Церковный календарь
Новости


2018-12-16 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Соборность и церковное сотрудничество (1976)
2018-12-16 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Существуетъ ли невидимая Церковь? (1976)
2018-12-15 / russportal
Первое посланіе къ Коринѳянамъ св. Климента Римскаго (1860)
2018-12-15 / russportal
О святомъ Климентѣ Римскомъ и его первомъ посланіи (1860)
2018-12-14 / russportal
Свт. Зинонъ Веронскій. На слова: "егда предастъ (Христосъ) царство Богу и Отцу" (1838)
2018-12-14 / russportal
Краткое свѣдѣніе о жизни св. священномуч. Зинона, еп. Веронскаго (1838)
2018-12-13 / russportal
Евсевій Памфилъ. "Четыре книги о жизни блаж. царя Константина". Книга 2-я (1849)
2018-12-13 / russportal
Евсевій Памфилъ. "Четыре книги о жизни блаж. царя Константина". Книга 1-я (1849)
2018-12-12 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 126-й (1899)
2018-12-12 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 125-й (1899)
2018-12-11 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Православное Догмат. Богословіе митр. Макарія (1976)
2018-12-11 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Свт. Тихонъ Задонскій, еп. Воронежскій (1976)
2018-12-10 / russportal
Лактанцій. Книга о смерти гонителей Христовой Церкви (1833)
2018-12-10 / russportal
Евсевій, еп. Кесарійскій. Книга о палестинскихъ мученикахъ (1849)
2018-12-09 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Истинное христіанство есть несеніе креста (1975)
2018-12-09 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Сознаемъ ли мы себя православными? (1975)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - воскресенiе, 16 декабря 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 20.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

Протопр. Георгій Граббе (буд. еп. Григорій) († 1995 г.)
ЦЕРКОВЬ И ЕЯ УЧЕНІЕ ВЪ ЖИЗНИ.
(Собраніе сочиненій, томъ 2-й. Монреаль, 1970).

А. С. ХОМЯКОВЪ И МИТРОПОЛИТЪ АНТОНІЙ [1].

Сто лѣтъ тому назадъ, въ Москвѣ, группа образованныхъ молодыхъ людей стала собираться на литературные вечера. Нѣкоторые изъ нихъ получили высшее образованіе за границей. Громадное большинство, въ той или иной мѣрѣ, находилось подъ вліяніемъ модной тогда философіи Гегеля. Одинъ изъ видныхъ участниковъ этихъ собраній, Юрій Самаринъ, самъ, было, подпавшій подъ вліяніе немецкаго философа, объяснялъ это вліяніе, кромѣ логической связи съ предшествующими ученіями, тѣмъ, что группа молодыхъ даровитыхъ ученыхъ, набранная графомъ Уваровымъ, вернулась въ Россію и размѣстилась по разнымъ каѳедрамъ въ самую лучшую пору Гегелевской школы, до распаденія ее на партіи, до обнаруженія внутреннихъ противорѣчій, въ ней таившихся и когда всѣ науки, такъ сказать, прилаживались къ ней и подводили свое содержаніе подъ ея формулы. Этого вліянія не избѣжали ни Константинъ Аксаковъ, ни самъ Самаринъ. Послѣдній въ письмѣ къ Попову отъ 5 декабря 1842 года такъ формулируетъ результатъ своихъ тогдашнихъ изслѣдованій въ связи съ диссертаціей о Стефанѣ Яворскомъ и Прокоповичѣ: «Изученіе Православія, писалъ онъ, — конечно, ограничившееся однимъ моментомъ — проявленія въ немъ двухъ односторонностей, католической и протестантской, привело меня къ результатамъ, что Православіе явится тѣмъ, что оно можетъ быть, и восторжествуетъ только тогда, когда его оправдаетъ наука; что вопросъ о Церкви зависитъ отъ вопроса философскаго и что участь Церкви неразрывно связана съ участью Гегеля». Мо/с. 102/жно ли представить себѣ нѣчто болѣе нелѣпое, чѣмъ такая предпосылка вопроса? Какъ далеко надо стоять отъ вѣры въ Церковь, чтобы вопросъ о ней ставить въ какую-то зависимость отъ модной философской теоріи.

