Ужасный опытъ ненавижу... [6].


Когда для смертнаго умолкнетъ шумный день
И на нѣмыя стогны града
Полупрозрачная наляжетъ ночи тѣнь
И сонъ, дневныхъ трудовъ награда, —
Въ то время для меня влачатся въ тишинѣ
Часы томительнаго бдѣнья:
Въ бездѣйствіи ночномъ живѣй горятъ во мнѣ
Змѣи сердечной угрызенья;
Мечты кипятъ; въ умѣ, подавленномъ тоской,
Тѣснится тяжкихъ думъ избытокъ;
Воспоминаніе безмолвно предо мной
Свой длинный развиваетъ свитокъ:
И, съ отвращеніемъ читая жизнь мою,
Я трепешу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строкъ печальныхъ не смываю.

*     *     *

Я вижу въ праздности, въ неистовыхъ пирахъ,
Въ безумствѣ гибельной свободы,
Въ неволѣ, въ бѣдности, въ чужихъ степяхъ
Мои утраченные годы.
Я слышу вновь друзей предательскій привѣтъ
На играхъ Вакха и Киприды,
И сердцу вновь наноситъ хладный свѣтъ
Неотразимыя обиды [7].

Достойно вниманія то, какъ высоко онъ цѣнилъ тѣ, даже небольшія добрыя вліянія, на которыя можно было ему опираться въ минуты нравственной борьбы, сколь отвѣтственнымъ предъ ними онъ себя считалъ, когда оказывался имъ невѣренъ.

Воспоминаньями смущенный
Исполненъ сладкою тоской,
Сады прекрасные, подъ сумракъ вашъ священный
           Вхожу съ поникшей главою!

Такъ отрокъ Библіи — безумный расточитель —
До капли источивъ раскаянья фіалъ,
Увидѣвъ, наконецъ, родимую обитель,
           Главой поникъ и зарыдалъ!

Въ пылу восторговъ скоротечныхъ,
Въ безплодномъ вихрѣ суеты,
О, много расточилъ сокровищъ я сердечныхъ
           За недоступныя мечты!

И долго я блуждалъ, и часто, утомленный,
Раскаяньемъ горя, предчувствуя бѣды,
Я думалъ о тебѣ, пріютъ благословенный,
           Воображалъ сіи сады! [8].

Прочтите его стихотвореніе въ дни годовщинъ лицея, его признанія въ постоянной мысли о смерти («Брожу-ли я вдоль улицъ шумныхъ»), его стихи къ Филарету, или «Подражаніе Джону Буньяну», и вы поймете, что только ложное воспоминаніе, ложная жизнь ввела въ служеніе страстямъ эту чистую душу, предназначенную не для нихъ, не для условныхъ цѣлей жизни, но для чистой добродѣтели.

Вотъ почему изъ всѣхъ христіанскихъ молитвъ ему болѣе всѣхъ нравилась та, въ которой христіаниномъ испрашивается полнота добродѣтелей.

Но ни одна изъ нихъ меня не умиляетъ,
Какъ та, которую священникъ повторяетъ
Во дни печальные Великаго поста;
Всѣхъ чаще мнѣ она приходитъ на уста —
И падшаго свѣжитъ невѣдомою силой:
«Владыка дней моихъ! духъ праздности унылой,
Любоначалія, змѣи сокрытой сей,
И празднословія не дай душѣ моей;
Но дай мнѣ зрѣть мои, о Боже, прегрѣшенья,
Да братъ мой отъ меня не приметъ осужденья,
И духъ смиренія, терпѣнія, любви
И цѣломудрія мнѣ въ сердцѣ оживи» [9].

О томъ, какъ Пушкинъ цѣнилъ въ частности добродѣтель цѣломудрія, свидѣтельствуютъ слѣдующіе стихи изъ Бориса Годунова:

Храни, храни святую чистоту
Невинности и гордую стыдливость;
Кто чувствами въ порочныхъ наслажденьяхъ
Въ младые дни привыкнулъ утопать,
Тотъ, возмужавъ, угрюмъ и кровожаденъ,
И умъ его безвременно темнѣетъ [10].

За эту чистоту и смиреніе онъ возлюбилъ русскую древность и русскую деревню.

...Сейчасъ отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этотъ блескъ, и шумъ, и чадъ,
За полку книгъ, за дикій садъ,
За наше бѣдное жилище...
Да за смиренное кладбище,
Гдѣ нынче крестъ и тѣнь вѣтвей
Надъ бѣдной нянею моей... [11].

