Церковный календарь
Новости


2018-09-25 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Приложеніе къ дѣянію 94-му (1999)
2018-09-25 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 94-й (27 февраля 1918 г.)
2018-09-25 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). По поводу новой папской энциклики (1970)
2018-09-25 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 93-й (26 февраля 1918 г.)
2018-09-24 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Особое мнѣніе Ѳ. Д. Самарина (1906)
2018-09-24 / russportal
Предсобор. Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №4 (22 марта 1906 г.)
2018-09-24 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Приложеніе къ дѣянію 92-му (1999)
2018-09-24 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 92-й (24 февраля 1918 г.)
2018-09-23 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Римъ и Халкидонскій Соборъ (1970)
2018-09-23 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 65-е (9 декабря 1917 г.)
2018-09-22 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святые Отцы на Вселенскихъ Соборахъ (1970)
2018-09-22 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 64-е (8 декабря 1917 г.)
2018-09-21 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Русская Зарубежная Церковь въ кривомъ зеркалѣ (1970)
2018-09-21 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 63-е (8 декабря 1917 г.)
2018-09-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Фантастическая исторія (1970)
2018-09-20 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 62-е (7 декабря 1917 г.)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 25 сентября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

Протопр. Георгій Граббе (буд. еп. Григорій) († 1995 г.)
ЦЕРКОВЬ И ЕЯ УЧЕНІЕ ВЪ ЖИЗНИ.
(Собраніе сочиненій, томъ 2-й. Монреаль, 1970).

АЛЕКСѢЙ СТЕПАНОВИЧЪ ХОМЯКОВЪ [1].

Мудрецъ съ младенческой простотой души, аскетъ, постоянно озаренный святымъ веселіемъ души, поэтъ, философъ, пророкъ, учитель Церкви, Хомяковъ, какъ и въ порядкѣ вещей, былъ оцѣненъ при жизни очень немногими, но значеніе его будетъ расти съ каждымъ годомъ. Его слово еще звучитъ, несется черезъ современныя поколѣнія къ поколѣніямъ грядущимъ (Изъ письма И. С. Аксакова графинѣ Блудовой. Вѣна, 31 окт. 1860 г.).

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

По православному ученію, Божественный Основатель и Глава Церкви содѣлалъ Ее, Тѣло Свое, хранительницей полноты истины. По мѣрѣ надобности эта истина изъ вѣка въ вѣкъ раскрывалась св. апостолами и отцами и учителями Церкви. Ни одного новаго догмата не открылось со времени апостольскаго. Лишь изложеніе церковнаго ученія дѣлалось полнѣе и совершенствовалось [1].

Истины, которыя человѣку необходимо знать для своего спасенія, собственно очень немногочисленны. Но существованіе /с. 26/ невѣрія и появленіе лжеученій ставитъ передъ христіанами все новые и новые вопросы и вызываетъ все большее и большее развитіе богословской науки, отвергающей ложь и разрѣшающей волнующіе умы вопросы въ соотвѣтствіи съ древнимъ апостольскимъ ученіемъ. Отдѣльные богомудрые сыны Церкви, съ помощью Духа Святаго уразумѣвающіе тайны Божіи, совершаютъ эту работу, а Святая Непогрѣшимая Церковь исправляетъ у нихъ ошибки, отъ которыхъ, по несовершенству человѣческой природы, иногда бываютъ несвободны и праведники. Но только тотъ христіанинъ можетъ вершить такое великое дѣло, кто смиренъ сердцемъ и такъ слился съ Церковью, что подчиняетъ Ей всѣ свои мысли, заботясь о томъ, чтобы ничѣмъ не войти въ противорѣчіе съ уже принятымъ Ею ученіемъ. Это можно пояснить примѣромъ. Извѣстно, что при выведеніи математическихъ формулъ необходимо строго придерживаться аксіомъ и данныхъ теоремъ — иначе нарушается правильный логическій ходъ дѣйствій и получается абсурдъ. Также и въ богословіи. Только тотъ можетъ разрѣшать возникающіе недоумѣнные вопросы, кто твердо держится прежде раскрытыхъ истинъ. Седьмой Вселенскій Соборъ говорилъ о собраніи иконоборцевъ, назвавшемъ себя Седьмымъ Всел. Соборомъ: «Какимъ образомъ онъ седьмый, когда онъ не согласенъ съ шестью прежде него бывшими Святыми и Вселенскими Соборами. Что считается седьмымъ, то должно вытекать изъ того, что происходило раньше и составляло первыя числа счета» (Дѣян., стр. 432). Но если для рѣшенія сложныхъ математическихъ задачъ требуется не только знаніе аксіомъ, правилъ и теоремъ, но и привычка съ ними обращаться, если нужно еще, такъ сказать, сродниться съ математикой, то для уразумѣнія богословскихъ истинъ тѣмъ болѣе необходимо жить въ Церкви, быть Ея подлиннымъ, а не фиктивнымъ, только по имени, членомъ. Нужно еще и то, что не требуется для математика, — вести благочестивую христіанскую жизнь. Ибо нельзя познавать истины Божіи, будучи далекимъ отъ ихъ Источника — чистіи сердцемъ Бога узрятъ. Поэтому многое изъ того, что открывается такимъ подвижникамъ какъ, напримѣръ, преп. Исаакъ Сиріянинъ, не можетъ быть повѣдано намъ и нами понято. Развѣ можно разсказать слѣпому о красотѣ захода солнца?

Когда распространились лжеученія католиковъ и протестантовъ, православный міръ оказался бѣденъ богословами, которые могли бы убѣдительно ихъ обличать. Восточныя Цер/с. 27/кви находились подъ властью магометанъ и ихъ богословская наука была въ условіяхъ неблагопріятныхъ для ея развитія. Могущественная же Православная Россія не могла похвалиться самостоятельными богословскими трудами. Она была завидно бѣдна ересями, обычно вызывающими не только полемическое, но и положительное богословское творчество. Ей было достаточно изученія того, что уже было сказано Отцами Церкви.

Реформы Петра Великаго сблизили Россію съ Западомъ и надолго лишили ее самостоятельной образованности. Увы, общей участи не избѣжало и богословіе. Впрочемъ, и раньше Петра Перваго русскіе церковные писатели, воспитанные въ польскихъ коллегіяхъ, уже стали списывать свои книги у католиковъ и протестантовъ, отбрасывая лишь то, что очень явно противорѣчило православію, и оперируя католическими аргументами противъ протестантовъ и протестантскими противъ католиковъ. И долго еще черпались мысли изъ этого зараженнаго источника.

Нуженъ былъ человѣкъ рѣдкостно просвѣщенный, а вмѣстѣ съ тѣмъ подлинно живущій въ Церкви и чистый сердцемъ, чтобы возвыситься надъ плѣнившей умы западной схоластикой, чтобы обличить выросшія заблужденія и вернуть богословіе непосредственно къ благодатнымъ святоотеческимъ источникамъ. Такимъ человѣкомъ былъ Алексѣй Степановичъ Хомяковъ, предтеча того чистаго православнаго направленія богословской науки, которое нынѣ воплощено въ лицѣ Митрополита Антонія (Храповицкаго) и его учениковъ.

Уже вслѣдствіе этого одного жизнь и труды А. С. Хомякова заслуживаютъ того, чтобы быть извѣстными православнымъ людямъ. Но они должны быть близки и всѣмъ славянамъ, ибо Хомяковъ же пробудилъ и славянофильство, въ значительной мѣрѣ, приведшее къ тому, что русскій народъ вдохновился идеей освобожденія своихъ порабощенныхъ братьевъ. Скажемъ же нѣсколько словъ о значеніи Хомякова и въ дѣлѣ сформированія русскаго національнаго и славянскаго самосознанія.

При Великомъ Преобразователѣ Русской земли старые православные принципы и самобытные порядки стали замѣняться новыми, заимствованными у Западной Европы. Самое просвѣщеніе, носившее прежде церковный характеръ, замѣнялось западнымъ — неправославнымъ и раціоналистическимъ. Русское образованное общество было захвачено этой волной и нужна была война Россіи со всей Европой, чтобы подготовить /с. 28/ благопріятную почву для появленія и распространенія мысли, здраво, критически относящейся къ Западу и у себя находящей подлинныя и болѣе прочныя идейныя цѣнности. Возникло столкновеніе между западничествомъ и русскимъ православнымъ націонализмомъ, получившимъ не совсѣмъ правильное наименованіе — славянофильство. Но отрицая западничество, славянофилы одновременно обосновали и развили свои положенія, легшія въ основаніе позднѣйшихъ русскихъ націоналистическихъ теченій. Они же положили начало тому братскому движенію русскаго народа на помощь порабощеннымъ славянамъ, которое имъ принесло освобожденіе, а Россіи подарило годы жертвеннаго воодушевленія. Общепризнаннымъ основателемъ и идейнымъ главою славянофильства былъ А. С. Хомяковъ.

Я надѣюсь, что изъ сказаннаго выше видно уже, что я посвящаю настоящій очеркъ личности и дѣятельности А. С. Хомякова, потому что дѣйствительно очень велико его недооцѣненное значеніе для русской богословской и націоналистической мысли. Какъ съ полнымъ основаніемъ говоритъ проф. Флоренскій, «и правительство и интеллигенція въ Хомяковѣ именно видѣли источникъ или, по крайней мѣрѣ, очагъ новой идеи. На Хомякова именно направились и похвалы и порицанія... Всякій вопросъ о славянофилахъ и славянофильствѣ на три четверти, кажется, обращается въ вопросъ о Хомяковѣ и самая славянофильская группа мыслится какъ «Хомяковъ и другіе». Справедливо ли это? Полагаемъ, что да, даже и не предрѣшая сравнительнаго съ другими славянофилами превосходства Хомякова по талантливости, уму, образованности и убѣжденности. Хомяковъ былъ и остается идейнымъ центромъ и руководителемъ славянофильской мысли: онъ преимущественно изслѣдователь того священнаго центра, изъ котораго исходили и къ которому возвращались думы славянофиловъ — Православія, или, точнѣе, Церкви. Онъ наиболѣе послѣдовательно вглядывался въ себя: онъ настойчивѣе кого бы то ни было твердилъ о рѣшающемъ поворотѣ, который грозитъ міровоззрѣнію народа въ зависимости отъ неправаго отношенія къ Церкви и послѣдующемъ отселѣ историческомъ провалѣ. Славянофильство есть міровоззрѣніе, по замыслу своему непосредственно примыкающее къ Церкви, и Хомяковъ — центръ славянофильской группы, властитель славянофильскихъ думъ, вслѣдствіе того, что по общему смыслу и прямому признанію славянофиловъ, особенно старшихъ, Церковь, которою онъ въ /с. 29/ сущности занимался всю жизнь, есть центръ тварнаго бытія [2]. Между тѣмъ въ наукѣ не удѣляли достаточнаго вниманія личности Хомякова, если не считать обширнаго, но далеко не совершеннаго труда проф. Завитневича [3]. Благодаря этому почти никто не имѣетъ яснаго представленія о личности одного изъ значительнѣйшихъ русскихъ мыслителей. Мало того, не только біографія Хомякова мало кому извѣстна даже въ средѣ его почитателей, но и самыя сочиненія его недостаточно распространены. Болѣе счастливы были лишь стихи Хомякова, которые помѣщались почти въ каждой хрестоматіи.

Настоящій очеркъ не претендуетъ на восполненіе указаннаго пробѣла. Я хочу лишь воскресить передъ читателями общій обликъ Хомякова и познакомить ихъ съ главными чертами его творчества. Къ такому ограниченію рамокъ моего труда вынуждала меня и самая скудость матеріаловъ, которые могли быть мною раздобыты.

/с. 30/

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Алексѣй Степановичъ Хомяковъ родился въ Москвѣ 1-го мая 1804 г. Онъ происходилъ изъ стариннаго русскаго дворянскаго рода, насколько намъ извѣстно, безъ малѣйшей примѣси иностранной крови. У Хомяковыхъ сохранялись родовые разсказы, вещи и бумаги изъ временъ Царя Алексѣя Михайловича, Петра Первого, Императрицы Елизаветы Петровны. Въ архивѣ Хомякова были письма Тишайшаго Царя къ своему старшему подсокольничему Петру Семеновичу Хомякову. По свидѣтельству П. И. Бартенева, Алексѣй Степановичъ зналъ на перечетъ своихъ дѣдовъ лѣтъ на 200 вглубь старины. Т. о. Хомяковъ былъ воспитанъ въ семьѣ безупречно русской, притомъ просвѣщенной и очень благочестивой.

Въ особенности набожна была его мать Марья Алексѣевна (рожденная Кирѣевская), которая имѣла на сына большое вліяніе. По словамъ самого Алексѣя Степановича, «она была хорошій и благородный образчикъ вѣка Екатерининскаго. Всѣ, лучшіе, разумѣется, представители этого времени похожи на Суворовскихъ солдатъ. Что-то въ нихъ свидѣтельствовало о силѣ неистасканной, неподавленной и самоотверженной. Была какая-то привычка къ широкимъ горизонтамъ мысли, рѣдкая въ людяхъ времени позднѣйшаго. Матушка имѣла широкость нравственную и силу убѣжденій духовныхъ, которыя конечно не совсѣмъ принадлежали тому вѣку; но она имѣла отличительныя черты его: вѣру въ Россію и любовь къ ней. Для нея об/с. 31/щее дѣло было всегда и частнымъ ея дѣломъ. Она болѣла и сердцемъ радовалась за Россію гораздо больше, чѣмъ за своихъ близкихъ» [4]. Всѣ эти свойства въ полной мѣрѣ были унаслѣдованы Хомяковымъ. Отъ матери же воспринялъ онъ глубокую вѣру въ Бога и преданность православію. Эта преданность получила проявленіе еще въ раннемъ дѣтствѣ. Въ 1815 году Хомяковы переѣхали на жизнь въ Петербургъ, ибо московскій домъ ихъ сгорѣлъ. Новое мѣсто произвело на мальчиковъ Хомяковыхъ [5] странное впечатлѣніе; имъ показалось, что ихъ привезли въ языческій городъ, гдѣ ихъ будутъ заставлять перемѣнять вѣру, и братья рѣшили между собой, что не согласятся на это, что бы имъ ни угрожало.

Жизнь человѣка въ Церкви не полна, если у него нѣтъ чувства братской любви къ своимъ единовѣрцамъ. Вотъ почему такъ естественно, что у воспитаннаго въ благочестивой семьѣ Хомякова съ дѣтства уже замѣчается столь вообще свойственная русскимъ людямъ любовь и состраданіе къ порабощеннымъ православнымъ народамъ. 11-ти лѣтъ отъ роду, на переѣздѣ изъ имѣнія въ Петербургъ, встрѣчая на постоялыхъ дворахъ лубочныя изображенія Георгія Чернаго, Хомяковъ сказалъ своему старшему брату, что будетъ бунтовать славянъ, а семнадцати лѣтъ (т. е. въ 1821 г.) пытался бѣжать къ возставшимъ грекамъ. Любовь къ славянамъ еще укрѣпилась у Хомякова послѣ того, что онъ въ 1826 году объѣхалъ земли западныхъ славянъ съ цѣлью познакомиться съ ихъ бытомъ. «Нѣкоторые журналы, писалъ онъ позднѣе, называютъ насъ насмѣшливо славянофилами, именемъ составленнымъ на западный ладъ, но которое въ русскомъ переводѣ значило бы славянолюбцевъ. Я сo своей стороны готовъ принять это названіе и признаюсь охотно: люблю славянъ. Я не скажу, что я ихъ люблю потому, что въ ранней молодости за границами Россіи, принятый равнодушно какъ всякій путешественникъ въ земляхъ не славянскихъ, я былъ въ славянскихъ земляхъ принятъ какъ любимый родственникъ, посѣщающій свою семью, или потому что во время военное, проѣзжая по мѣстамъ, куда еще не доходило русское войско, я былъ привѣтствуемъ не только какъ вѣстникъ лучшаго будущаго, но какъ другъ и /с. 32/ братъ: или потому, что живучи въ ихъ деревняхъ, я нашелъ семейный бытъ своей родной земли; или потому что въ ихъ числѣ находится наиболѣе племенъ православныхъ, слѣдовательно связанныхъ съ нами единствомъ высшаго духовнаго начала: или даже потому что въ ихъ простыхъ нравахъ, особенно въ областяхъ православныхъ, таятся добродѣтели и дѣятельность жизни, которыя внушили любовь и благоговѣніе просвѣщеннымъ иностранцамъ, каковы Бланки и Буэ. Я этого не скажу, хотя тутъ было бы достаточно разумныхъ причинъ, но скажу одно: я ихъ люблю потому, что нѣтъ русскаго человѣка, который не сознавалъ бы своего братства со славяниномъ, особенно съ православнымъ славяниномъ» [6]. Побуждаемый этими чувствами, Хомяковъ добровольно принялъ участіе въ войнѣ съ турками въ 1828 году, для чего вступилъ въ ряды бѣлорусскаго гусарскаго полка [7]. На войнѣ, по свидѣтельству соратниковъ, Хомяковъ проявилъ блестящую холодную храбрость. Въ 1829 году, по заключеніи мира, онъ возвратился въ Москву прямо изъ Адріанополя, вышелъ въ отставку въ чинѣ штабсъ-ротмистра и съ той поры почти безвыходно жилъ въ Москвѣ и въ своихъ деревняхъ.