Я не буду останавливаться на сущности гегельянства. Въ данный моментъ меня интересуетъ не оно само по себѣ, а тотъ фактъ, что изъ философіи Гегеля въ московскихъ собраніяхъ сороковыхъ годовъ исходили и будущіе славянофилы, и будущіе западники. И вотъ замѣчательно, что не поддался общему увлеченію одинъ только А. С. Хомяковъ, убѣжденія котораго окончательно сложились прежде, чѣмъ Гегелево ученіе проникло въ Россію. Онъ не только самъ не поддался общему влеченію, но и освободилъ отъ него многихъ своихъ друзей, ставъ родоначальникомъ, такъ называемой, Славянофильской школы.

При тогдашнемъ господствѣ западной образованности, появленіе Хомякова — своего рода чудо. Особенно удивляло его друзей, что дѣйствительно никто изъ нихъ не могъ наблюдать у него никакого періода борьбы между западнымъ вліяніемъ и православнымъ міровоззрѣніемъ. И. С. Аксаковъ съ изумленіемъ отмѣчалъ, что въ самомъ началѣ 30-хъ годовъ міровоззрѣніе Хомякова было въ главныхъ своихъ основаніяхъ положительно то же, что и в 1860 году, въ годъ его смерти. Это тѣмъ болѣе удивительно, что въ годы, когда росъ Хомяковъ и могло составляться его міровоззрѣніе, трудно указать кого-либо, кто могъ бы оказать на него рѣшительное вліяніе. Въ уясненіи центральнаго его міровоззрѣнія, т. е. ученія о Церкви, менѣе всего могла помочь ему современная русская богословская наука. Совершенно мертвое, латинско-схоластическое состояніе ее въ тотъ періодъ, когда получало образованіе современное молодому Хомякову духовенство, не способно было дать ему учителей съ подлиннымъ разумѣніемъ святоотеческаго ученія. Богословская наука того времени скорѣе могла помутить православное церковное сознаніе, чѣмъ прояснить его. А въ обществѣ образованномъ — религіозность господствовала въ духѣ интернаціональнаго и схоластическаго Священнаго Союза, въ духѣ западнаго піэтизма. Православіе блюлось вѣрующимъ, но чуждымъ научнаго формулированія своей вѣры народомъ, въ монастыряхъ съ учениками Паисія Величковскаго, въ Саровѣ, въ Оптиной пустыни, — тамъ, гдѣ истинамъ вѣры поучались не въ богословской школѣ, а въ твореніяхъ Св. Отцовъ и въ богослуженіи. Намъ извѣстно, что мать /с. 103/ А. С. Хомякова очень высоко чтила преп. Серафима. По свидѣтельству Бартенева, Богучаровскій домъ изобиловалъ литографическими изображеніями преподобнаго, изданными въ большомъ количествѣ послѣ его блаженной кончины. И Хомяковъ въ одномъ письмѣ ставитъ Саровъ, какъ олицетвореніе идеи монашескаго подвижничества и одну изъ основъ русской народной жизни, наравнѣ съ Кремлемъ и Кіевомъ. Но въ такомъ почитаніи монашескаго подвижничества, даже въ общеніи съ представителями его, Хомяковъ могъ тогда почерпать только церковное настроеніе, церковное устроеніе души, но не стройное, разработанное міровоззрѣніе. И въ то время, какъ у его друга Ивана Вас. Кирѣевскаго церковное міровоззрѣніе вырабатывалось съ извѣстнымъ трудомъ, подъ непосредственнымъ вліяніемъ начитанной въ святоотеческихъ твореніяхъ жены и общенія съ Оптинсікимъ старцемъ Макаріемъ, у Хомякова оно образовалось какъ-то само собою.