...Я здѣсь, отъ суетныхъ оковъ освобожденный,
Учуся въ истинѣ блаженство находить,
Свободною душой законъ боготворить,
Роптанью не внимать толпы не просвѣщенной
Участьемъ отвѣчать застѣнчивой мольбѣ,
И не завидовать судьбѣ
Злодѣя, иль глупца въ величіи неправомъ [12].

Чванство не оставляетъ общественной жизни даже и на кладбищахъ: кладбище городское и кладбище сельское въ одномъ изъ лучшихъ етихотвореній Пушкина являются выразителями различной внутренней настроенности горожанъ и поселянъ.

Когда за городомъ задумчивъ я брожу
И на публичное кладбище захожу —
Рѣшетки, столбики, нарядныя гробницы,
Подъ коими гніютъ всѣ мертвецы столицы,
Въ болотѣ кое-какъ стѣсненные кругомъ,
Какъ гости жадные за нищенскимъ столомъ;
Купцовъ, чиновниковъ усопшихъ мавзолеи,
(Дешеваго рѣзца нелѣпыя затѣи),
Надъ ними надписи и въ прозѣ, и въ стихахъ,
О добродѣтеляхъ, о службѣ, о чинахъ;
По старомъ богачѣ вдовицы плачъ амурный,
Ворами отъ столбовъ отвинченныя урны,
Могилы склизкія, зіяющія тутъ,
Которыя жильцевъ къ себѣ на утро ждутъ —
Такія смутныя мнѣ мысли все наводитъ,
Что злое на меня уныніе находитъ,
Хоть плюнуть, да бѣжать.

Но какъ же любо мнѣ
Осеннею порой, въ вечерней тишинѣ,
Въ деревнѣ посѣщать кладбище родовое,
Гдѣ дремлютъ мертвые въ торжественномъ покоѣ:
Тамъ неукрашеннымъ могиламъ есть просторъ!
Къ нимъ ночью темною не лѣзетъ блѣдный воръ;
Близъ камней вѣковыхъ, покрытыхъ желтымъ мохомъ,
Проходитъ селянинъ съ молитвой и со вздохомъ;
На мѣсто праздныхъ урнъ и мелкихъ пирамидъ,
Безносыхъ геніевъ, растрепанныхъ харитъ,
Стоитъ широкій дубъ надъ важными гробами,
Колеблясь и шумя... [13].

Изъ городовъ только Москва сохраняетъ духъ русской непосредственности и внутренней свободы, которыми была богата Русь древняя. Съ этой стороны и воспѣваетъ ее неоднократно Пушкинъ.

И восклицаю съ нетерпѣньемъ:
Пора въ Москву! въ Москву сейчасъ!
Здѣсь городъ чопорный, унылый,
Здѣсь рѣчи — ледъ, сердца — гранитъ [14].

Итакъ, народныя и историческія симпатіи Пушкина зависѣли отъ его нравственныхъ и религіозныхъ убѣжденій, а не обратно; — и этимъ именно должно объяснять, что переходя на почву народную и сдѣлавшись поклонникомъ деревни, Пушкинъ не сталъ вмѣстѣ съ тѣмъ отрицателемъ науки и культуры, подобно многимъ позднѣйшимъ писателямъ. Негодуя на невѣжество своихъ современниковъ въ отечественной исторіи, которую, по его словамъ, Карамзинъ открылъ русскому обществу, какъ Колумбъ Америку, — сочувственно привѣтствуя первыхъ славянофиловъ (Кирѣевскаго), Пушкинъ однако не боялся заимствованія научныхъ свѣдѣній отъ Запада, какъ онъ писалъ въ своей всеподданнѣйшей запискѣ о воспитаніи.