Образованіе А. С. Хомяковъ получилъ домашнее, но очень полное и разностороннее. Онъ съ дѣтства прекрасно изучилъ три новыхъ языка, латинскій, а позднѣе греческій. Живя въ Петербургѣ, онъ между прочимъ бралъ уроки у А. А. Жандра [8]. Въ Москвѣ его учителями были нѣкоторые профессора Московскаго Университета, какъ, напр., Щепкинъ, Мерзляковъ и другіе.

/с. 33/ Очень рано стали у Хомякова проявляться незаурядныя способности и критическій умъ. Разсказываютъ, что, будучи небольшимъ мальчикомъ, онъ нашелъ въ текстѣ папской буллы грамматическую ошибку. Побѣжавъ съ книгой къ своему учителю латинскаго языка аббату Боавину (Boivin), онъ указалъ на нее и спросилъ: «какъ же папа непогрѣшимъ, а дѣлаетъ ошибки»?

Блестящія способности къ наукамъ съ раннихъ же лѣтъ сопровождались у Хомякова и крупными поэтическими дарованіями. 15-ти лѣтъ написана имъ поэма «Вадимъ». Тогда же перевелъ онъ Тацитову «Германію» и оду Горація «Parens deorum cultor et infrequens», прославляющую божественное всемогущество, что, отчасти, является и показателемъ царившихъ въ немъ интересовъ. Въ 1821 году, т. е. семнадцати лѣтъ, Хомяковъ выдержалъ при Московскомъ Университетѣ испытаніе на кандидата математическихъ наукъ. Въ это же время, по словамъ одного изъ его біографовъ, Лясковскаго [9], вокругъ Хомякова собирается кружокъ молодыхъ друзей: Веневитинова, И. В. Кирѣевскаго, Кошелева, Муханова. «Кружокъ прилежно занимается нѣмецкой философіей. Всѣ друзья Хомякова были ея сторонниками. Но Хомяковъ не уступалъ имъ своего строго православнаго и русскаго образа мыслей. Нѣсколько позднѣе Хомяковъ познакомился съ Петромъ Васильевичемъ Кирѣевскимъ — человѣкомъ его склада мыслей. Хомяковъ его очень любилъ и называлъ великимъ печальникомъ за русскую землю».

Свѣдѣнія о молодости Хомякова очень ограничены. Тѣмъ болѣе цѣнно то, что мы находимъ о немъ въ запискахъ Д. Н. Свербѣева. Разсказывая о своемъ Парижскомъ времяпрепровожденіи въ 1826 г., онъ дѣлаетъ значительный штрихъ въ обликѣ Хомякова. «По утрамъ охотно болтался, говоритъ о себѣ Свербѣевъ, съ многоглаголивымъ Хомяковымъ, своеобразнымъ юношей, который и тогда уже, самъ того не подозрѣвая, пророчилъ Россіи въ себѣ геніальнаго человѣка. Въ это время читалъ съ, нимъ отрывки изъ второй его всѣми забытой трагедіи «Дмитрій Самозванецъ». Его первая трагедія называлась «Ермакъ». Обѣ были слишкомъ растянуты, но въ обѣихъ было много мысли и поэзіи. Въ то же время бралъ онъ уроки живописи маслянными красками и рисовалъ съ моделей, нерѣдко /с. 34/ съ натурщицъ, что очень изумляло меня, знавшаго дѣвственную чистоту его нравовъ, а ему тогда едва ли было и 20 лѣтъ отъ роду. Впрочемъ, ничѣмъ необоримая сила его характера выражалась и строгимъ соблюденіемъ отеческихъ и православныхъ преданій. Пріѣхавъ въ Парижъ въ началѣ нашего Великаго Поста, я, какъ очевидецъ, свидѣтельствую передъ будущими его біографами, какъ строго этотъ двадцатилѣтній юноша соблюдалъ въ шумномъ Парижѣ нашъ постъ, во все продолженіе котораго онъ рѣшительно ничего не ѣлъ молочнаго, ни даже рыбнаго, а жившіе съ нимъ Шатиловъ и Голохвастовъ сказывали, что онъ не разрѣшалъ себѣ скоромнаго въ обычное время и по средамъ и по пятницамъ» [10]. О такомъ, же строгомъ соблюденіи постовъ Хомяковымъ въ теченіе всей его жизни упоминаетъ и Ю. Ѳ. Самаринъ, дающій при томъ глубоко правильное объясненіе его побужденій. «Хомяковъ всю жизнь свою въ Петербургѣ, на службѣ, въ Конногвардейскомъ полку, въ походѣ, за границею, въ Парижѣ, у себя дома, въ гостяхъ, строго соблюдалъ всѣ посты. Почему? — По той же самой причинѣ; потому что такъ дѣлаютъ всѣ, то есть всѣ тѣ, которые для него были свои; потому что ему не могло придти на умъ нарушеніемъ обычая выдѣлиться изъ общества, называемаго Церковью; потому, наконецъ, что его радовала мысль, что съ нимъ въ одинъ день и часъ, все его общество, то есть весь Православный міръ, загавливался, поминая одно и то же событіе, общую радость или общую скорбь. Разумѣется большинство смотрѣло на это иначе и пожимало плечами. Когда надъ нимъ смѣялись, онъ отсмѣивался; но онъ серьезно досадовалъ, когда люди благонамѣренные и непостящіеся благосклонно заявляли ему, что имъ пріятно видѣть такую привязанность къ добрымъ преданіямъ, которыми, хоть отчасти, поддерживается общественное благоустройство; досадовалъ онъ потому, что дѣйствительно, съ его стороны, не было въ этомъ никакого подвига, ни заслуги: онъ поступалъ такъ, потому что не могъ иначе, а не могъ опять таки потому, что онъ не относился къ Церкви, а просто въ ней жилъ» [11].

Міровоззрѣніе Хомякова сложилось весьма рано и съ теченіемъ времени не мѣнялось, а только развивалось. Именно благодаря этому онъ имѣлъ такое большее вліяніе на людей /с. 35/ близко съ нимъ соприкасавшихся. Вотъ что говоритъ И. С. Аксаковъ о Хомяковѣ и его вліяніи на такихъ незаурядныхъ людей, какъ K. С. Аксаковъ и Ю. Ѳ. Самаринъ: «Въ обществѣ, въ которомъ они появились вмѣстѣ въ 1840 г., встрѣтили они Хомякова и эта встрѣча была рѣшающимъ событіемъ въ ихъ жизни. Онъ превосходилъ ихъ не только зрѣлостью лѣтъ, опытомъ жизни и универсальностью знанія, но и удивительнымъ гармоническимъ сочетаніемъ ихъ обѣихъ натуръ. Въ немъ поэтъ не мѣшалъ философу и философъ не смущалъ поэта; синтезъ вѣры и анализъ науки уживались вмѣстѣ, не нарушая правъ другъ друга; напротивъ, въ безусловной, живой полнотѣ своихъ правъ, безъ борьбы и противорѣчій, но свободно и вполнѣ примиренные. Онъ не только не боялся, но признавалъ обязанностью мужественной вѣры спускаться въ самыя глубочайшія глубины скепсиса и выносилъ оттуда свою вѣру во всей ея цѣльности и ясной, свободной, какой-то дѣтской простотѣ. Онъ презиралъ вѣру робкую, почіющую на бездѣйствіи мысли и опасающуюся анализа науки. Онъ требовалъ лишь, чтобы этотъ анализъ былъ доведенъ до конца. Когда и какъ совершился въ немъ этотъ духовный процессъ, рѣшительно неизвѣстно; въ самомъ началѣ 30-хъ годовъ, когда его другъ Кирѣевскій издавалъ «Европейца», міровоззрѣніе Хомякова было въ главныхъ своихъ основаніяхъ положительно то же что въ 1860 г., въ годъ его смерти. Всегда общительный, неутомимый посѣтитель всѣхъ интеллигентныхъ сборищъ, онъ, однако, не былъ проповѣдникомъ и, строго говоря, до встрѣчи съ Самаринымъ и K. С. Аксаковымъ оставался почти одинокимъ. Онъ никогда никому не навязывалъ своей «вѣры» и никогда не выставлялъ ее въ себѣ напоказъ, какъ ни била она въ немъ жизненнымъ ключемъ, а занимался діалектическими спорами: то съ отрицающими вѣру раціоналистами, то съ мнимовѣрующими и съ изувѣрствующими, обличая первыхъ путемъ логики, а вторыхъ въ неосновательности ихъ основаній вѣры, въ ихъ внутреннемъ противорѣчіи» [12].

Лѣтомъ 1836 года, Хомяковъ женился на Екатеринѣ Михайловнѣ Языковой, сестрѣ извѣстнаго поэта H. М. Языкова. Такой смолоду благочестивый человѣкъ, какъ Хомяковъ, не могъ, конечно, иначе какъ серьезно смотрѣть на отношенія къ /с. 36/ женщинѣ. Онъ искалъ въ бракѣ осуществленія высокаго и чистаго идеала. А такъ какъ выборъ его во всѣхъ отношеніяхъ былъ удаченъ, вполнѣ естественно, что бракъ Хомякова былъ исключительно счастливымъ. Онъ писалъ Пальмеру, что какъ самъ онъ, такъ и жена его считали свою супружескую жизнь высшей степенью человѣческаго счастья и благодарили Бога за это счастье [13].

Вскорѣ послѣ женитьбы Хомякова въ его домѣ поселился родной племянникъ его жены Дмитрій Александровичъ Валуевъ. Это былъ чрезвычайно даровитый юноша. «Умъ его, писалъ Хомяковъ Вильямсу, развился конечно подъ моимъ руководствомъ, но онъ ничего не утратилъ изъ той независимости и своеобразности мысли, которыя однѣ придаютъ умственнымъ способностямъ силу и значеніе. Развитіе его было такъ быстро, въ немъ было столько природной зрѣлости, такая твердость характера, что между нами скоро установилось равенство, при которомъ исчезаетъ всякое различіе между учителемъ и ученикомъ. Онъ былъ для меня въ то же время и братомъ и сыномъ. Даже въ послѣдніе годы онъ своею неусыпною дѣятельностью, своимъ глубокимъ сознаніемъ христіанскихъ обязанностей, сильнѣе на меня дѣйствовалъ, чѣмъ когда-либо я на него» [14]. Значеніе Валуева, собственное творчество котораго пресѣклось, не успѣвъ развиться, заключается именно въ томъ, что онъ побуждалъ къ творчеству своихъ друзей и въ частности Хомякова. Отличаясь самъ кипучей энергіей и предаваясь ученымъ занятіямъ съ жаромъ, сведшимъ его въ могилу, Валуевъ никому изъ талантливыхъ друзей своихъ не давалъ покоя, заставляя каждаго дѣлать свое дѣло. «Когда онъ умеръ, пишетъ К. А. Коссовичъ, помню, что очень мѣтко у Языкова выразился о немъ одинъ изъ его друзей: «Не стало теперь у насъ нашего часовщика, который насъ, все равно, что часы, постоянно приводилъ въ дѣйствіе» [15]. Не давалъ покоя Валуевъ и Хомякову, который называлъ время, проведенное съ Валуевымъ, самымъ дѣятельнымъ въ своей жизни. Въ частности онъ совмѣстно съ женой Хомякова и другими его друзьями побудилъ его писать «Записки о всемірной исторіи», съ легкой руки Гоголя, прозванныя «Семирами/с. 37/дой» [16]. Ранняя смерть Валуева не только опечалила, но и повліяла на здоровье Хомякова, писавшаго по поводу нея Пальмеру, что это самое ужасное горе, какое онъ могъ когда-либо испытать [17]. Богу угодно было, чтобы черезъ семь лѣтъ его посѣтило еще большее горе — кончина жены.

Это горестное событіе послужило поводомъ для дошедшаго до насъ замѣчательнаго разговора Хомякова съ Ю. Ѳ. Самаринымъ. Хомяковъ, обычно никого не посвящавшій въ свои внутреннія переживанія, на этотъ разъ пріоткрылъ скрывавшую ихъ завѣсу передъ своимъ другомъ, который записалъ слова своего старшаго друга и учителя. Эта запись въ видѣ «Отрывка изъ записокъ Ю. Ѳ. Самарина» сообщена баронессою Э. Ѳ. Раденъ и доставлена О. А. Новиковой въ редакцію «Татевскаго Сборника». По справедливому замѣчанію Флоренскаго, запись Самарина по своему удѣльному вѣсу стоитъ цѣлыхъ книгъ о Хомяковѣ. Такъ какъ она мало кому извѣстна и не была использована ни однимъ изъ біографовъ Хомякова, кромѣ Флоренскаго, приведшаго ее въ числѣ матеріаловъ, пропущенныхъ Завитневичемъ, я думаю, будетъ не лишне привести ее цѣликомъ: ...«Хомяковъ понималъ христіанское откровеніе, какъ живую, непрерывную рѣчь Божію, непосредственно обращенную къ личному сознанію каждаго человѣка, и вслушивался въ нее съ напряженнымъ вниманіемъ. Наши разговоры нерѣдко касались этой темы по поводу общаго вопроса о значеніи Промысла въ исторіи человѣчества, народа или отдѣльнаго лица, но онъ никогда не вводилъ меня въ область собственныхъ внутреннихъ ощущеній. Одинъ /с. 38/ только разъ дано было проникнуть въ тайное этой непрерывной бесѣды его съ Богомъ. Разговоръ этотъ такъ глубоко врѣзался въ мою память, что я могу повторить его почти отъ слова до слова».