Ю. Ѳ. Самаринъ справедливо объясняетъ это тѣмъ, что Хомяковъ съ самой молодости своей настолько всѣмъ существомъ своимъ принадлежалъ къ Церкви, что ему не могло придти на умъ какъ-либо, хоть въ маломъ, отдѣлиться отъ ея жизни. Такъ, будучи двадцатилѣтнимъ юношей, онъ строго соблюдалъ постъ въ шумномъ Парижѣ, рѣшительно ничего не вкушалъ не только молочнаго, но и рыбнаго. Дѣлая это, онъ выдѣлялся изъ общества всѣхъ своихъ друзей, изъ которыхъ многіе надъ нимъ подтрунивали. Онъ равнялся не по нимъ. По словамъ Самарина, Хомяковъ во всю свою жизнь, при всѣхъ обстоятельствахъ, строго соблюдалъ всѣ посты «потому, что такъ дѣлаютъ всѣ, т. е. всѣ тѣ, которые были для него свои; потому, что ему не могло притти на умъ нарушеніемъ обычая выдѣлиться изъ общества, называемаго Церковью; потому, наконецъ, что его радовала мысль, что съ нимъ въ одинъ день и часъ; все его общество, т. е. весь Православный міръ загавливался, поминая одно и то же событіе, общую радость или общую скорбь. (Предисловіе къ богословскимъ сочиненіямъ А. С. Хомякова). Широкое образованіе, въ то время столь связанное съ Западомъ, глубокое знакомство съ западными философами, встрѣчи съ такими людьми, какъ Герценъ и его кружокъ, — все это не вызывало раздвоенія въ мысляхъ Хомякова, а, наоборотъ, только развивало и укрѣпляло его церковно-православныя убѣжденія. П. С. Аксаковъ отмѣчаетъ въ молодомъ Хомяковѣ удивительную внутреннюю гармоничность натуры. «Въ немъ поэтъ не мѣшалъ философу и философъ не /с. 104/ смущалъ поэта; синтезъ вѣры и анализъ науки уживались вмѣстѣ, не нарушая нравъ другъ друга, напротивъ, въ безусловной живой полнотѣ своихъ правъ, безъ борьбы и противорѣчій, но свободно и вполнѣ примиренные. Онъ не только не боялся, но признавалъ обязанностью мужественной вѣры спускаться въ самыя глубочайшія глубины скепсиса и выносилъ оттуда свою вѣру во всей ея цѣльности и ясно свободной, какой-то дѣтской простотѣ. Онъ презиралъ вѣру робкую, почіющую на бездѣйствіи мысли и опасающуюся анализа науки. Онъ требовалъ лишь, чтобы этотъ анализъ былъ доведенъ до конца».

Вотъ это и отличало Хомякова отъ всѣхъ его друзей. Самые церковные изъ нихъ не имѣли его вѣры въ непобѣдимую истину Церкви. Вмѣстѣ съ Самаринымъ, имъ казалось необходимымъ оправдывать вѣру Церкви наукой. У нихъ Церковь далеко еще не исповѣдывалась, какъ центръ всей жизни. Еще въ 1843 году Юрій Самаринъ въ письмахъ къ Хомякову заявляетъ, что религія и философія должны быть признаны за отдѣльныя и независимыя одна отъ другой сферы, которыя обѣ могутъ существовать совмѣстно, не вторгаясь одна въ область другой, и что Православная Церковь должна быть признана за истинную, такъ какъ только она одна остается въ своей сферѣ, не переходя въ сферу государства или науки. Религія должна быть признана за вѣчно присущій моментъ въ развитіи духа, но высшимъ моментомъ является философія, которая, однако, не упраздняетъ религіи. Для Хомякова ни въ одинъ періодъ его жизни не могло быть такихъ сомнѣній, ибо все его міровоззрѣніе шло отъ Церкви.

Любовь къ Церкви, конечно, была въ Хомяковѣ воспитана его матерью. Онъ самъ писалъ Пальмеру, что ей обязанъ «и своимъ направленіемъ, и своею неуклонностью въ этомъ направленіи». И далѣе Хомяковъ, по своему обыкновенію изъ всего дѣлать нравственный выводъ, находитъ въ этомъ фактѣ урокъ смиренію: «Какъ мало изъ того добраго, что есть въ человѣкѣ, принадлежитъ ему»! — восклицаетъ онъ. «И мысли большею частью сборныя, и направленіе мыслей заимствованное отъ первоначальнаго воспитанія. Что же его собственное?» — Конечно, собственное, какъ талантъ, какъ даръ благодати, есть. Это собственное у Хомякова была любовь къ истинѣ, любовь къ ближнимъ, стремленіе всегда находиться въ единеніи и единомысліи съ Церковью, пламенно любить которую научила его мать. Но уроки матери могли только дать направленіе Хомякову мальчику. Какъ бы онъ ни чтилъ высоко свою /с. 105/ мать, Хомякову юношѣ, а затѣмъ молодому человѣку нужно было и еще что-то для того, чтобы взростались сѣмена, посѣянныя ею въ его душу. Благопріятная и хорошо воздѣланная почва дополнялась для этихъ сѣмянъ живымъ общеніемъ съ вѣрующимъ народомъ.