Весьма поучителенъ такой разумный, искренній и правдивый способъ выработки своихъ убѣжденій нашего поэта, освобождавшій его отъ всякихъ увлеченій, отъ всякой партійности, отъ тогдашняго придворнаго космополитизма и мистицизма, отъ декабристовъ и отъ аракчеевщины, и открывшій ему путь къ самой не модной въ то время православной вѣрѣ, которую даже въ богослужебныхъ книгахъ недозволено было называть православной, а только греко-россійской. Поучительно это внутреннее саморазвитіе Пушкина для нашего юношества, для нашего общества, потому что нашъ Пушкинъ, падавшій, боровшійся и каявшійся, до сихъ поръ остается микрокосмомъ русскаго общества, такъ же, какъ онъ, воспитаннаго въ поклоненіи тѣмъ «двумъ демонамъ» внѣ церкви и народа, и такъ же, какъ онъ, постоянно слышащаго въ укоръ своихъ страстей и своей праздности неумолкающій призывъ, призывъ, исходящій отъ своей совѣсти, отъ окружающихъ насъ остатковъ христіанской культуры, и наконецъ отъ нашей прекрасной пушкинской и послѣ-пушкинской литературы. Къ этой лучшей жизни, которой цѣль есть добродѣтель и нравственная свобода, призываетъ теперешнюю грѣшную Русь та святая Русь, которую началъ открывать ей великій поэтъ, — какъ орелъ свободный звалъ за собою плѣннаго орла.

Сижу за рѣшеткой въ темницѣ сырой,
Вскормленный на волѣ орелъ молодой,
Мой грустный товарищъ, махая крыломъ,
Кровавую пищу клюетъ подъ окномъ,

Клюетъ и бросаетъ, и смотритъ въ окно,
Какъ будто со мною задумалъ одно;
Зоветъ меня взглядомъ и крикомъ своимъ,
И вымолвить хочетъ: «давай улетимъ...

Мы — вольныя птицы; пора, братъ, пора!
Туда, гдѣ за тучей бѣлѣетъ гора,
Туда, гдѣ синѣютъ морскіе края,
Туда, гдѣ гуляемъ... лишь вѣтеръ, да я!» [15].

Да, къ нравственной свободѣ, къ духовному совершенству тяготѣлъ духъ нашего поэта и вовсе не понимаютъ его тѣ, которые хотятъ наложить на его имя ярлыкъ какой-либо политической доктрины, взывать отъ его имени къ какимъ-либо политическимъ предпріятіямъ. Внѣшній административный строй жизни, тотъ правовой порядокъ, который туманитъ головы многихъ нашихъ современниковъ, былъ чуждъ Пушкинскихъ стремленій. Какъ публицистъ онъ не могъ не замѣчать и этой видимой стороны жизни, но она интересовала его только съ нравственной точки зрѣнія. Вотъ почему одни и тѣ же политическія знамена видѣли его то подъ собою, то противъ себя. То поклонникъ дворянскихъ привилегій, то огненный обличитель барскаго деспотизма и крѣпостного права (Стихотвореніе «Деревня»); то пламенный защитникъ самодержавія и непримиримый врагъ политическихъ переворотовъ (Заключительная глава «Капитанской дочки»), — то озлобленный насмѣшникъ надъ строгой цензурой, готовый даже роптать, что родился въ такой странѣ, гдѣ нѣтъ свободнаго слова (Письма къ женѣ). — Пушкинъ не въ политическомъ строѣ жизни полагалъ свое призваніе, какъ русскаго общественнаго дѣятеля, онъ находилъ въ общественной жизни сферу высшаго блага, зависящаго исключительно отъ богатства внутренняго содержанія дѣятеля.

«Не для житейскаго волненья,
Не для корысти, не для битвъ, —
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуковъ сладкихъ и молитвъ».

Есть другое стихотвореніе, въ которомъ Пушкинъ уже вполнѣ опредѣленно указываетъ на второстепенное значеніе правового порядка и на первостепенное значеніе нравственнаго начала.

Не дорого цѣню я громкія права,
Отъ коихъ не одна кружится голова.
Я не ропщу о томъ, что отказали боги
Мнѣ въ сладкой участи оспаривать налоги,
Или мѣшать царямъ другъ съ другомъ воевать;
И мало горя мнѣ — свободно ли печать
Морочитъ олуховъ, иль чуткая цензура
Въ журнальныхъ замыслахъ стѣсняетъ балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова!
Иныя, лучшія мнѣ дороги права,
Иная лучшая потребна мнѣ свобода...
Зависѣть отъ властей, зависѣть отъ народа —
Не все ли намъ равно?...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дивясь божественнымъ природы красотамъ,
И предъ созданьями искусствъ и вдохновенья
Безмолвно утопать въ восторгахъ умиленья —
Вотъ счастье! вотъ права! [16].