«Узнавъ о кончинѣ Екатерины Михайловны, я взялъ отпускъ и, пріѣхавъ въ Москву, поспѣшилъ къ нему. Когда я вошелъ въ его кабинетъ, онъ всталъ, взялъ меня за обѣ руки и нѣсколько времени не могъ произнести ни одного слова. Скоро, однако, онъ овладѣлъ собою и разсказалъ мнѣ подробно весь ходъ болѣзни и лѣченія. Смыслъ его разсказа былъ тотъ, что Екатерина Михайловна скончалась вопреки всѣмъ вѣроятностямъ вслѣдствіе необходимаго стеченія обстоятельствъ: онъ самъ понималъ ясно корень болѣзни и, зная твердо какія средства должны были помочь [18] вопреки своей обычной рѣшительности, усумнился употребить ихъ. Два доктора, не узнавъ болѣзни, которой признаки по его словамъ были очевидны, впали въ глубокую ошибку и превратнымъ лѣченіемъ произвели болѣзнь новую, истощивъ сперва всѣ силы организма. Онъ все это видѣлъ и уступилъ имъ и т. д... Выслушавъ его, я замѣтилъ, что все это кажется ему очевиднымъ теперь, потому, что несчастный исходъ болѣзни оправдалъ его опасенія и вмѣстѣ съ тѣмъ изгладилъ изъ памяти всѣ остальные признаки, на которыхъ онъ самъ, вѣроятно, основывалъ надежду на выздоровленіе. Я прибавилъ, что воспроизводя теперь по своему и въ обратномъ порядкѣ послѣдствій къ причинамъ весь ходъ болѣзни, онъ только подвергаетъ себя безплодному терзанію. Тутъ онъ остановилъ меня, взявъ меня за руку: «Вы меня не поняли: я вовсе не хотѣлъ сказать, что легко было спасти ее. Напротивъ, я вижу съ сокрушительной ясностью, что она должна была умереть для меня, именно потому, что не было причины умереть. Ударъ былъ направленъ не на нее, а на меня. Я знаю, что ей теперь лучше, чѣмъ здѣсь, да я-то забывался въ полнотѣ своего счастья. Первымъ ударомъ я пренебрегъ; второй такой, что его забыть нельзя». Голосъ его задрожалъ, и онъ опустилъ голову; черезъ нѣсколько минутъ онъ продолжалъ: «Я хочу вамъ разсказать, что со мной было. Тому назадъ нѣсколько лѣтъ я пришелъ домой изъ церкви послѣ причастія и, развернувъ евангеліе отъ, Іоанна, я напалъ на послѣднюю бесѣду Спасителя съ учениками, послѣ Тайной /с. 39/ Вечери. По мѣрѣ того, какъ я читалъ, эти слова, изъ которыхъ льетъ живымъ ключемъ струя безграничной любви, доходили до меня все сильнѣе и сильнѣе, какъ будто кто-то произносилъ ихъ рядомъ со мною. Дойдя до словъ «вы друзи Мои есте», я пересталъ читать и долго вслушивался въ нихъ. Они проникли меня насквозь. На этомъ я заснулъ. На душѣ сдѣлалось необыкновенно легко и свѣтло. Какая-то сила подымала меня все выше и выше, потоки свѣта лились сверху и обдавали меня: я чувствовалъ, что скоро раздастся голосъ. Трепетъ проникалъ по всѣмъ жиламъ. Но въ одну минуту все прекратилось; я не могу передать вамъ, что со мной сдѣлалось. Это было не привидѣніе, а какая-то темная непроницаемая завѣса, которая вдругъ опустилась передо мной и разлучила меня съ областью свѣта. Что на ней было, я не могъ разобрать: но въ то же мгновенье какимъ-то вихремъ пронеслись въ моей памяти всѣ праздныя минуты моей жизни, всѣ мои безплодные разговоры, мое суетное тщеславіе, моя лѣнь, мои привязанности къ житейскимъ дрязгамъ. Чего тутъ не было! Знакомыя лица, съ которыми Богъ знаетъ почему сходился и расходился, вкусные обѣды, карты, билліардная игра, множество такихъ вещей, о которыхъ, повидимому, никогда я не думаю, и которыми, казалось мнѣ, я нисколько не дорожу. Все это вмѣстѣ слилось въ какую-то безобразную массу, налегло на грудь и придавило меня къ землѣ. Я проснулся съ чувствомъ сокрушительнаго стыда. Въ первый разъ почувствовалъ я себя съ головы до ногъ рабомъ жизненной суеты. Помните, въ отрывкахъ, кажется, Іоанна Лѣствичника эти слова: «Блаженъ, кто видѣлъ ангела; сто кратъ блаженнѣе, кто видѣлъ самого себя». Долго я не могъ оправиться отъ этого урока, но потомъ жизнь взяла свое. Трудно было не забыться въ той полнотѣ невозмутимаго счастья, которымъ я пользовался. Вы не можете понять, что значитъ эта жизнь вдвоемъ, Вы слишкомъ молоды, чтобы оцѣнить ее». Тутъ онъ остановился и нѣсколько времени молчалъ, потомъ прибавилъ: «Наканунѣ ея кончины, когда уже доктора повѣсили головы, и не оставалось никакой надежды на спасеніе, я бросился на колѣни передъ образомъ въ состояніи близкомъ къ изступленію, и сталъ не то, что молиться, а испрашивать ее отъ Бога. Мы всѣ повторяемъ, что молитва всесильна, но сами не знаемъ ея силы, потому, что рѣдко случается молиться всей душой. Я почувствовалъ такую силу молитвы, которая могла бы растопитъ все, что кажется твердымъ и непроходимымъ препятствіемъ: я почувствовалъ, /с. 40/ что Божіе всемогущество, какъ будто вызванное мною, идетъ навстрѣчу моей молитвѣ, и что жизнь жены можетъ быть мнѣ дана. Въ эту минуту черная завѣса опять на меня спустилась, повторилось то, что уже было со мною въ первый разъ, и моя безсильная молитва упала на землю. Теперь вся прелесть жизни для меня утрачена. Радоваться жизни я не могу. Радость мнѣ была доступна только черезъ нее, какъ то, что утѣшало, меня, отражалось на ея лицѣ. Остается исполнить мой урокъ. Теперь, благодаря Богу, не нужно будетъ самому себѣ напоминать о смерти, она пойдетъ со мной неразлучно до конца».

«Я записалъ, — продолжаетъ Самаринъ — этотъ разсказъ отъ слова до слова, какъ онъ сохранился въ моей памяти; но, перечитавъ его, я чувствую, что не въ состояніи передать того спокойно сосредоточеннаго тона, которымъ онъ говорилъ со мною. Слова его произвели на меня глубокое впечатлѣніе именно потому, что именно въ немъ одномъ нельзя было предположить ни тѣни самообольщенія. Не было въ мірѣ человѣка, которому до такой степени было противно и несвойственно увлекаться собственными ощущеніями и уступить ясность сознанія нервическому раздраженію. Внутренняя жизнь его отличалась трезвостію, — это была преобладающая черта его благочестія. Онъ даже боялся умиленія, зная, что человѣкъ слишкомъ склоненъ вмѣнять себѣ въ заслугу каждое земное чувство, каждую пролитую слезу; и когда умиленіе на него находило, онъ нарочно самъ себя обливалъ струей холодной насмѣшки, чтобы не давать душѣ своей испариться въ безплодныхъ порывахъ и всѣ силы ея опять направить на дѣла. Что съ нимъ дѣйствительно совершалось все, что онъ мнѣ разсказалъ, что въ эти минуты его жизни самопознаніе его озарилось откровеніемъ свыше, — въ этомъ я такъ же увѣренъ, какъ и въ томъ, что он сидѣлъ противъ меня, что онъ, а не кто другой говорилъ со мною».

«Вся послѣдующая жизнь его объясняется этимъ разсказомъ. Кончина Е. М. произвела въ немъ рѣшительный переломъ. Даже тѣ, которые не знали его очень близко, могли замѣтить, что съ сей минуты у него остыла способность увлекаться чѣмъ бы то ни было, что прямо не относилось къ его призванію. Онъ уже не давалъ себѣ воли ни въ чемъ. Повидимому, онъ сохранялъ свою прежнюю веселость и общительность, но память о женѣ и мысль о смерти не покидали его. Сколько разъ я замѣчалъ по выраженію его лица, какъ мысль эта перебивала веселую струю его добродушнаго смѣха. /с. 41/ Жизнь его раздвоилась. Днемъ онъ работалъ, читалъ, говорилъ, занимался своими дѣлами, отдавался каждому, кому до него было дѣло. Но когда наступала ночь и вокругъ него все улегалось и умолкало, начиналась для него другая пора. Тутъ подымались воспоминанія о прежнихъ свѣтлыхъ и счастливыхъ годахъ его жизни, воскресалъ передъ нимъ образъ его покойной жены, и только въ эти минуты полнаго уединенія давалъ онъ волю сдержанной тоскѣ».

«Разъ я жилъ у него въ Ивановскомъ. Къ нему съѣхалось нѣсколько человѣкъ гостей, такъ что всѣ комнаты были заняты и онъ перенесъ мою постель къ себѣ. Послѣ ужина, послѣ долгихъ разговоровъ, оживленныхъ его неистощимою веселостью, мы улеглись, погасили свѣчи, и я заснулъ. Далеко за полночь я проснулся отъ какого-то говора въ комнатѣ. Утренняя заря едва-едва освѣщала ее. Не шевелясь и не подавая голоса, я началъ всматриваться и вслушиваться. Онъ стоялъ на колѣняхъ передъ походной своей иконой, руки были сложены крестомъ на подушкѣ стула, голова покоилась на рукахъ. До слуха моего доходили сдержанныя рыданія. Это продолжалось до утра. Разумѣется, я притворился спящимъ. На другой день онъ вышелъ къ намъ веселый, бодрый, съ обычнымъ, добродушнымъ своимъ смѣхомъ».

«Отъ человѣка, всюду его сопровождавшаго, я слышалъ, что это повторялось почти каждую ночь» [19].

Къ приведенному разсказу Ю. Ѳ. Самарина прибавлю слѣдующее сообщеніе П. И. Бартенева. «Въ генералъ-губернаторство графа Закревскаго велѣно было дворникамъ поочередно ходить въ пересыльное помѣщеніе преступниковъ, ссылаемыхъ въ Сибирь, въ подмогу сторожившимъ ихъ. Дворникъ Хомякова, возвратившись домой, разсказывалъ, что двое ссыльныхъ вспоминали при немъ о своихъ подвигахъ и говорили, что они были задержаны подъ Тулою, намѣреваясь ограбить господскую усадьбу. Съ наступленіемъ ночи, они засѣли въ кустахъ и дожидались, чтобы въ барскомъ домѣ потухли огни. Долго ждали они, но въ одной комнатѣ все горѣла свѣча; они подошли ближе и въ окно увидѣли, что кто-то на колѣняхъ молится и молился онъ до разсвѣта, пока ихъ не схватили про/с. 42/снувшіеся люди. Баринъ нашъ спасся молитвой отъ ограбленія, говорила Хомяковская дворня» [20].

О томъ, что кончина жены вызвала какой-то переломъ во внутренней жизни Хомякова, можно найти свидѣтельство и въ его письмахъ къ Пальмеру: «Жизнь моя, любезный другъ, измѣнилась въ конецъ. Праздникъ и свѣтъ солнечный исчезли; ничего не осталось мнѣ кромѣ труда и утомленія. Сама жизнь не имѣла бы отнынѣ для меня цѣны, если бы не оставалось на мнѣ обязанностей» [21].

Итакъ, при внутреннемъ переломѣ, внѣшне жизнь Хомякова со смертью жены почти не измѣнилась. Онъ находилъ себѣ утѣшеніе не только въ усердной молитвѣ, во и въ продолженіи дѣятельности, которую окончательно осозналъ своимъ долгомъ и которую такъ поощряла его покойная супруга. Попрежнему предавался онъ разговорамъ съ многочисленными друзьями и знакомыми, попрежнему предавался научнымъ и публицистическимъ трудамъ, попрежнему занимался хозяйствомъ. Ниже я скажу нѣсколько словъ о разнообразіи занятій Хомякова, а покуда немного остановлюсь на его хозяйничаньи, прибавляющемъ нѣсколько штриховъ къ его характеристикѣ.

Хозяйство при Хомяковѣ было неразрывно связано съ крѣпостнымъ владѣніемъ крестьянами, являвшимися для многихъ помѣщиковъ большимъ соблазномъ. Кто не знаетъ, къ какимъ злоупотребленіямъ своею властью часто приводило крѣпостничество даже людей по существу вовсе не злыхъ? Наоборотъ, въ домѣ Хомяковыхъ царило очень доброе отношеніе къ крѣпостнымъ, вызывавшее съ ихъ стороны заслуженную любовь, отзвуки которой доходили и до нашего поколѣнія.

Хомяковъ въ крѣпостномъ правѣ видѣлъ большое зло не только для крестьянъ, но и для самихъ помѣщиковъ. Ю. Ѳ. Самаринъ приводитъ слѣдующую выдержку изъ письма Ал. Степ.: «Обращеніе съ людьми; которыхъ нравственный судъ до насъ не доходитъ, пріучаетъ насъ жить спустя рукава; а внутреннее, хотя и затаенное сознаніе нашей неправды передъ /с. 43/ ними лишаетъ насъ всякой свободы суда надъ равными. Есть какая-то всеобщая стачка не проговариваться о томъ, что у всѣхъ на умѣ и на сердцѣ. Отсюда: застой мысли, дряблость воли, безплодность нашего негодованія, и это разсчетливое отношеніе къ добру и злу, которое выноситъ все, кромѣ искренняго слова, затрагивающаго совѣсть» [22]. Вполнѣ понятно, что Хомяковъ, при такихъ взглядахъ, не могъ остаться молчаливымъ зрителемъ подготовки освобожденія крестьянъ. Онъ писалъ статьи, посвященныя этому вопросу, и представилъ въ Комиссію по вопросу объ освобожденіи крестьянъ записку, въ которой доказывалъ необходимость полнаго ихъ раскрѣпощенія и предоставленія имъ земли въ собственность посредствомъ выкупа [23]. Ходили слухи, что онъ будетъ выбранъ, въ эту Комиссію, что однако не состоялось [24]. Само собою разумѣется, что это нимало не ослабило интереса его къ подготовлявшейся реформѣ. Не ограничиваясь устнымъ и письменнымъ выраженіемъ своихъ взглядовъ, Хомяковъ, будучи владѣльцемъ нѣсколькихъ населенныхъ имѣній въ разныхъ губерніяхъ, осуществлялъ, ихъ и на практикѣ. Онъ сразу поставилъ себя въ непосредственныя отношенія съ крестьянами и постепенно отмѣнялъ въ своихъ имѣніяхъ барщину, переводя крестьянъ на оброкъ. По словамъ Ю. Ѳ. Самарина, «онъ взялся за это дѣло не сгоряча, не подъ вліяніемъ досады на хлопоты и непріятности, сопряженныя съ отбываніемъ барщины, но обдумавъ зрѣло всѣ послѣдствія, и не скрывая отъ себя трудностей, которыя онъ долженъ былъ встрѣтить. Ему хотѣлось, во-первыхъ, чтобы новый задуманный имъ порядокъ осуществился не въ силу помѣщичьяго полноправія, а по обоюдному соглашенію съ крестьянами, и, во-вторыхъ, чтобы этотъ порядокъ оправдался въ своихъ послѣдствіяхъ не какъ милость, на которую нѣтъ ни образца ни мѣры, а какъ вѣрный разсчетъ, выгодный для крестьянъ и вовсе не разорительный для помѣщика» [25]. Новый порядокъ былъ установленъ послѣ длительныхъ переговоровъ съ крестьянами, а по окончательномъ утвержденіи всѣхъ статей положено было, въ спорныхъ случаяхъ, обращаться къ третейскому суду. Ко времени смерти /с. 44/ Хомякова, во всѣхъ, или почти всѣхъ, его имѣніяхъ крестьяне были такимъ образомъ переведены на оброкъ.

Занятія Хомякова отличались исключительнымъ разнообразіемъ. Не было, кажется, такихъ отраслей знанія, которыя бы его не интересовали. Онъ представлялъ собою рѣдкое явленіе подлиниаго энциклопедиста. Въ одномъ сатирическомъ стихотвореніи о немъ говорится, что онъ:

«Поэтъ, механикъ и ѳеологъ,
Врачъ, живописецъ и филологъ,
Общины Русской публицистъ» [26].

Но то же самое, съ чистой совѣстью, можетъ повторить и не сочинитель сатиры, а добросовѣстный біографъ. Хомяковъ, конечно, не былъ въ полномъ смыслѣ слова спеціалистомъ во всѣхъ наукахъ, но онъ былъ далекъ и отъ диллетантизма, и, вникая въ самую суть всего, къ чему прикасался его богатый умъ, ни въ одной отрасли знаній не терялъ самостоятельности. Почти во всемъ онъ былъ, какъ кто-то назвалъ его, «начинателемъ». Въ особенности это можно сказать про его богословскіе, филологическіе [27] и историческіе труды. Но, кромѣ того, онъ не бросалъ занятій математикой, архитектурой, живописью; посылаетъ машину своего изобрѣтенія на Лондонскую выставку; лѣчитъ гомеопатіей и изобрѣтаетъ лѣкарство отъ холеры; сочиняетъ усовершенствованное ружье; предлагаетъ новые способы винокуренія и сахароваренія; скачетъ по полямъ съ борзыми собаками и описываетъ достоинства и недостатки разныхъ породъ собакъ и лошадей; беретъ первые призы за стрѣльбу и за то, что первый переплылъ Женевское озеро...

Такая разносторонность возможна только при особомъ энциклопедическомъ умѣ, разнообразныхъ способностяхъ и совершенно исключительной памяти. Въ этомъ отношеніи Хомяковъ представляетъ собою удивительное явленіе. Читалъ /с. 45/ онъ необыкновенно быстро, но запоминалъ прочитанное настолько хорошо, что могъ приводить цитаты, не заглядывая въ книги. А. И. Кошелевъ разсказываетъ, что однажды Хомяковъ взялъ у него на ночь четыре книги и затѣмъ вернулъ. Кошелевъ, прочитавъ ихъ черезъ мѣсяцъ, полюбопытствовалъ узнать, насколько Хомяков ознакомился съ его книгами, и къ изумленію своему увидѣлъ, что тотъ лучше усвоилъ себѣ содержаніе ихъ въ одну ночь, чѣмъ самъ онъ въ цѣлый мѣсяцъ [28]. Провѣрялъ память Хомякова и И. В. Кирѣевскій. Слыша отъ него ссылку на рѣдкую книгу, Кирѣевскій шутя сказалъ ему, что онъ ссылается на книгу, которую нельзя достать. Но Хомяковъ опредѣленно указывалъ 2-3 страницы, гдѣ слѣдовало искать эту выдержку. Рѣшено было съѣздить въ библіотеку Троицкой Лавры, гдѣ книга находилась, и провѣрить, кто правъ. Цитата была найдена [29]. Особенно ярко свидѣтельствуетъ объ удивительной памяти Хомякова его «Сравненіе Русскихъ словъ съ Санскритскими», вышедшее въ IV томѣ Извѣстій II Отдѣленія Академіи Наукъ. Вотъ что писалъ Хомяковъ Гильфердингу, доставляя ему этотъ трудъ: «Посылаю вамъ трудъ свой, о которомъ я уже говорилъ вамъ въ Москвѣ. Совершенъ онъ при всѣхъ возможныхъ препятствіяхъ и вдали отъ всѣхъ возможныхъ пособій, частью въ деревнѣ, частью на почтовыхъ станціяхъ и на заводѣ между фабричныхъ работъ. Сравнилъ я слишкомъ тысячу словъ Санскритскихъ съ Русскими, предпочитая вообще формы болѣе развитыя первообразнымъ, для дальнѣйшаго показанія сродства этихъ двухъ языковъ, и удерживая только сходства самыя разительныя, за исключеніемъ сомнительныхъ или даже несомнѣнныхъ, но требующихъ въ читателѣ большаго знакомства съ перерожденіемъ звуковъ» [30]. Много ли трудовъ этого рода написано при такихъ условіяхъ? Много ли профессіоналовъ филологовъ, которые взялись бы писать его иначе, какъ въ своемъ кабинетѣ, окруженные многочисленными пособіями? Думаю, что едва ли найдется и одинъ, особенно если принять во вниманіе, что умъ Хомякова былъ занятъ не однимъ Санскритскимъ языкомъ, а самыми разнообразными интересами. Удовлетворяя ихъ, Хомяковъ прочитывалъ массу книгъ, пользуясь преимущественно своей библіотекой, которую все время /с. 46/ пополнялъ. Завитневичъ сообщаетъ, что за одинъ годъ имъ было выписано книгъ на 10.000 рублей [31].

Многосторонность Хомякова не ограничивалась областями знанія. Онъ былъ не только ученымъ энциклопедистомъ, но и поэтомъ. Именно какъ поэтъ онъ, пожалуй, болѣе всего и извѣстенъ нашему обществу. Поэтическое творчество было однимъ изъ видовъ его служенія Богу. Вотъ почему, помимо красоты формы, почти всѣ стихи Хомякова отличаются глубокой содержательностью. «Безъ притворнаго смиренія, — говоритъ онъ самъ, — я знаю, что стихи мои, когда хороши, держатся мыслью, т. е. прозаторъ вездѣ проглядываетъ и, слѣдовательно, долженъ наконецъ задушить стихотворца» [32]. Конечно, преувеличеніе значенія «прозатора» нужно отнести къ проявленіямъ авторской скромности. Хомяковъ, особенно въ послѣдніе годы своей жизни, былъ просто слишкомъ преисполненъ мысли, чтобы писать хоть что-нибудь безъ серьезнаго внутренняго содержанія. Глубокая осмысленность его стиховъ естественно вытекаетъ изъ того высокаго мнѣнія, которое у него было о поэтическмъ дарѣ и налагаемомъ имъ долгѣ. Поэтическій даръ для него не простая способность писать стихи, но есть даръ въ извѣстномъ смыслѣ пророческій. Въ стихотвореніи «Сонъ» Хомяковъ говоритъ:

«Я видѣлъ сонъ, что будто я пѣвецъ,
И что пѣвецъ пречудное явленье,
И что въ пѣвцѣ на все свое творенье
Всевышній положилъ вѣнецъ».

Нѣтъ сомнѣнія, что Хомяковъ былъ посѣщаемъ истиннымъ поэтическимъ вдохновеніемъ и бережно къ нему относился, какъ къ дару, налагающему на него отвѣтственность передъ Богомъ.

Въ стихахъ Хомякова ясно чувствуется его глубокая вѣра въ Бога и пониманіе совершенной красоты созданнаго Имъ міра. Особенно замѣчательно по своей поэтичности и глубинѣ стихотвореніе «Звѣзды». «Въ этомъ стихотвореніи какъ будто отразился самъ Хомяковъ, — говоритъ одинъ изъ комментаторовъ, — съ одной стороны какъ вѣрующій мыслитель, погруженный въ созерцаніе неизслѣдимыхъ глубинъ Евангельской истины, а съ другой, какъ человѣкъ, посвящавшій своей /с. 47/ усиленной умственной работѣ цѣлыя ночи напролетъ; и это не иногда, не часто даже, а постоянно, безпрерывно. Ночь была для Хомякова временемъ самоуглубленія... Онъ никогда не отходилъ ко сну ранѣе пятаго часа по полуночи. Ночь для него была тѣмъ, чѣмъ она являлась вдохновенному пѣснопѣвцу: «Ночь не свѣтла невѣрнымъ, Христе; вѣрнымъ же просвѣщеніе въ сладости словесъ Твоихъ». Оттого Хомяковъ такъ часто воспѣвалъ ночь въ стихотвореніяхъ и даже ввелъ ночной мотивъ въ одну изъ самыхъ глубокомысленныхъ статей своихъ [33], прерванную тоже ночью «Ангеломъ разрушителемъ, — гостемъ давно имъ жданнымъ» [34]. Мысль о смерти, особенно послѣ кончины жены, никогда не покидала Хомякова. Онъ спокойно ждалъ ея и лишь боялся внезапнаго, безъ всякаго приготовленія, перехода въ другой міръ [35]. И дѣйствительно, когда насталъ его послѣдній часъ, онъ разстался съ земной жизнью спокойно, безропотно.

Подлинно христіанская жизнь Хомякова была завершена столь же христіанской кончиной. М. П. Погодинъ разсказалъ о ней на публичномъ собраніи Общества Любителей Русской Словесности 6 ноября 1860 года, «ибо ею должно дополниться нравственное его изображеніе». Вполнѣ соглашаясь съ этимъ, я полностью приведу разсказъ Погодина. «Выѣхавъ со старшимъ сыномъ [36] изъ обыкновеннаго своего пребыванія, села Богучарова подъ Тулой, въ Рязанскую деревню [37] для хозяйственныхъ распоряженій, онъ пробылъ, тамъ около мѣсяца. Кончивъ, всѣ дѣла, за три дня до назначеннаго отъѣзда, отправилъ онъ сына домой, а самъ остался, чтобъ дописать на просторѣ статью о философіи, о которой упомянуто выше. Наканунѣ онъ обѣдалъ у сосѣда, здоровый, спокойный, веселый и писалъ дѣтямъ, что пріѣдетъ къ нимъ черезъ три дня. Въ два часа ночи, въ день кончины, онъ отпустилъ приказчика, съ которымъ говорилъ о заводскихъ дѣлахъ, а въ пять пришелъ къ своему служителю, разбудилъ, его и велѣлъ ему растирать себѣ ноги и принесть дегтю. Свѣча у него горѣла, значитъ онъ не спалъ. На столѣ лежала тетрадь со страницей имъ написанной и оканчивавшейся предлогомъ въ. Можетъ быть, въ /с. 48/ этотъ самый моментъ онъ почувствовалъ боль, ибо иначе мудрено предположить, что онъ безъ причины, написавъ предлогъ, не написалъ даже принадлежащаго къ нему существительнаго имени. Холеру онъ считалъ всегда болѣзнью маловажною, и брался лечить ее какъ головную боль. Употребленныя средства, видно, не помогали, и онъ началъ принимать гомеопатическія противохолерныя лекарства. Въ семь часовъ, чувствуя себя все хуже и хуже, онъ послалъ за священникомъ, который пришелъ только къ восьми часамъ. Хомяковъ исповѣдывался, пріобщился Св. Таинъ и соборовался масломъ въ полной памяти, держа въ рукахъ свѣчу, шепотомъ повторяя молитвы, творя крестныя знаменія. По окончаніи соборованія, часа въ три, онъ впалъ въ обморокъ, и священникъ, подумавъ, что онъ кончается, началъ читать отходную. Между тѣмъ онъ очнулся и сказалъ: теперь дѣлайте, что хотите. Часовъ до шести не было замѣтно никакой перемѣны. — Не послать ли за Дмитріемъ Алексѣевичемъ, спросилъ его служитель. — «Не надо, я радъ, что его здѣсь нѣтъ». — Не дать ли знать въ Богучарово? — «Узнаютъ». Страданія утихли около шести часовъ и все тѣло согрѣлось, кромѣ рукъ. Тогда фельдшеръ сказалъ ему: «У васъ пульсъ сталъ лучше». — Какъ тебѣ не стыдно, отвѣчалъ спокойно умирающій: столько времени ты ходишь за больными и не умѣешь различить пульсъ. У меня пульсъ прерывается. — За двадцать минутъ до кончины Алексѣя Степановича сосѣдъ его, тутъ находившійся съ самаго утра, Л. М. Муромцевъ, возымѣвшій надежду, сказалъ ему: — «Право, хорошо; посмотрите, какъ вы согрѣлись и глаза посвѣтлѣли». — «А завтра какъ будутъ свѣтлы...». «Это были его послѣднія слова, — прошло нѣсколько минутъ и онъ скончался — въ пятницу въ 7¾ вечера: спѣлый плодъ упалъ съ дерева» [38].

Тѣло Хомякова привезли хоронить въ Москву на кладбище Данилова монастыря. Лишь очень небольшая кучка родныхъ и ближайшихъ друзей отдавала послѣдній долгъ почившему. Кончина его прошла мало замѣченной въ русскомъ обществѣ. Но правъ оказался И. С. Аксаковъ, слова котораго я привелъ въ подзаголовкѣ своего труда. Значеніе Хомякова растетъ; слово его звучитъ все громче и громче...

/с. 49/

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Когда читаешь сочиненія Хомякова, то сразу бросается въ глаза необыкновенная свѣжесть и глубина мысли, соединенныя съ такою ясностью изложенія, что писанное имъ о труднѣйшихъ богословскихъ и философскихъ вопросахъ понятно читателю даже безъ спеціальной подготовки. И это у писателя, создавшаго цѣлое направленіе, начавшаго новую эпоху въ русскомъ богословіи! Чѣмъ это объяснить, какъ не исключительной талантливостью, можно сказать геніальностью Хомякова, — тѣмъ, что въ немъ самомъ все было ясно, безъ внутреннихъ противорѣчій; что писалъ онъ отъ души, съ любовью къ читателю, съ желаніемъ разсѣять его заблужденія и привлечь къ Церкви, а не съ цѣлью блеснуть ученостью.

Хомяковъ писалъ не сухія научныя изслѣдованія, онъ не компилировалъ чужія, хотя бы и хорошія, мысли, подобно большинству богослововъ; нѣтъ, онъ писалъ то, что не только онъ самъ до конца передумывалъ, во и пережилъ въ своемъ духовномъ опытѣ. Вотъ почему такъ оригинальны его мысли; вотъ почему его изложеніе вѣковыхъ церковныхъ истинъ звучитъ иногда совершенно по новому; вотъ почему сочиненія Хомякова напоминаютъ святоотеческія творенія, — и не отдаетъ кощунствомъ или преувеличеніемъ, когда Ю. Ѳ. Самаринъ, а вслѣдъ за нимъ и многіе другіе, называютъ его, мірянина и свѣтскаго человѣка, учителемъ Церкви.

Душевныя качества Хомякова, конечно, отразились въ его сочиненіяхъ. Твердая непоколебимая вѣра, закаленная въ спорахъ со сверстниками, увлекшимися западной философіей и раціонализмомъ, проглядываетъ во всѣхъ его твореніяхъ. Онъ изучилъ аргументы невѣрія и нисколько не поколебался въ своей чистой простой вѣрѣ. Нисколько не повліяла на него и католическая и протестантская литература, — онъ только про/с. 50/никся горячимъ желаніемъ возсоединенія съ Церковью отпавшихъ западныхъ братьевъ. И какъ бы ни остра была его полемика, за ней всегда чувствуется не раздраженіе, а горячая любовь къ Богу, Церкви и людямъ.

Ни одна заповѣдь не встрѣчала въ душѣ Хомякова такого отклика, какъ заповѣдь любви, заповѣдь, которой онъ былъ вѣренъ всю жизнь и къ исполненію которой, поэтому, съ полнымъ правомъ призывалъ другихъ. Степень вѣрности этой заповѣди во всѣхъ религіозно-нравственныхъ вопросахъ служила для него мѣриломъ истины. Поэтому и въ отпаденіи Рима отъ Православія Хомяковъ начало всѣхъ золъ видитъ въ томъ, что былъ нарушенъ законъ любви принятіемъ filioque, не спрашивая мнѣній другихъ Церквей. Онъ ясно показываетъ, что начало раскола и ереси въ оскудѣніи любви и нѣкоторой нравственной порчѣ. «Заблужденіе въ мнѣніи, — говоритъ онъ, — хотя и безопасное для Церкви, не можетъ считаться невиннымъ въ христіанствѣ. Оно всегда есть признакъ и послѣдствіе нравственнаго заблужденія или нравственной немощи, дѣлающій человѣка до извѣстной степени, недостойнымъ небеснаго свѣта, и, какъ всякій грѣхъ, можетъ быть изглажено только Божественнымъ милосердіемъ» [39]. Эта нравственная немощь лѣчится молитвой, а всегда возможныя частныя заблужденія отдѣльныхъ лицъ или даже Помѣстныхъ Церквей исправляются соборностью, т. е. вселенскимъ согласіемъ и единствомъ въ любви. Хомякову хотѣлось видѣть такую соборность осуществленной не только въ Церкви, но и во всей общественной и государственной жизни.

Хомякову совершенно чужда всякая схоластика. Нельзя у него найти и гордыни ума, не желающей ни одной тайны Божіей оставить необъясненной. Не имѣя для многихъ тайнъ церковнаго объясненія, подобные умы стараются все объяснить сами и на этомъ пути часто приходятъ къ самымъ горестнымъ заблужденіямъ. Наоборотъ, Хомяковъ безропотно останавливается передъ тѣмъ, что Богу не угодно было открыть людямъ. Онъ лишь старается возможно понятнѣе и такъ, чтобы опровергалось лжеученіе, изложить то, что принято имъ у Церкви. Въ этомъ сказалось то смиреніе, которымъ онъ такъ глубоко былъ проникнутъ.

Почти всѣ богословскія сочиненія Хомякова полемическаго содержанія. Не лишенъ полемическаго содержанія даже /с. 51/ его «Опытъ катехизическаго изложенія ученія о Церкви» [40], это лучшее его твореніе, котораго одного было бы достаточно, чтобы золотыми буквами вписать имя автора въ исторію богословскаго творчества. Такой характеръ сочиненій Хомякова, въ особенности тѣхъ, которыя имъ самимъ были опубликованы на иностранныхъ языкахъ [41], мнѣ кажется, надо объяснить тѣмъ, что онъ не желалъ выступать съ поученіемъ о вѣрѣ для православныхъ. По скромности своей онъ не дооцѣнивалъ все значеніе своихъ твореній, какъ создающихъ цѣлое направленіе въ православномъ русскомъ богословіи. Онъ хотѣлъ быть только миссіонеромъ, ибо не могъ спокойно смотрѣть, какъ западные народы блуждаютъ во тьмѣ, даже не зная о свѣтѣ хранящемся въ Православіи. Онъ также не считалъ себя въ правѣ оставлять безъ отвѣта нападки иностранцевъ на его родную Церковь. Поэтому и сочиненія его о западныхъ исповѣданіяхъ имѣютъ двѣ стороны. Они обличаютъ самые корни заблужденій католиковъ и протестантовъ, а одновременно содержатъ положительное изложеніе православнаго ученія. Въ этихъ сочиненіяхъ, равно какъ и въ своихъ запискахъ о всемірной исторіи и многихъ статьяхъ, Хомяковъ высказалъ совершенно новыя мысли о причинахъ, вызвавшихъ западный расколъ. Изъ этого анализа, непосредственно связаннаго съ его вѣрой, т. е. источникомъ его міровоззрѣнія, вытекаютъ его взгляды по вопросамъ жизненнымъ и историческимъ. Такъ какъ они особенно характерны для Хомякова, я приведу ихъ довольно подробно и, по возможности, его собственными словами, взятыми преимущественно изъ перваго тома Полнаго Со/с. 52/бранія Сочиненій.

Вся жизнь людей и народовъ, по мнѣнію Хомякова, опредѣляется ихъ вѣрою. Каждый народъ представляетъ такое же живое лицо, какъ и каждый человѣкъ, и внутренняя его жизнь есть ни что иное, какъ развитіе какого-нибудь нравственнаго или умственнаго начала, которое опредѣляетъ судьбу государства, возвышая и укрѣпляя присущею въ немъ истиною или убивая присущею въ немъ ложью. Участь гражданскаго общества, такимъ образомъ, зависитъ отъ того, какой духовный законъ признается его членами и какъ высока та нравственная область, изъ которой они черпаютъ уроки своей жизни въ отношеніи къ положительному праву. Такова причина, почему всѣ нехристіанскія общества, какъ бы ни были они грозны и могучи, въ свое время исчезаютъ передъ христіанскимъ міромъ, и почему въ самомъ христіанствѣ тѣмъ державамъ опредѣляется высшій удѣлъ, которыя полнѣе сохраняютъ его святой законъ. Изъ этого положенія Хомяковъ выводитъ дальнѣйшіе свои взгляды на судьбы народовъ.