Блаженна была-бы Россія, если бы юношество и общество и въ этомъ отношеніи согласились съ Пушкинымъ и посвящали свой умъ и свои силы не на ту борьбу политическихъ идей, партій и мечтаній, которыми исчерпывается жизнь западнаго міра, выродившагося изъ бездушной культуры правового Рима. Пусть призванные на то правительственные чины и профессора юридическихъ наукъ знаютъ эту область. Но русскому генію суждено вносить въ жизнь иныя высшія начала, тѣ «сладкіе звуки и молитвы», для которыхъ былъ рожденъ Пушкинъ. Объ этомъ согласно говорятъ всѣ наши народные поэты, раскрывавшіе въ своихъ твореніяхъ не правовые, но нравственные устои жизни. Таковы: Лермонтовъ, Гоголь, Достоевскій, Толстые, Гончаровъ, и даже тѣ, которые силились волноваться политикой и какъ бы противъ собственной воли разсуждали о добродѣтели и о вѣчной истинѣ. Таковы были: Некрасовъ, Тургеневъ и даже Герценъ. Не напрасно наши теперешніе политическіе друзья французы въ лицѣ лучшихъ знатоковъ русской жизни (Леруа-Болье и Де-Богюе) замѣчаютъ, что русскіе глубоко и искренно интересуются только моралью и религіей, хотя и любятъ говорить объ экономіи и правѣ.

Но вѣдь это значитъ отказаться отъ всякой общественности? погрузиться въ личный аскетизмъ? — Неправда! Область нравственнаго совершенства, хотя и связывается на первыхъ порахъ съ сосредоточенностью и уединеніемъ, но затѣмъ широкою волной свободнаго вліянія вливается въ общественную жизнь, въ общественные нравы, что весьма плохо удается началу правовому.

Есть сила болѣе устойчивая, чѣмъ правовой порядокъ, сила могучая и вѣковая, которая созидается лишь нравственнымъ вліяніемъ личности. Эту силу мало знаетъ современная жизнь, и мало понимаетъ современная наука. Сила эта называется бытомъ, бытомъ общественнымъ, бытомъ народнымъ, бытомъ историческимъ. Вотъ, работать для этой cилы призываетъ насъ поэзія Пушкина и его послѣдователей, и этой работѣ не препятствуетъ никакой правовой порядокъ. Напротивъ, всѣ правительства всѣхъ странъ заботятся о томъ, чтобы понять бытъ своей страны, охранять, ограждать его, такъ что и самое законодательство бываетъ по отношенію къ быту силою служебной. Наука, литература, благотворительность, школьное просвѣщеніе, а въ особенности христіанская убѣжденность и одушевленное православіе — вотъ тѣ посредства, чрезъ которыя истинный общественный дѣятель, истинный любитель народа сообщаетъ нравственныя силы своего духа общественному быту. Понявшіе эту истину избранники, теоретики или практики, какъ о. Іоаннъ Кронштадтскій, Достоевскій или Рачинскій, проходятъ по полю жизни побѣдоносной свѣтлой стезей. Напротивъ, послѣдователи знаменъ политическихъ, партизаны правовыхъ порядковъ почти всегда въ зрѣломъ возрастѣ отступали отъ ложныхъ увлеченій молодости, да и пока служили этимъ послѣднимъ, то ихъ призывы были скорѣе истерическимъ крикомъ человѣка, желающаго заглушить свою собственную внутреннюю раздвоенноcть, и казались тѣмъ убѣдительнѣе, чѣмъ менѣе могли ихъ понять и оцѣнить призываемые, такъ что горячее увлеченіе подобными идеями было свойственно лишь самой незрѣлой молодежи.

Мы сказали, что все русское общество отобразилось въ личности Пушкина. Пушкинъ понялъ, въ чемъ ложь и въ чемъ истина для него самого и для Россіи. Понялъ, но далеко не всегда и не во всемъ слѣдовалъ своимъ убѣжденіямъ: напротивъ, весьма часто вновь возвращался къ служенію страстямъ и предразсудкамъ и закончилъ свою жизнь ужаснымъ преступленіемъ поединка, который самъ называлъ нелѣпымъ заблужденіемъ слѣпого и грѣховнаго самолюбія. Подвергнувшись этому заблужденію, онъ совершенно освободился отъ него предъ кончиной, умиралъ добрымъ христіаниномъ, въ искреннемъ покаяніи и, надѣемся, былъ принятъ въ небесное царство, куда первымъ вошелъ раскаявшійся разбойникъ.