Исторія Европы и судьбы человѣчества первоначально были, по его мнѣнію, заключены въ Римѣ. Во время Кесарей онъ достигъ крайней степени могущества и тогда обнаружилась его слабость, естественная принадлежность всякаго коллективнаго лица. Для того, чтобы Римъ могъ продолжать владычествовать надъ вселенной, онъ долженъ былъ воплотиться въ одно человѣческое лицо. Республика уступила мѣсто Имперіи. Преемники Августа распространили, мало по малу, право гражданства на всѣхъ своихъ подданныхъ и Римъ исчезъ въ своихъ владѣніяхъ. Но государство, созданное силою и скрѣпленное узами внѣшняго единства безъ всякой внутренней связи, не могло устоять, и Имперія стала клониться къ упадку. Въ эту эпоху паденія Великій Константинъ поднялъ надъ Римскимъ міромъ знамя креста. Имперія приняла въ себя новый духъ.

Но христіанство, имѣвшее въ себѣ достаточно силъ для основанія новыхъ государствъ и сохраненія ихъ отъ чуждаго напора, не сжилось со старымъ Римомъ. Имперія разрушилась, но древній міръ оставилъ въ наслѣдство новому великолѣпный обманъ Римскаго просвѣщенія. Этотъ обманъ выражался въ господствующей особенности Римскаго образованія, т. е., говоря словами Кирѣевскаго, «отличительный складъ Римскаго ума заключался въ томъ, что въ немъ внѣшняя разсудочность брала перевѣсъ надъ внутреннею сущностью вещей». И этотъ складъ ума, будучи преобладающимъ и опредѣляя всю об/с. 53/ласть Римской мысли, долженъ былъ проявиться въ характерѣ и внутреннемъ смыслѣ религіи. Еллинъ покланялся красотѣ и впослѣдствіи знанію. Римляне поклонялись идеѣ правды, не той внутренней правды, которая бьетъ живымъ ключемъ въ душѣ, освящая и возвышая ее, а правды внѣшней, которая довольствуется освященіемъ и охраненіемъ условныхъ и случайныхъ отношеній между людьми; житель Имперіи сосредоточилъ свое обожаніе въ идеѣ внѣшней правды, олицетворенной въ Римскомъ государствѣ.

Христіанство, овладѣвшее областью древняго міра, возвысилось надъ его развалинами, но человѣческое зло и человѣческая односторонность примѣшались къ полнотѣ и совершенству дара Божія. Формальность и раціонализмъ, преобладающія начала Римскаго образованія, проявились въ юридическомъ стремленіи всей Римской жизни и въ возведеніи политическаго общества до высшаго, божественнаго значенія.

Еллинизованный Египтянинъ и Сиріецъ были увлечены силою, красотою, а иногда соблазномъ мысли въ Еллинскій міръ, — побѣжденные Испанецъ, Галлъ, Британецъ были втиснуты силою въ желѣзныя формы Римскаго просвѣщенія. Личная жизнь оставалась безъ жизни и силы, принявъ въ себя только стремленіе къ юридическимъ формуламъ. Такимъ образомъ, раннее паденіе западной Имперіи было послѣдствіемъ умственнаго усыпленія ея жителей. Правда, и на Западѣ христіанство возвысило человѣческую душу, облагородило помыслы, отчасти побѣдило порочныя склонности; но прежняя образованность наложила печать своей особенности на умственное развитіе.

Хомяковъ указываетъ на различіе въ направленіи областей составлявшихъ Имперію уже въ христіанскую эпоху — Рима, Еллады, еллинизованной Сиріи и еллинизованнаго Египта. Онъ отмѣчаетъ разницу въ характерахъ ихъ духовныхъ дѣятелей и въ самомъ характерѣ ересей, возникшихъ изъ воздѣйствія прежнихъ мѣстныхъ образованностей на жизнь Церкви и богословскую письменность. Риму приписываетъ онъ практическую дѣятельность, логическое сцѣпленіе понятій и вытекающее изъ нихъ стремленіе къ юридическимъ опредѣленіямъ. Юристъ проглядываетъ постоянно сквозь строгую догматику Тертулліана о грѣхахъ искупаемыхъ и неискупаемыхъ; юристъ слышится въ тонкой діалектикѣ Августина, споритъ ли онъ съ Пеллагіемъ или созидаетъ образъ Богоправимаго міра. На скудномъ великими церковными мыслителями /с. 54/ Западѣ было мало ересей, но, между тѣмъ какъ всѣ ереси Востока были обращены къ вопросамъ о сущности Бога и человѣка, Пеллагіанизмъ и Адопціонизмъ обращаются къ вопросамъ о правахъ воли человѣческой и о правахъ самаго человѣка въ отношеніи къ Божеству.

Эти областныя различія не только не мѣшали истинному христіанскому направленію духа, но, наоборотъ, дополняя другъ друга, способствовали единству Церкви. Когда же Римъ отпалъ отъ своихъ Восточныхъ братьевъ, односторонность его умственнаго склада и образованности стала проявляться безпрепятственно. — Въ третьемъ вѣкѣ Азійскія Церкви могли въ вопросѣ о празднованіи Св. Пасхи измѣнить обрядовое преданіе, полученное ими отъ Св. Ап. Іоанна Богослова, для того, чтобы полнѣе сохранить высшее преданіе о Христіанской любви, завѣщанное преимущественно тѣмъ же боговдохновеннымъ учителемъ, но это чувство недоступно для формальнаго опредѣленія. Оно не могло быть принято въ основу новаго Западнаго единства, самый же законъ любви уже при отпаденіи былъ нарушенъ самонадѣянностью общинъ, измѣнившихъ древній Вселенскій символъ, помимо даже не предупрежденныхъ Восточныхъ братьевъ. Для новаго отдѣльнаго міра надо было искать новую опору. Ее нашли въ общемъ уваженіи къ городу Риму и въ томъ чувствѣ благоговѣнія передъ нимъ, которое Германецъ — завоеватель передалъ какъ политическое наслѣдство своимъ потомкамъ. Римъ сдѣлался центромъ вещественнымъ и историческимъ, но необходимо развивающимъ свои исконныя начала. Папа долженъ былъ облечься въ непогрѣшимость по дѣламъ вѣры. Ея единство должно было быть принудительнымъ; Римскій Епископъ долженъ былъ домогаться свѣтской власти и онъ достигъ ея. Онъ долженъ былъ стремиться къ праву безусловнаго и безспорнаго суда надъ всею Церковью, и это право было за нимъ признано, и область этого права получила названіе Всехристіанства (Tota Christianitas), также какъ прежняя область Римскаго права называлась Римомъ.

Одновременно съ тѣмъ, что преданіе Римской государственности созидало внѣшнюю, видимую форму Римско-церковнаго общества, юридическая жизнь старалась всю его стихію подвести подъ законы гражданской правомѣрности, опредѣляя, такъ сказать, вѣсъ и мѣру каждаго поступка, вѣсъ и мѣру каждой мнимой заслуги человѣчества и составляя, если можно такъ выразиться, какую-то таблицу счетоводства ме/с. 55/жду Богомъ и твореніемъ, непонятную для насъ, сыновъ Православной Церкви. Въ то же время раціональное начало, скрытое въ односторонности юридическихъ понятій, стало выступать все ярче и ярче. Раціонализмъ и формальность Римской образованности стали приносить свои плоды.

Тогда возстало протестантство, которое само было плодомъ раціонализма, выступавшаго впередъ явно и сознательно изъ Римскаго ученія, въ которомъ оно заключается безсознательно и тайно. Разрушительная работа протестантства очень скоро стала совершенно ясна и это поняли уже первые его Римскіе противники; они сказали правду въ своихъ полемическихъ сочиненіяхъ, но они не сознали и сознать не могли, что односторонняя разсудочность реформаторовъ была не что иное какъ развитіе начала, завѣщаннаго Римомъ и Папствомъ.

На Западѣ началась ожесточенная борьба между католичествомъ и протестантствомъ. То и другое сильно въ нападеніи и безсильно въ защитѣ, ибо одинаково неправы оба. Въ каждую минуту каждая изъ воюющихъ сторонъ можетъ похвастаться блистательной побѣдой и, между тѣмъ, обѣ оказываются постоянно разбитыми, а поле битвы остается за невѣріемъ. Оно бы давно окончательно побѣдило, если бы потребность вѣры не заставляла многихъ закрывать глаза передъ непослѣдовательностью религіи принятой ими по невозможности безъ нея обойтись и если бы та же потребность не заставляла держаться ея даже тѣхъ, которые серьезно въ нее не вѣрятъ. Благодаря этому, Западъ самъ началъ сомнѣваться въ себѣ и теперь ищетъ новыхъ началъ, утративъ вѣру въ прежнія. Онъ только утѣшаетъ себя тѣмъ, что называетъ нашу эпоху переходной, не понимая, что это самое названіе доказываетъ отсутствіе убѣжденій. На Западѣ при его началахъ все это было неизбѣжно, но невозможно у насъ, если мы будемъ вѣрны нашимъ началамъ. Въ чемъ же они заключаются и какъ развивались?

Христіанство распространилось на Востокѣ тѣмъ же путемъ Апостольской проповѣди, тѣми же подвигами мученичества, что и на Западѣ. Можно даже сказать, что борьба съ язычествомъ въ Еллинскихъ областяхъ была ожесточеннѣе, чѣмъ въ собственно Римскихъ областяхъ, таково, по крайней мѣрѣ, свидѣтельство церковной исторіи. Свирѣпѣе были казни, сильнѣе былъ отпоръ философскихъ школъ. Но христіанство восторжествовало. Однако, вслѣдствіе ли особеннаго направленія и полноты еллинской мысли, или вслѣдствіе ра/с. 56/венства просвѣщенія въ разныхъ областяхъ Восточной Имперіи, или вслѣдствіе іерархическаго равенства между патріархами, христіанское ученіе не получило стремленія ни къ мѣстному сосредоточенію, ни къ мѣстной односторонности. Умъ человѣческій былъ пробужденъ и напряженъ во всемъ просторѣ Еллинской или еллинизованной области. Сама западная наука свидѣтельствуетъ, какое было на Востокѣ богатство церковной словесности, какая глубина мысли, какое стремленіе къ опредѣленности понятій, соединенное со всесторонностью, какое множество великихъ и святыхъ дѣятелей, съ которыми на Западѣ не равнялся никто, за исключеніемъ восточнаго уроженца Иринея Ліонскаго.

Правда, опасная дѣятельность человѣческаго разума не разъ потрясала весь христіанскій міръ ересями, но зато она же на Восточныхъ Соборахъ, озаренная благодатію Божіею, высказала въ ясности и полнотѣ то святое ученіе, которое дано было человѣку, какъ высшій даръ Творца, какъ высшій залогъ его совершенствованія на землѣ.

То же могущество ума, та же безсонность поддержали Византію въ продолженіе тысячи лѣтъ, несмотря на слабость ея вещественныхъ границъ и сравнительную невоинственность народа, противъ всего напора Готѳскихъ племенъ, сильнѣйшаго напора Аваровъ, движенія Славянскихъ племенъ, дѣйствовавшихъ за одно съ усилившеюся на время Персіей, и противъ всесокрушающаго удара молодого Исламизма, владѣвшаго всѣми землями отъ снѣжной Границы Китая до береговъ Атлантическаго океана и горныхъ предѣловъ Франціи. Нѣсколько разъ потрясенная до основанія, она снова утверждалась; побѣжденная и почти покоренная, она покоряла и пересозидала своихъ побѣдителей силой своихъ просвѣтительныхъ началъ. Вотъ причина, почему это государство, по видимому слабое съ самаго начала своего отдѣльнаго существованія, могло въ продолженіе тысячи лѣтъ выдержать едва ли не единственную въ исторіи міра борьбу и почему даже паденіе его было не безславно, ибо оно пало передъ такимъ напряженіемъ воинственныхъ стихій Азіи, передъ которыми едва устояли соединенныя ополченія всей Европы.

Но и Византія не могла отдѣлаться отъ юридическихъ основъ Римской мысли. Свободная и плодотворная во всякой другой области, въ области права мысль еллина рабски слѣдовала по путямъ указаннымъ ей ея учителями-законовѣдами Рима; и, несмотря на нѣкоторыя слабыя попытки позднѣйша/с. 57/го законодательства, болѣе исказившаго, чѣмъ измѣнившаго стройную цѣльность законовъ, духъ ихъ оставался одинъ и тотъ же. Продолжало царить формальное отношеніе къ тому или иному поступку, вмѣсто христіанскаго, расцѣнивающаго все съ точки зрѣнія нравственныхъ основъ. Все уголовное право съ его безнравственными судами и разрядами преступленій было наслѣдствомъ Рима. Точно то же должно сказать и о всѣхъ общественныхъ учрежденіяхъ и о всѣхъ ихъ мертвящихъ формахъ; точно то же обо всей общественной жизни, съ ея торжествами, съ ея гордостью, съ ея самоупоеніемъ, и со всей этой позолоченною ветошью языческаго міра, которая охватывала всѣ общественные нравы и была узаконена государственнымъ правомъ. Христіанство не могло разорвать этой сплошной сѣти злыхъ противохристіанскихъ началъ. Оно удалилось въ душу человѣка, стараясь улучшить его частную жизнь, оставляя въ сторонѣ его жизнь общественную и произнося только приговоръ противъ явныхъ слѣдовъ язычества, ибо даже самые великіе дѣятели христіанскаго ученія, воспитанные въ гражданскомъ понятіи Рима, не могли еще вполнѣ уразумѣть ни всей лжи римскаго общественнаго права, ни безконечной трудности общественнаго построенія на христіанскихъ началахъ. Ихъ благодѣтельная сила разбивалась о правильную и слитную складку Римскаго зданія. Единственнымъ убѣжищемъ для нихъ осталась тишина созерцательной жизни. Всякое свѣтлое начало старалось спасти себя въ уединеніи. Темнѣе становились города, просіявали пустыни, и личныя добродѣтели возносились къ Богу какъ очистительный ѳиміамъ, между тѣмъ какъ зловоніе общественной неправды, разврата и крови заражало государство и сквернило Византійскую землю. Христіанство жило въ ней, но она, какъ государственный организмъ, не жила христіанствомъ. Церковь, лишившись всякаго дѣйствія и сохраняя только чистоту догмата, утратила сознаніе своихъ живыхъ силъ и память своей великой цѣли. Она продолжала скорбѣть съ человѣкомъ, утѣшать его, отстраняя его отъ преходящаго міра, но она уже не помнила, что ей поручено созидать зданіе всего человѣчества.

Такимъ образомъ, Византіи не было суждено представить міру и исторіи образецъ Христіанскаго общества; но ей было дано великое дѣло уяснить вполнѣ христіанское ученіе, и она совершила этотъ подвигъ не для себя только, но для насъ, для всего человѣчества, для всѣхъ будущихъ вѣковъ. Сама Имперія падала все ниже и ниже, но въ душѣ лучшихъ ея дѣяте/с. 58/лей и мыслителей, въ ученіи духовныхъ школъ и особенно въ святилищѣ пустынь и монастырей хранилась до конца чистота и цѣльность просвѣтительнаго начала (а не самой жизни) и переданы Византіей по наслѣдству Славянскому міру и на челѣ его стоящей Руси. Правда, и тутъ бывали и бываютъ отступленія отъ Божія закона, но только у славянъ во главѣ съ Россіей сохранилась возможность возрожденія, пока западныя начала не успѣли окончательно впитаться въ наше міровоззрѣніе.

Россія, — по мнѣнію Хомякова, — основана на началахъ иныхъ и высшихъ, чѣмъ Западная Европа, и многолѣтняя проповѣдь этихъ началъ не могла пройти безслѣдно для русскаго народа. Славянство, во главѣ съ Россіей, является единственнымъ хранилищемъ истинныхъ христіанскихъ началъ, и для выполненія своей исторической задачи Россія должна прежде всего избавиться отъ того нехристіанскаго, что проникло въ ея мысль и жизнь. Борьба между жизнью, основанною на православныхъ началахъ, и иноземною образованностью, началась въ Россіи съ того самаго времени, въ которое встрѣтились тамъ эти два противоположныхъ начала. Она была скрытою причиной и скрытымъ содержаніемъ многихъ явленій русскихъ историческихъ и бытовыхъ движеній и русской литературы; вездѣ она выражалась въ двухъ противоположныхъ стремленіяхъ — къ самобытности съ одной стороны, къ подражательности съ другой.

Но Хомяковъ отнюдь не былъ слѣпымъ поклонникомъ Россіи. Онъ отлично сознавалъ ея грѣхи и призывалъ къ раскаянію въ нихъ. Для выполненія своего мірового призванія Россія должна возродить въ самой себѣ жизненныя начала и, слѣдовательно, должна быть совершена искренняя перемѣна ея внутренняго существованія. Не скрывая отъ себя препятствій, которыя необходима встрѣтить въ своемъ подвигѣ, русскіе должны съ радостью и съ надеждой сказать себѣ, что этот подвигъ дать міру «мысли жизнь» возможенъ однимъ русскимъ изъ всѣхъ народовъ. Раздвоеніе, подавляющее въ русскомъ народѣ духовную силу, есть дѣло исторической случайности и отчасти недоразумѣнія. Россія должна быть оплотомъ Православія, она должна воплотить въ жизнь государства и общества чистое Христово ученіе, явиться источникомъ возрождающимъ міръ.