Что ожидаетъ нашу Русь, отразившуюся въ жизни поэта? Ей также открыты пути истины: исторія, литература и современный опытъ вѣщаютъ ей о томъ нравственномъ предназначеніи ея, которое понялъ для себя Пушкинъ, но она отступаетъ отъ него снова и снова, обнаруживая гораздо болѣе сильную раздвоенность, чѣмъ ея любимый поэтъ. Ужели ее ожидаетъ когда-либо такое же неразумное самоистребленіе, которое постигло нашего несчастнаго народнаго генія?

Это извѣстно только Богу... Но не напрасно на сегодняшней литургіи читалось грозное евангельское слово: «дондеже свѣтъ имате, вѣруйте во свѣтъ, да сынове свѣта будете». Эти слова Господь привелъ въ заключеніе другого грознаго предостереженія: «еще мало время свѣтъ въ васъ есть, ходите, дондеже свѣтъ имате, да тма васъ не иметъ и ходяй во тмѣ не вѣсть, камо идетъ». Нынѣ сынамъ нашего общества, хотя и равнодушнаго къ свѣту вѣчной истины, не трудно бываетъ покаянное обращеніе къ нему, потому что какъ бы кто ни отвращалъ своихъ очей и ушей отъ христіанской жизни и духовнаго совершенства, но остатки ея еще довольно крѣпко живутъ въ общественныхъ нравахъ; звукъ великопостнаго колокола и донынѣ просится въ русское сердце, братскій привѣтъ пасхальнаго цѣлованія еще не упраздняется среди насъ, разочарованный грѣшникъ еще не забылъ о существованіи дороги въ храмъ и борющаяся со страстію душа еше знаетъ о существованіи Священной Книги — Новаго Завѣта. Но не суждено ли и этимъ остаткамъ христіанства и нравственной силы нашихъ предковъ постепенно исчезать среди нашего равнодушія и нравственнаго облѣненія? Конечно, христіанская вѣра и христіанская церковь пребудутъ во вѣки, но не обособятся ли онѣ отъ русскаго общества въ одѣльную совершенно жизнь и тогда для общества «пріидетъ нощь, егда никтоже можетъ дѣлати?» Нѣтъ, горячая любовь нашего общества къ русской поэзіи, проповѣдующей ему христіанское возрожденіе, ручается, думаемъ, за то, что оно не дастъ отлетѣть отъ насъ христіанскому духу, — и когда противорѣчіе между ложными устоями нашей жизни и тѣми свѣтлыми завѣтами евангельской вѣры обострится настолько, что придется волей-неволей выбирать одно изъ двухъ, тогда русскій человѣкъ, многократно отрицавшійся отъ Христа, какъ измѣнившій, но покаявшійся снова ученикъ, воскликнетъ: «Ей, Господи, Ты вѣси, яко люблю Тя».

Примѣчанія:
[1] Сказано за литургіей въ Церкви Казанскаго Университета. Въ первый разъ было напечатано въ журналѣ «Православный Собесѣдникъ» 1899 г., іюнь.
[2] III, 17. — Цитаты приведены по изданію сочиненій Пушкина «Общества пособія русскимъ литераторамъ». СПб. 1899.
[3] Возрожденіе (т. I, стр. 208).
[4] Подражаніе Данте. Школа. II. 115.
[5] Элегіи. Т. I, стр. 238.
[6] Т. I, стр. 286.
[7] Воспоминаніе, II, 37.
[8] Воспоминаніе въ Царскомъ селѣ, II, 75.
[9] Молитва, II, 188.
[10] «Годуновъ», т. III, стр. 70.
[11] «Онѣгинъ», т. III-й, стр. 403.
[12] Деревня.
[13] Кладбище, II, 188.
[14] Москва, т. II, стр. 87.
[15] Узникъ, т I, стр. 273-274.
[16] II, 187.

Источникъ: Митрополитъ Антоній. Слова, бесѣды и рѣчи. (О жизни по внутреннему человѣку). — Посмертное изданіе съ предисловіемъ Архіепископа Никона (Рклицкаго). — Нью Іоркъ: Printing Shop St. Iov of Pochaev Holy Trinity Monastery, Jordanville, 1968. — С. 383-396. [«Жизнеописаніе и творенія Блаженнѣйшаго Антонія, Митрополита Кіевскаго и Галицкаго», Томъ 15-й.]

Назадъ / Къ оглавленію раздѣла / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.