/с. 59/

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Всякій яркій талантливый мыслитель, на ряду съ признаніемъ своихъ достоинствъ, вызываетъ и возраженія, особенно если его мысли и постановка вопросовъ сколько-нибудь новы. Естественно, что этой участи не избѣгъ и Хомяковъ, заговорившій о богословскихъ вопросахъ совсѣмъ не тѣмъ языкомъ, какой принятъ былъ до него въ русской богословской литературѣ. Онъ писалъ съ дотолѣ непривычной свободой и смѣлостью, соединенными, однако, съ православнымъ смиренномудріемъ.

Уже при жизни Хомякова, на ряду съ людьми, ставившими его сочиненія наравнѣ съ твореніями учителей Церкви [42], были и такіе богословы, которые относились къ его трудамъ съ недовѣріемъ, подозрительностью, непониманіемъ. Блестящій трактатъ Хомякова о Церкви, читанный имъ Митрополиту Филарету, хотя и вызвалъ одобрительный отзывъ, былъ признанъ почему-то «неудобнымъ къ тисненію». Впрочемъ, позднѣе, черезъ нѣсколько лѣтъ, богословскія сочиненія Хомякова съ 1863 года стали печататься въ «Православномъ Обозрѣніи» съ благословенія того же авторитетнаго іерарха.

Издатели второго тома Полнаго Собранія Сочиненій (изд. 1886 г.) были должны, по требованію духовной цензуры, напомнить читателямъ, что «неопредѣленность и неточность встрѣчающихся въ нихъ выраженій произошли отъ неполученія авторами (вѣроятно, тутъ кромѣ Хомякова имѣется въ виду авторъ предисловія Ю. Ѳ. Самаринъ) спеціально богословскаго образованія».

Непониманіе встрѣтили сочиненія Хомякова и со стороны извѣстнаго богослова, ректора Московской Дух. Академіи, /с. 60/ прот. Горскаго. Будучи человѣкомъ очень достойнымъ и ученымъ, Горскій, однако, былъ, во-первыхъ, не столько богословъ, сколько историкъ, а, во-вторыхъ, былъ лишенъ всякой широты въ своихъ богословскихъ воззрѣніяхъ. При всѣхъ своихъ личныхъ достоинствахъ, онъ не выходилъ изъ предѣловъ схоластическаго богословія. Вслѣдствіе этого, ему были просто непонятны сочиненія Хомякова, не подходящія ни подъ одну мѣрку, отличавшіяся такимъ своеобразіемъ. Онъ не могъ вникнуть въ особенности творчества и самаго языка Хомякова. Но онъ чувствовалъ его значительность, видѣлъ его силу и потому внимательно изучалъ его сочиненія. Объ этомъ свидѣтельствуютъ сохранившіяся въ его архивѣ замѣтки съ критикой преимущественно «Опыта катехизическаго изложенія ученія о Церкви». Замѣтки эти въ общемъ довольно мелочнаго характера. Горскій критикуетъ «Опытъ» какъ будто это учебникъ, а не трудъ о самой глубинѣ православнаго ученія. Отсюда и упреки Хомякову въ томъ, что онъ слишкомъ мало пишетъ о Церкви, какъ организованномъ обществѣ. Но Горскій, вопреки своему другу проф. Казанскому, находилъ у Хомякова лишь частныя ошибки, не обвиняя его ни въ какой ереси. «Нѣтъ сомнѣнія, — писалъ онъ, — что глубокимъ воззрѣніемъ на предметы христіанской вѣры онъ обязанъ весьма обширному, продолжительному и добросовѣстному изученію слова Божія и писаній отеческихъ и не только этому, но и внутреннему практическому усвоенію истины Христовой сердцемъ и жизнію» [43].

Вступленіе къ самой критикѣ свидѣтельствуетъ о томъ, что замѣтки были писаны Горскимъ не только для себя, но, вѣроятно, съ цѣлью впослѣдствіи ихъ напечатать. Однако, несмотря на поощренія Казанскаго, онъ перемѣнилъ свое намѣреніе и, повидимому, именно послѣ того, что ознакомился съ остальными сочиненіями Хомякова. «Прочиталъ я книгу его, — писалъ онъ Казанскому, — мнѣ не представилось, чтобы Хомяковъ хотѣлъ быть провозвѣстникомъ какой-нибудь философской теоріи подъ личиною христіанства. Это не высказывается ни въ опубликованныхъ имъ статьяхъ, ни въ письмахъ интимныхъ по смерти его изданныхъ»... [44].

Но съ теченіемъ времени вліяніе сочиненій Хомякова все увеличивалось и большая авторитетность ихъ стала, можно /с. 61/ сказать, общепризнанной. Вотъ почему на него теперь ссылаются не только богословы одного съ нимъ духа, но (конечно, искажая его мысли) и писатели, направленіе которыхъ не имѣетъ съ Хомяковымъ ничего общего. Это послѣднее обстоятельство служитъ проф. о. Павлу Флоренскому основаніемъ, чтобы назвать плоды ученія Хомякова «двойственными». «Мы видѣли, — пишетъ онъ, — что русская богословская мысль, въ лицѣ наиболѣе талантливыхъ своихъ представителей, приняла, такъ или иначе, ученіе Хомякова, что все свѣжее въ богословіи, такъ или иначе, преломляетъ Хомяковскія идеи. Одни только имена Митрополита Петроградскаго Антонія и Архіепископовъ Антонія и Сергія [45], имена ставшія лозунгомъ обширныхъ теченій русской богословской мысли, были бы достаточны для подтвержденія высказаннаго. Это такъ. Но приняла съ другой стороны эти идеи и положила въ основу свою и та мысль, о церковности которой свидѣтельствовать нѣтъ основаній» [46]. Далѣе Флоренскій, весьма придирчиво, можно оказать, подозрительно, разбирая нѣкоторые пункты ученія Хомякова, старается доказать, что онъ, подъ вліяніемъ протестантовъ, не только допустилъ весьма серьезныя ошибки, но и вводилъ понятія «опасныя». Не знаю, стремленіемъ ли лишній разъ уязвить и безъ того положеннаго имъ на лопатки Завитневича, или собственной непріязнью къ чуждому его вовсе не православной софіанской мистикѣ Хомякову, объяснить придирки (иначе затрудняюсь назвать ихъ) Флоренскаго. Собственно говоря, онѣ настолько неосновательны, что на нихъ не стоило бы и останавливаться, если бы не то, что, отвѣчая на нихъ, можно пояснить нѣкоторыя мысли Хомякова, ложно перетолковываемыя тѣми, кто подходитъ къ нимъ со схоластической мѣркой или съ точки зрѣнія земныхъ правовыхъ понятій. Кромѣ того, я, какъ правнукъ и почитатель А. С. Хомякова, не считаю себя въ правѣ оставлять безъ возраженій несправедливыя заподазриванія его православности [47].

/с. 62/ Флоренскій начинаетъ высказывать свои подозрѣнія съ «впечатлѣнія», что теоріи Хомякова содержатъ въ себѣ «привкусъ» имманентизма. Въ то время какъ для человѣка церковнаго Церковь высказываетъ истину, ибо «такъ изволися Духу Святому» и ей — открыть ей, независимую отъ нея, въ Богѣ сущую Истину, — Хомяковская теорія Церкви оставляетъ впечатлѣніе, что постановленія Церкви были не открытіемъ Истины, а сочиненіемъ ея, — какъ если бы Истина была имманентна человѣческому разуму, хотя бы и соборне взятому, а не трансцендентна ему и изъ своей трансцендентности открывающаяся ему» [48]. Конечно, трудно возражать, когда рѣчь идетъ о бездоказательныхъ впечатлѣніяхъ. Но должно отмѣтить, что Флоренскій тутъ очень неправъ. Истина не есть нѣчто внѣшнее для Церкви, — вѣдь не напрасно же Она Тѣло Христово, имѣющее Его, Источника всякой Истины, своею Главою. Это дѣлаетъ ее организмомъ не просто человѣческимъ, а Богочеловѣческимъ. Поэтому, говоря о догматическихъ постановленіяхъ Церкви, не умѣстно разсуждать о трансцендентности или имманентности Истины человѣческому разуму. Ему истина, конечно, трансцендентна, но всей Церкви — нѣтъ, ибо она имѣетъ Главою Того, Кто сказалъ: «Азъ есмь путь, истина и животъ» (Іоан. 14, 6). А вѣдь Хомяковъ, говоря объ обладаніи Церкви Истиной, имѣлъ въ виду не только земную Церковь, состоящую изъ грѣшныхъ людей съ помраченнымъ вслѣдствіе этого разумомъ, но всю Церковь. Въ словѣ вся подразумѣвается кромѣ земной Церкви еще и Церковь торжествующая и ихъ общій Божественный Глава Христосъ. Вслѣдствіе этого возглавленія, ученіе Христово, т. е. Истина, стала собственностью Церкви, раскрывающей это ученіе своимъ чадамъ, и ничего другого не «сочиняющей».

Живая вѣра Хомякова въ единство Церкви съ ея Главою должна быть принята во вниманіе и для того, чтобы понять его ученіе объ авторитетѣ.

По воспріятію Хомякова, авторитетъ есть нѣчто внѣшнее, съ чѣмъ нѣтъ свободнаго духовнаго единства. Вотъ почему онъ говоритъ, что въ Православіи не авторитетъ Церковь, не авторитетъ Христосъ. Дѣйствительно, для тѣхъ, кто какъ Хомяковъ подлинно живетъ въ Церкви, они болѣе чѣмъ авторитетъ. Вѣдь подчиненіе авторитету совсѣмъ не подразумѣваетъ живаго, свободнаго и полнаго единомыслія; ему подчиняются не /с. 63/ по согласію съ нимъ, а часто несмотря на внутреннее ему противорѣчіе. Наоборотъ, для сына Церкви Ея ученіе должно быть настолько роднымъ, чтобы ему и въ голову не могла придти чуждая Церкви мысль. Вотъ это и есть то свободное единомысліе, которое въ Православіи Хомяковъ противопоставляетъ внѣшнему, покоящемуся на авторитетѣ Папы, единству католиковъ. Въ Православіи есть пастыри, учители, — авторитетъ же существуетъ лишь въ представленіи тѣхъ, кто подходитъ къ Православной Церкви съ чуждыми ей понятіями. Спрашивается, что же опаснаго въ Хомяковскомъ ученіи, если принимать его не въ искаженномъ видѣ? Отрицаніе авторитета у него не имѣетъ ничего общаго съ какимъ бы то ни было «утонченнымъ анархизмомъ». Разница между нимъ и защитниками авторитета въ томъ, что его требованіе выше, ибо внѣшнее подчиненіе «авторитету» Церкви не можетъ удовлетворить того, кто хочетъ, чтобы всѣ сыны Церкви подлинно жили въ ней.

Въ близкой связи съ ученіемъ объ авторитетѣ находится и ученіе Хомякова о Вселенскихъ Соборахъ, которое встрѣчаетъ возраженія не у одного Флоренскаго. Проф. Суботицкаго Унив. С. В. Троицкій тоже усматриваетъ тутъ у Хомякова протестантскій духъ [49], а Флоренскій обвиняетъ его въ томъ, что онъ, де, скрытно проводитъ ученіе о суверенитетѣ народа въ Церкви. Но и въ этомъ случаѣ имѣетъ мѣсто недоразумѣніе, вытекающее изъ привычки смотрѣть на церковный строй черезъ призму юридическихъ понятій.

Хомяковъ утверждаетъ, что въ Церкви на землѣ нѣтъ органа, который былъ бы по положенію своему непогрѣшимъ въ вопросахъ вѣры. Дѣйствительно, если соберутся представители всѣхъ Помѣстныхъ Церквей, тотъ же проф. Троицкій приметъ ли ихъ догматическія постановленія только на основаніи внѣшнихъ признаковъ Вселенскаго Собора? Не будетъ ли онъ самостоятельно допытываться, насколько православны соборныя постановленія? Такъ на жизненномъ примѣрѣ мы видимъ, что нѣтъ на землѣ установленія, которое признавалось бы нами непогрѣшимымъ по положенію, что самый обширный Соборъ не сразу получаетъ все значеніе Вселенскаго. Онъ получаетъ его лишь послѣ принятія всею Церковію. — А гдѣ вся Церковь? Она тамъ, гдѣ есть подлинное, не ложное единство со Христомъ, тамъ, гдѣ единомысліе съ апостоль/с. 64/скимъ преданіемъ, съ преждебывшими Вселенскими Соборами, хотя бы это было меньшинство людей, именующихъ себя православными. Церковь непогрѣшима, потому что непогрѣшимъ всесовершенный Глава ея Христосъ. И никто не можетъ освободить христіанина отъ необходимости самому для себя рѣшить, гдѣ соблюдено единеніе съ Нимъ, — каковъ данный Соборъ — Вселенскій или еретическій.

Никакихъ внѣшнихъ правовыхъ признаковъ для опредѣленія истины намъ не дано, на всѣхъ насъ Богомъ возлагается подвигъ нахожденія истиннаго пути. Это не значитъ, что мы остаемся совсѣмъ безъ внѣшнихъ признаковъ распознанія истины. Намъ данъ достаточно ясный критерій, который былъ мною указанъ въ опредѣленіи того, гдѣ вся Церковь. Но этотъ критерій доступенъ лишь тому, кто не отрѣшилъ себя отъ церковнаго союза любви. Безъ помощи Божественной благодати невозможно познаніе истины, для воспріятія же этой благодати мы должны быть объединены любовью другъ ко другу и къ Богу. «Непогрѣшимость въ догматѣ, т. е. познаніе истины, — пишетъ Хомяковъ, — имѣетъ основаніемъ въ Церкви святость взаимной любви, во Христѣ [50]. Безъ этой взаимной любви человѣкъ выдѣляется изъ Церкви, лишается ея благодатныхъ даровъ [51] и становится на путь приводящій къ заблужденіямъ. По слову блаж. Ѳеофилакта, «кто говоритъ, что онъ любитъ Бога, между тѣмъ ненавидитъ брата, тотъ находится въ постоянной тьмѣ, у того разумныя очи всегда помрачены, потому что онъ утратилъ свѣтъ общенія съ Богомъ и съ братомъ. Онъ не знаетъ уже и того, что для него самого можетъ быть полезно» [52].

Не добросовѣстно со стороны Флоренскаго писать, что «ниоткуда не видно, чтобы благодать Божія имѣла у Хомякова значеніе существенное жизненное, а не декоративное, ибо для Хомяковской Церкви достаточенъ consensus omnium in amore, и этотъ consensus самъ собою даетъ познаніе истины» [53]. Наоборотъ, ниоткуда не видно (и Флоренскій благоразумно не /с. 65/ приводитъ доказательствъ), чтобы Хомяковъ умалялъ значеніе благодати. Въ § 10 трактата о Церкви онъ говоритъ о ней именно какъ имѣющей очень «существенное и жизненное значеніе»: «Все творитъ благодать. Покоряешься ли ей, въ тебѣ совершается Господь и совершаетъ тебя; но не гордись своей покорностью, и покорность твоя отъ благодати» [54]. Что же касается общаго согласія въ любви, то оно, по Хомякову, есть путь къ познанію истины. Лишь при наличіи его воспринимается Божественная благодать уразумѣнія Христова ученія. «Взаимная любовь, даръ благодати, есть то око, которымъ каждый христіанинъ зритъ Божественные предметы, и это око никогда не смыкалось съ самаго того дня, когда огненные языки снизошли на главы апостоловъ; оно и не сомкнется никогда дотолѣ, пока Верховный Судія сойдетъ и потребуетъ отчета у человѣчества въ истинѣ, которую Онъ далъ ему, запечатлѣвъ ее Своею кровію. Доля духовнаго ясновидѣнія, даруемаго въ мѣру каждому христіанину, находитъ свою полноту въ органическомъ единеніи всѣхъ и ни въ чемъ иномъ» [55].

Не только въ вопросѣ принятія догматовъ, но и въ отношеніи руководства церковной жизнью Хомяковъ былъ далекъ отъ приписываемой ему идеи о суверенитетѣ народа. Наоборотъ, Хомяковъ очень высоко ставилъ епископство и вообще іерархическій строй. Вотъ его собственныя слова: «Не вы Меня избрали, но Я васъ избралъ», сказалъ Спаситель Своимъ ученикамъ; а Духъ Божій устами Апостола говоритъ: «Благословляемый отъ бóльшаго благословляется». Такъ всегда учила Церковь о своемъ устройствѣ. Не отъ несовершенства она исходитъ, чтобы взойти къ совершенству; нѣтъ, ея исходъ — совершенство и всемогущество, возводящія къ себѣ несовершенство и немощь... Поэтому то полнота церковныхъ правъ, которую вручилъ Христосъ Своимъ апостоламъ, и пребываетъ всегда на вершинѣ іерархіи; ею благословляются низшія степени и ею блюдется законъ, проявленный съ перваго установленія Церкви... Упразднить епископство — дѣло невозможное, ибо оно есть полнота церковныхъ правъ, соединенныхъ въ одномъ лицѣ... Епископъ и священникъ не служители частной общины, а служители Христа во вселенской общинѣ, черезъ нихъ примыкаетъ Церковь земная, въ нисхожденіи вѣковъ, къ своему Божественному Основателю и че/с. 66/резъ нихъ чувствуетъ она себя постоянно восходящей къ Тому, Чья рука поставила Апостоловъ. Вспомнимъ при этомъ, что на языкѣ христіанскомъ восходить значитъ быть возводимымъ кверху... Таково основаніе, почему Церковь признаетъ рѣшеніе Епископовъ въ дѣлахъ благочинія, почему даетъ имъ право и честь объявлять ея догматическія рѣшенія, впрочемъ, оставляя за собой право судить о томъ, вѣрно ли засвидѣтельствованы ея вѣра и ея преданіе [56]; почему, наконецъ, на Епископовъ по преимуществу возлагаетъ она служеніе слова Божія и обязанность поучать слову, хотя Церковь никого изъ своихъ членовъ не лишаетъ этого высокаго права, дарованнаго Духомъ Божіимъ всѣмъ христіанамъ» [57].

И вотъ несмотря на такую ясность воззрѣній Хомякова на іерархическій строй Церкви, находятся люди, которые ссылаются на него въ своемъ лжеученіи о народѣ, какъ «крайнемъ судіи» въ Церкви. Но справедливо ли въ ихъ заблужденіяхъ винить Хомякова? Вѣдь, тѣ же люди нерѣдко ссылаются и на Св. Кипріана Карѳагенскаго, и однако никто не скажетъ, что сей св. отецъ подрывалъ основы церковнаго строя [58].

Совершенно предвзятый характеръ носитъ заподазриваніе Флоренскимъ въ неправославности ученія Хомякова объ Евхаристіи. Онъ придрался къ тому, что Хомяковъ съ осторожностью относится къ термину «пресуществленіе», и на этомъ основаніи на нѣсколькихъ страницахъ блещетъ своей эрудиціей, чтобы показать, что у Хомякова тутъ протестантскій уклонъ. Однако, самъ же Флоренскій пишетъ: «Всѣ тѣ опасности, на которыя указываютъ противники термина «пресуществленія», Церковью были предусмотрѣны, оговорены и классифицированы» (Критика, стр. 536). Итакъ, опасности все /с. 67/ же есть. Видимо, именно сознаніе возможности ихъ, а именно въ подходѣ къ таинству «съ вопросами атомистической химіи», заставляло Хомякова не бороться съ терминомъ «пресуществленіе», какъ безъ достаточныхъ основаній приписываетъ ему это Флоренскій, а считать его только допустимымъ, предпочитая пользоваться принятымъ въ литургіи словомъ «преложеніе» [59]. Можно, конечно, спорить, можно доказывать, что терминъ «пресуществленіе» безопасенъ и цѣненъ въ полемикѣ съ протестантами, но отсюда еще очень далеко до справедливости упрека Хомякову въ уклоненіи въ протестантизмъ, хотя такое представленіе дѣйствительно можетъ составиться у читателя Критики, если онъ не знакомъ съ сочиненіями самого Хомякова, ибо Флоренскій, приводя слова его о пресуществленіи, не привелъ предыдущей фразы: «О таинствѣ Евхаристіи учитъ Святая Церковь, что въ немъ совершается воистину преложеніе хлѣба и вина въ Тѣло и Кровь Христову». Православность ученія Хомякова о Евхаристіи еще подчеркивается и послѣдующимъ, замолченнымъ Флоренскимъ изложеніемъ, кстати опровергающимъ и обвиненіе въ томъ, что у Хомякова «эмоціональное удареніе падаетъ на слово вѣра въ таинство, а не на само таинство, какъ предметъ вѣры» [60]. «Преложеніе хлѣба и вина въ Тѣло и Кровь Христовы совершается въ Церкви и для Церкви. Принимаешь ли ты освященные дары, или поклоняешься имъ, или думаешь о нихъ съ вѣрою, — ты дѣйствительно принимаешь Тѣло и Кровь Христовы и поклоняешься имъ и думаешь о нихъ. Принима/с. 68/ешь ли недостойно — ты дѣйствительно отвергаешь Тѣло и Кровь Христовы; во всякомъ случаѣ, въ вѣрѣ или невѣріи, ты освящаешься или осуждаешься Тѣломъ и Кровію Христовою» [61]. Спрашивается, гдѣ же тутъ прагматизмъ, гдѣ протестантскій духъ?

Флоренскій не ограничивается заподазриваніемъ православности ученія Хомякова по разобраннымъ основнымъ вопросамъ. Онъ еще старается доказать, что полемика Хомякова съ католиками и слаба и содержитъ въ себѣ какія-то опасныя для церковности мысли. Флоренскій нападаетъ на сравненіе непогрѣшимости Папы — непогрѣшимости независимой отъ нравственнаго совершенства — съ прорицаніемъ оракула. Даръ такой непогрѣшимости, по мнѣнію Флоренскаго, говоря отвлеченно, въ принципѣ, возможенъ, разъ признается независимымъ отъ нравственнаго совершенства даръ совершать таинства. Тутъ самъ Флоренскій кореннымъ образомъ расходится съ ученіемъ Святыхъ Отцовъ. Хомяковъ въ полномъ согласіи съ ними ставитъ способность разумѣнія въ зависимость отъ нравственнаго совершенства. Флоренскій забываетъ, что дары благодати, получаемые священниками, двоякаго рода. Одни относятся къ совершенію Св. Таинствъ, другіе къ выполненію пастырскаго служенія. Для совершенія таинства природныя способности и нравственное совершенство не имѣютъ значенія, ибо Господь, по словамъ Св. Іоанна Златоуста, «ниспошлетъ Духа Святаго, — хотя бы и крайне порочны были священники. Вѣдь и чистый (священникъ) не своею собственной чистотою привлекаетъ Духа Святаго; но все совершаетъ благодать... здѣсь все устрояетъ Отецъ, Сынъ и Святый Духъ, а священникъ только ссужаетъ свой языкъ и простираетъ свою руку» [62]. Поэтому, кто бы и гдѣ бы ни совершалъ таинства, если онъ имѣетъ на это право, они всегда одинаковы. Зато поученіе слову у каждаго пастыря различной силы такъ же, какъ неодинакова ихъ любовь къ пасомымъ. Это потому, что благодать разумѣнія слова Божія или, напр., благодать сострадательной любви другого рода, чѣмъ благодать священнодѣйствія. Степень ея дѣйствія зависитъ и отъ природныхъ свойствъ и отъ нравственнаго совершенства. «Духъ Святый, — пишетъ Св. Максимъ Исповѣдникъ, — даетъ святымъ мудрость не безъ пріемлющей силы разума... Даръ Духа Свя/с. 69/таго не уничтожаетъ естественной силы, напротивъ, возводитъ естественную силу до сверхъестественнаго употребленія, когда ведетъ ее къ созерцанію Бога» [63]... Но пріемлющая сила разума, кромѣ природныхъ способностей, находится въ ближайшей зависимости отъ нравственнаго совершенства. Не случайно истины вѣры изъяснены не людьми средней нравственности, а Святыми Апостолами и Святыми Отцами. Если бы было иначе, то всѣ Епископы были бы одинаково просвѣщены церковною мудростью съ Апостолами, благодать которыхъ преемственно принимаютъ при рукоположеніи. Поэтому, Хомяковъ совершенно правъ, когда пишетъ, что облеченное непогрѣшимостью папство не можетъ быть приравнено ни къ одной издревле извѣстной Церкви степени священства. Флоренскій, видимо, невнимательно прочелъ разсужденія Хомякова и «добавляетъ» замѣчаніе, что католики и разсматриваютъ степень Папы «не какъ третью, а какъ четвертую, совсѣмъ отличную отъ степени Епископа, такъ что Папа признается единственнымъ представителемъ своей степени. Слѣдовательно, дѣло не въ нелѣпости (не только въ нелѣпости, сказалъ бы я. Ю. Г.) притязаемаго дара непогрѣшимости, а въ несуществованіи четвертой степени священства» [64]. Но именно съ этой стороны Хомяковъ и наноситъ сильнѣйшій ударъ папизму: «Протестантство измѣнило благочинію, установленному Духомъ Божіимъ. Оно дало низшему право благословлять высшаго; но въ этомъ случаѣ, какъ и во всѣхъ другихъ, починъ былъ сдѣланъ, примѣръ былъ поданъ романизмомъ. Всѣ Епископы равны между собою, каково бы ни было различіе ихъ епархій по пространству и значенію. Ихъ юрисдикціи и ихъ почетныя отличія разнообразны (какъ показываютъ титулы Митрополитовъ и Патріарховъ), но ихъ церковныя права одинаковы. Не то въ отношеніяхъ Епископовъ къ Папѣ. Предполагаемое преимущество непогрѣшимости не есть почетное отличіе, ни расширеніе юрисдикціи; вообще оно выходитъ изъ области условныхъ отношеній, это отличіе существенное и таинственное, то есть имѣющее свойство таинства. Названіе Епископа столь же мало приличествуетъ Папѣ, какъ названіе священника Епископу, и когда Епископы посвящаютъ Папу, они отступаютъ столь же незаконно, какъ незаконно поступили бы священники, когда бы стали посвящать Епископа, или міряне, /с. 70/ когда бы вздумали посвящать священника. Низшіе благословляютъ высшаго — порядокъ церковный извращенъ, протестанты вполнѣ оправданы. Таково свойство всякаго заблужденія: оно само въ себѣ носитъ зародышъ самоубійства. Жизненность и логическая послѣдовательность принадлежатъ только истинѣ» [65].

Итакъ, подозрѣнія и возраженія Флоренскаго совершенно не основательны, но тотъ фактъ, что столь придирчивое отношеніе къ Хомякову проявлено именно имъ, весьма показателенъ. Вѣдь, Флоренскій представитель вполнѣ опредѣленнаго направленія, того направленія, которое теперь получило названіе софіанскаго и внѣдряется въ умы при посредствѣ т. н. братства Св. Софіи [66]. Послѣдователями Вл. Соловьева и Флоренскаго гностическое богословское направленіе доводится до Геркулесовыхъ столбовъ, но уже и Флоренскій, очевидно, чувствовалъ, какая пропасть между его мистическимъ софіанствомъ и трезвеннымъ мудрованіемъ Хомякова. Вѣдь, всякому безпристрастному читателю Хомякова не можетъ не быть яснымъ, что будь онъ живъ, онъ былъ бы не съ ними, хотя бы уже потому, что ему была совершенно чужда свойственная софіанцамъ неудовлетворенность ученіемъ Церкви. Нѣтъ такого догмата, который онъ признавалъ бы недоразвитымъ, хотя теоретически и допускалъ возможность новыхъ общецерковныхъ догматическихъ постановленій, конечно, находящихся въ полномъ согласіи съ исконнымъ ученіемъ Церкви. Онъ выросъ въ Церкви и всѣ вопросы вѣры рѣшались для него ею настолько исчерпывающе, насколько возможно воспринять человѣческому уму. Софіанцы, наоборотъ, по большей части, выросли внѣ Церкви и подошли къ ней уже въ зрѣломъ возрастѣ разсудочнымъ путемъ. Они, вѣроятно, никогда вполнѣ не входили въ нее, а подойдя къ ней, но, увлекшись философствованіемъ, опять стали отъ нея удаляться по слову апостола: «Отъ насъ изыдоша, но не бѣша отъ насъ» (Іоан. 2, 19). «Изыдоша, — толкуетъ бл. Ѳеофилактъ, — т. е. хотя были учениками, но отстали отъ истины и выдумали собственныя хулы» (Толк., стр. 174). Это потому, что ихъ міросозерцаніе сформировалось не на основаніи только ученія Церкви, но и подъ гностическимъ вліяніемъ философовъ розенкрейцеровъ [67]. Нѣкоторые изъ /с. 71/ нихъ (Бердяевъ) даже почти не скрываютъ, что, напр., розенкрейцеръ Яковъ Беме для нихъ авторитетнѣе, чѣмъ преданіе Церкви и Святые Отцы, вѣроятно потому, что тѣ иначе чѣмъ они учили о Софіи, называя, вмѣстѣ съ апостоломъ (1 Кор., 1, 24), Премудростію только Вторую Ѵпостась Св. Троицы [68]. Софіанцы идутъ не церковнымъ путемъ, а по стопамъ столь цѣнимыхъ ими древнихъ и средневѣковыхъ гностиковъ. Чѣмъ дальше, тѣмъ откровеннѣе они дѣлаются, договариваясь до ученія о Богоматери, какъ Главѣ Церкви, до ангела-мужа по естеству Іоанна Предтечи, будто бы занявшаго мѣсто падшаго Денницы [69], наконецъ и прямо до эоновъ [70]...

Въ наше время широкаго распространенія въ русской письменности этихъ нечестивыхъ ученій, особенно важно обратиться къ богословію Хомякова. Для тѣхъ, кто хочетъ перевоспитать свой умъ въ согласіи съ Церковью, его творенія могутъ послужить вѣрнымъ путеводителемъ. Тамъ, а не въ изданіяхъ YMCA-press и Религіозно-Философской Академіи, можно найти здравое, дѣйствительно православное ученіе. Жалкія возраженія и перетолкованія не поколеблютъ того высокаго положенія, которое сочиненія Хомякова заслуженно занимаютъ въ русской богословской литературѣ. Чѣмъ дальше, тѣмъ больше закрѣпляется за ними это положеніе, и кто знаетъ, не наступитъ ли время, когда названіе Хомякова учителемъ Церкви станетъ общепризнаннымъ?

Примѣчанія:
[*] Впервые напечатано въ Варшавскомъ журналѣ «Воскресное Чтеніе» за 1929 годъ.
[1] Въ службѣ тремъ вселенскимъ святителямъ Церковь воспѣваетъ имъ: «Словомъ разума составляете догматы, яже прежде словесы простыми низлагаху рыбаріе въ разумѣ силою Духа: подобаше бо тако простѣй нашей вѣрѣ составленіе стяжати».
[2] Критика. «Богословскій Вѣстникъ», № 7-8. 1916 г. Въ этой статьѣ и въ особенности въ приложеніяхъ авторъ приводитъ интересные матеріалы, которыми я воспользовался при составленіи настоящаго очерка.
[3] В. В. Завитневичъ. Алексѣй Степановичъ Хомяковъ. Томъ первый. Книга I. Молодые годы, общественная и научно-историческая дѣятельность Хомякова. Кіевъ, 1902. Томъ первый. Книга II. Труды Хомякова въ области богословія. Кіевъ, 1902. Томъ второй. Система философско-богословскаго міровоззрѣнія Хомякова. Кіевъ, 1913. Всего 1788 страницъ.
[4] Цит. по статьѣ А. В. Васильева: «Ал. Степ. Хомяковъ», въ сборникѣ «Міру-народу. Мой отчетъ за прожитое время», Петерб. 1908.
[5] У Ал. Степ. былъ еще братъ Ѳеодоръ, старше его на 4 года, тоже очень даровитый, но рано умершій (въ 1828 г.) на Кавказѣ, гдѣ служилъ чиновникомъ по дипломатической части при Паскевичѣ.
[6] А. С. Хомяковъ. Полн. Собр. Соч. Москва, 1861 г., т. 1, стр. 97.
[7] Началъ Хомяковъ свою военную службу въ Конной Гвардіи приблизительно въ 1824 году, т. е. незадолго до бунта декабристовъ. Революціонное движеніе, обуявшее тогда петербургскую военную молодежь, не захватило его. По словамъ П. И. Бартенева, Хомяковъ, часто видаясь у родственниковъ своихъ съ Р. Рылѣевымъ, и его друзьями, въ неоднократныхъ горячихъ спорахъ съ ними постоянно держался той мысли, что изъ всѣхъ революцій самая несправедливая есть революція военная. Другого своего знакомца Хомяковъ бѣсилъ, увѣряя его, что онъ вовсе не либералъ, а предпочитаетъ только единодержавію тиранство вооруженнаго меньшинства (П. И. Бартеневъ. Библіографическія воспоминанія объ А. С. Хомяковѣ. «Русская Бесѣда», кн. 2. 1860 г., стр. 33-34 приложенія въ память Хомякова).
[8] «Андрей Андреевичъ Жандръ, нынѣ забытый драматическій авторъ, принадлежавшій къ школѣ Шишкова и другъ Грибоѣдова. Его уроки по всему вѣроятію не остались безъ вліянія: можетъ быть, черезъ него молодой Хомяковъ познакомился съ независимымъ и смѣлымъ образомъ мыслей нашего безсмертнаго комика, который, какъ теперь извѣстно по напечатанному дневнику его, не признавалъ, между прочимъ, безусловной пользы въ реформахъ Петра Великаго и, уже въ то время, высказалъ многія понятія, слывшія, не такъ давно, славянофильскими» (Тамъ же, стр. 32).
[9] В. Лясковскій. А. С. Хомяковъ. «Русскій Архивъ» 1896 г. 11. Приведенная ниже цитата сдѣлана по статьѣ А. В. Васильева: «Ал. Степ. Хомяковъ».
[10] Записки Дм. Ник. Свербѣева (1799-1826). М., Т. 2-й, стр. 309-310. Цит. по «Критикѣ» Флоренскаго, стр. 579.
[11] Предисловіе къ первому изданію. Полн. Собр. Соч. Хомякова, Т. 2, изд. 3-ье. Москва 1886, стр. XIII.
[12] И. С. Аксаковъ. Предисловіе къ печатавшимся въ 1878 г. въ «Русскомъ Архивѣ» письмамъ А. С. Хомякова къ Самарину. Цит. по упомян. статьѣ А. В. Васильева.
[13] 8-ое письмо къ Пальмеру. Полное Собр. Соч. Т. 2, стр. 407, изд. 3-ье, Москва, 1886.
[14] Полное Собр. Соч., т. II, стр. 416.
[15] Примѣч. Коссовича. Предисл. къ III т. Полн. Собр. Соч. Хомякова, М., 1882.
[16] «Однажды Гоголь, заставъ его за письменнымъ столомъ и заглянувъ въ тетрадку почтовой бумаги, которую другъ его покрывалъ своимъ мельчайшимъ бисернымъ почеркомъ (не оставляя на цѣломъ листѣ ни малѣйшаго мѣстечка неисписаннымъ), прочелъ тутъ имя Семирамиды. «Алексѣй Степановичъ Семирамиду пишетъ!» сказалъ онъ кому-то, и съ того времени это названіе осталось за сочиненіемъ, занимавшимъ Хомякова». Въ этихъ запискахъ, заглавіе которымъ дано издателями послѣ кончины автора, Хомяковъ поставилъ себѣ задачею «изложить схему, какимъ образомъ всемірная исторія должна быть написана», а не связный разсказъ исторіи». То были въ полномъ смыслѣ ученые мемуары, въ которыхъ Хомяковъ записывалъ для себя, въ систематическомъ порядкѣ, свои соображенія, мысли и выводы объ исторіи человѣчества» (Гильфердингъ, Предисл. къ III т. Полн. Собр. Соч. Хомякова, М., 1882, стр. III, XI и XII). Само собой разумѣется, въ «Семирамидѣ» много фактическихъ ошибокъ, естественныхъ, если принять во вниманіе, что въ 30-40 годахъ, когда написана бóльшая часть ея, сравнительное языкознаніе только что сдѣлало первые шаги, а сравнительная миѳологія еще не существовала, какъ наука. А на нихъ Хомяковъ обосновываетъ многія свои сужденія.
[17] Письмо къ г. Вильямсу. I Собр. Соч., т. 2, стр. 416.
[18] Хомяковъ любилъ заниматься и медициной и успѣшно лѣчилъ своихъ крестьянъ гомеопатіей. Ю. Г.
[19] Отрывокъ из записокъ Ю. Ѳ. Самарина. (Сообщено баронессою Э. Ѳ. Раденъ. «Татевскій Сборникъ» С. А. Рачинскаго. Спб., 1899). Цит. по «Крит.» Флоренскаго, стр. 564-568.
[20] П. И. Бартеневъ. Изъ записной книжки «Русскаго Архива» («Русскій Архивъ», 1908, кн. II, стр. 167). Цит. тамъ же, стр. 568-569.
[21] Письмо къ Пальмеру 8. Полн. Собр. Соч., т. II, стр. 407. Это письмо, помѣченое только 1852 годомъ, безъ болѣе точной даты, помѣщено въ Собр Соч. почему-то впереди письма 9 (отъ 10 марта того же года), въ которомъ Хомяковъ сообщаетъ Пальмеру о кончинѣ жены. Между тѣмъ изъ первыхъ же строкъ письма 8 видно, что оно написано не ранѣе іюля того же года.
[22] Ю. Ѳ. Самаринъ. Хомяковъ и крестьянскій вопросъ. «Русская Бесѣда» II, 1860 г., стр. 58.
[23] Тамъ же, стр. 59.
[24] Е. Л. Алексѣй Степановичъ Хомяковъ. Изд. СПБ. Славянскаго Благотворительнаго Общества, 1897, стр. 18.
[25] Цит. статья Ю. Ѳ. Самарина, стр. 59-60.
[26] Стихотвореніе это, невидимому, написано западникомъ умѣренно-либеральнаго направленія Д. Н. Свербѣевымъ.
[27] К. А. Коссовичъ въ лекціи, читанной въ С.-Петербургскомъ Университетѣ 7 октября 1860 г. и посвященной памяти А. С. Хомякова, говоритъ о немъ какъ о человѣкѣ, давшемъ направленіе всей его ученой дѣятельности. («Русская Бесѣда», II, 1860. стр. 89). А. Гильфердингъ въ статьѣ о филологической дѣятельности Хомякова пишетъ: «Нашъ почтенный Санскритологъ К. А. Коссовичъ засвидѣтельствовалъ недавно съ каѳедры Петербургскаго Университета, что онъ обязанъ Хомякову основаніями ученаго образованія. Онъ говорилъ мнѣ, что еще въ 30-хъ годахъ Хомяковъ читалъ и свободно изъяснялъ Ригъ-Веду, одну изъ труднѣйшихъ книгъ древнихъ Индусовъ». (Тамъ же, стр. 53).
[28] Е. Л. Алексѣй Степановичъ Хомяковъ, стр. 10-11.
[29] Тамъ же.
[30] А. Гильфердингъ. О филологической дѣятельности покойнаго А. С. Хомякова. «Русская Бесѣда», II, 1860 г., стр. 52.
[31] Томъ I, стр. 98.
[32] Изъ письма къ А. Н. Попову (Генварь 1850), Полн. Собр. Соч. Хомякова. Томъ IV, стр. 188, Москва, 1900 г.
[33] Второе письмо о философіи къ Ю. Ѳ. Самарину.
[34] «Русскій Архивъ», 1899 г., стр. 416.
[35] См. стих. «На сонъ грядущій».
[36] Дмитріемъ Ал. Хомяковымъ. Онъ былъ не менѣе образованъ, точнѣе ученъ, чѣмъ его отецъ, но не такъ талантливъ. † въ 1918 г. въ Москвѣ.
[37] Село Ивановское, Данковскаго уѣзда.
[38] М. П. Погодинъ. Воспоминаніе объ Алексѣѣ Степановичѣ Хомяковѣ. «Русская Бесѣда», II. 1860, стр. 24-25.
[39] Полн. Собр. Соч. Т. 2-ой, стр. 68-69.
[40] Это заглавіе принадлежитъ издателямъ сочиненій Хомякова: въ рукописи трудъ озаглавленъ «Церковь одна». Самъ авторъ называлъ его своимъ «Исповѣданіемъ». Это первое его богословское сочиненіе (написано въ 1844-1845 г.), но напечатано оно было лишь послѣ его смерти въ «Православномъ Обозрѣніи» за 1864 г. За послѣдніе годы оно переиздано евразійцами подъ заглавіемъ «О Церкви» съ прекраснымъ предисловіемъ Л. П. Карсавина и съ его же примѣчаніями, въ которыхъ приводятся параллельныя мѣста изъ другихъ сочиненій Хомякова (Берлинъ. 1926, Евраз. Книгоизд.). Кромѣ того, оно переведено на нѣмецкій языкъ (Oestliches Christentum, herausgeg. von N. v. Bubnow und Hans Ehrenberg, В. H. Muenchen, Beck, 1925) и на сербскій (Хриштански Живот, 1926, № 7, 8 и 9).
[41] Три брошюры о западныхъ исповѣданіяхъ, статьи о библейскихъ трудахъ Бунзена, письмо къ Утрехтскому Епископу (Жансенисту) Лоосу, письмо редактору «L'Union Crètienne» о значеніи словъ «Каѳолическій» и «Соборный». Все это печаталось за подписью «Ignotus» — Неизвѣстный. Причину сокрытія своего имени Хомяковъ объясняетъ слѣдующимъ образомъ (въ письмѣ къ Пальмеру): «Имени своего не выставляю для того, чтобы личныя предубѣжденія не смутили безпристрастныхъ читателей: но если бы критики стали утверждать, что дерзость мнѣній автора объясняется утайкою имени, то я не только вамъ разрѣшаю, но даже прошу васъ обнародовать мое имя» (Полн. Собр. Соч., Т. II, стр. 406).
[42] Проф. Н. П. Барсовъ въ «Христіанскомъ Чтеніи» даже говорилъ объ «отеческихъ» и «апостольскихъ» чертахъ богословскихъ сочиненій Хомякова, сравнивая ихъ съ твореніями св. Аѳанасія Великаго, Василія Великаго, Григорія Богослова и Григорія Нисскаго (Л. П. Карсавинъ. Предисл. къ «О Церкви» А. С. Хомякова, стр. 18).
[43] Изъ архива А. В. Горскаго. «Богосл. Вѣстникъ», 1900, XI, стр. 521.
[44] Тамъ же, стр. 519.
[45] Нынѣ Митрополиты — первый Кіевскій, а второй Нижегородскій.
[46] Критика. «Богословскій Вѣстникъ» № 7-8, 1916 г., стр. 527.
[47] У нѣкоторыхъ читателей можетъ возникнуть вопросъ, почему я останавливаюсь на критикѣ Флоренскаго, такъ бѣгло коснувшись замѣтокъ прот. Горскаго. Это потому, что Горскій самъ, повидимому, чувствовалъ недостаточную убѣдительность своихъ замѣтокъ, ибо писалъ о нихъ проф. Казанскому: «Что же за польза въ такомъ видѣ печатать? Не будетъ ли это показывать, что защитники Православія не въ состояніи сказать что-либо поважнѣе противъ мудрости Хомякова» («Богосл. Вѣстн.» 1900, XI, 519)? Кромѣ того, наиболѣе серьезныя возраженія Горскаго (о Всел. Соборахъ, іерархичности) встрѣчаются и у Флоренскаго, который при томъ ставитъ вопросы гораздо острѣе.
[48] Критика, стр. 536.
[49] Статья «Чему насъ уче канони I Васельенског Сабора». «Хришчански Живот», 1925 г. Май, № 5, стр. 227 и 229-230.
[50] Полн. Собр. Соч. Т. II, стр. 107. Cp. 1 Іоан. 4, 7-8.
[51] Св. Іоаннъ Златоустъ пишетъ: «Итакъ, если хотимъ получить Духа отъ Главы, будемъ въ союзѣ другъ съ другомъ. Есть два рода отдѣленія отъ Церкви: одинъ, когда мы охладѣваемъ въ любви, а другой, когда осмѣливаемся совершить что-нибудь недостойное въ отношеніи къ сему тѣлу» (т. е. Церкви). На Ефес. бес. XI, 4, стр. 101-102.
[52] Толк. на Соб. Посл., Казань, 1865, стр. 167.
[53] Критика, стр. 537.
[54] Полн. Собр. Соч. Т. II, стр. 25.
[55] Полн. Собр. Соч. Хомякова, Т. II. стр. 199.
[56] Ср. «Но народъ (т. е. не вся Церковь, а міряне земной Церкви. Ю. Г.) не имѣлъ никакой власти въ вопросахъ совѣсти, общецерковнаго благочинія, догматическаго ученія, церковнаго управленія» (П. Собр. Соч. T. II, стр. 36). Для каноническихъ постановленій, относящихся къ благочинію, нигдѣ никакой рѣчи о «рецепціи» у Хомякова нѣтъ. Гдѣ же суверенитетъ народа?
[57] Полн. Собр. Соч., т. II, стр. 139-140.
[58] Св. Кипріанъ Карѳ. очень высоко ставитъ власть епископовъ (См. Твор. изд. Кіевск. Д. Акад., 1891 г., T. I, стр. 107, 110-111, 267 и т. д.), но, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ своемъ собственномъ пастырскомъ служеніи положилъ за правило ничего не дѣлать по одному моему усмотрѣнію безъ совѣта вашего (пресвитеровъ) и согласія народа» (Тамъ же, стр. 173). Но этимъ нисколько не подрывается принципіальное ученіе о «епископской власти, тѣмъ болѣе, что, когда это было нужно, Св. Кипріанъ «силою вынуждалъ» народъ дѣлать то, что находилъ справедливымъ (Тамъ же, стр. 267).
[59] Въ отношеніи возможности перетолкованія слова «пресуществленіе», интересно то, что въ 1904 г. писалъ Кирѣеву старо-католическій епископъ J. J. Von Thiel: «Если подъ этимъ словомъ подразумѣвается, что въ Евхаристіи подъ обычной внѣшностью хлѣба и вина имѣется Тѣло и Кровь І. Христа въ ихъ природномъ и плотскомъ существѣ, то конечно мы не исповѣдуемъ этого ученія, отвергаемъ этотъ грубый смыслъ, возвѣщаемый въ Catechismus Romanus, который принятъ и въ современной римско-католической Церкви... Слово пресуществленіе отсутствуетъ въ нашемъ катехизисѣ, но тѣмъ не менѣе имъ у насъ постоянно пользовались. Однако, теперь отъ этого все болѣе воздерживаются, ибо, повидимому, къ нему пришли неправильнымъ философскимъ путемъ, но главнымъ образомъ, потому, что обычно подразумѣвается этотъ грубый и плотской смыслъ» (M-me Olga Novikoff, née Kiréeff. Le General Alexandre Kiréeff et l'ancien catholicisme, Berne, 1914, стр. 354-355).
[60] Далѣе Флоренскій пишетъ: Хомяковъ хочетъ поставить вопросъ догматическій на почву прагматическую, если выразиться по современному, т. е. такъ, чтобы было исключено понятіе о Св. Евхаристіи самой по себѣ, и осталось лишь понятіе воспріятія ея, поклоненія ей, благоговѣйнаго размышленія о ней» (Критика, стр. 549).
[61] Полн. Собр. Соч. Т. II, стр. 14.
[62] Толк. на ев. Іоан., изд. СПБ Д. Ак. 1902 г., Кн. 2, стр. 591.
[63] Томъ I, Объясненіе молитвы «Отче нашъ», стр. 354.
[64] Критика, стр. 548.
[65] Полн. Собр. Соч. Т. II, 141.
[66] См. мою брошюру «Корни Церковной Смуты». Бѣлградъ. 1927.
[67] Это мною доказало въ брошюрѣ «Корни Церковной Смуты».
[68] См. канонъ утрени Вел. Четверга, службу 6 декабря и мн. др. Храмъ Св. Софіи въ Царьградѣ былъ освященъ во Имя Христово, а не Богоматери (С. Г. Вилинскій, Сказаніе о Софіи Цареградской въ Еллинскомъ лѣтописцѣ и хронографѣ, СПБ., 1903); такъ же учатъ: Св. Діонисій Вел. (Твор. изд. Каз. Дух. Ак. 1900, стр. 31, 32, 36), св. Кириллъ Александрійскій (Твор. Прил. къ «Русскому Паломнику» за 1913 г., стр. 81, 82, 116, 122), Бл. Ѳеофилактъ Болгарскій (Толк. на Соб. Посланія, стр. 99). Въ краткой статьѣ «О Софіи-Премудрости Божіей» за подписью H. К. въ № 9-10 (124-125) «Церковныхъ Вѣдомостей» доказано, что то же ученіе свойственно и Аѳанасію Великому. Ссылки, подобныя сдѣланнымъ сейчасъ мною, можно было бы продолжить до безконечности.
[69] См. книги прот. Сергія Булгакова «Купина Неопалимая» и «Другъ Жениха». Основательный разборъ софіанскаго ученія о Богоматери и Іоаннѣ Крестителѣ сдѣланъ Іером. Іоанномъ (Максимовичемъ) въ рядѣ номеровъ издававшейся мною газеты «Голосъ Вѣрноподданнаго».
[70] В. Н. Ильинъ, «Православная Мысль», вып. 1-й, Парижъ, 1928, стр. 129.

Источникъ: Протопресвитеръ Георгій Граббе. Церковь и ея ученіе въ жизни. (Собраніе сочиненій). Томъ второй. — Монреаль: Издательство Братства Преподобнаго Іова Почаевскаго, 1970. — С. 25-71.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.