Не только въ монастыряхъ, но и въ простомъ народѣ до послѣдняго времени жила какая-то особая сила вѣры. Самаринъ удивлялся ей. Религіозную жизнь народа, предоставленнаго самому себѣ, плохо понимающаго церковно-славянскій языкъ, неграмотнаго, часто не слышащаго даже проповѣди, онъ называлъ «тайной» (М. Гершензонъ. Ист. Зап. Москва, 1910, стр. 54). А западники просто отрицали существованіе этой жизни, не считались съ нею, не будучи въ состояніи усмотрѣть и почувствовать ея біеніе черезъ завѣсу народной неграмотности и необразованности. Но Хомяковъ имѣлъ даръ усматривать истину всюду, гдѣ бы и какъ бы она ни проповѣдывалась. Никто не указалъ съ такой силой, какъ онъ, на то, что поученіе не ограничивается въ Церкви однимъ словомъ, что «поучаетъ не одно слово, но цѣлая жизнь» (Собр. соч. т. II, изд. 1886, г. Москва, стр. 60). При условіи единенія въ любви со всею Церковью, по мысли Хомякова, «въ вопросахъ вѣры нѣтъ различія между ученымъ и невѣждою, церковникомъ и міряниномъ, мужчиною и женщиною, государемъ и подданнымъ, рабовладѣльцемъ и рабомъ». Онъ исповѣдуетъ, что, когда это нужно, «по усмотрѣнію Божію, отрокъ получаетъ даръ вѣдѣнія, младенцу дается слово премудрости, ересь ученаго епископа опровергается безграмотнымъ пастухомъ» (тамъ же, стр. 71-72). И вотъ, Хомяковъ находилъ источникъ для поученія и разрѣшенія многихъ вопросовъ жизни въ бытѣ этого народа, въ бытѣ, на который болѣе, чѣмъ гдѣ-либо, наложило свой отпечатокъ нравственное ученіе Православной Церкви.

Итакъ, живое единеніе съ Церковью, пріобщеніе къ аскетическимъ идеаламъ Русскаго народа, воспитанные въ немъ матерью здравый смыслъ и трезвость духа и ума, — дали ему возможность воспринять ученіе непосредственно отъ Церкви, въ неискаженномъ современной ему схоластикой видѣ. Въ этомъ и корень его увѣренности во всепобѣдительной силѣ истины. Самаринъ въ молодости сомнѣвался въ этой силѣ и искалъ для Церкви защиты у Гегеля, потому что воспринималъ ученіе Церкви черезъ мутную призму западныхъ понятій. Для Хомякова философія Гегеля это «гнилая тягость латъ зем/с. 106/ныхъ», которая можетъ только стѣснять Давида въ его сраженіи съ непобѣдимымъ по виду Голіаѳомъ (стих. «Давидъ»). Онъ глубоко вѣрилъ, что даже ложныя теоріи временнымъ своимъ успѣхомъ бываютъ обязаны не ложнымъ своимъ началамъ, а присутствію въ нихъ нѣкоторой правды, противополагаемой общественной неправдѣ (письмо къ Т. И. Филиппову).

Съ такими убѣжденіями появился Хомяковъ въ кружкахъ сороковыхъ годовъ. Изъ одинокаго участника этихъ собраній онъ сравнительно скоро сталъ возглавителемъ новой школы, въ которой справедливо смотрѣли на него, какъ на основоположителя новаго теченія мысли. Этому, конечно, способствовали, прежде всего, свойства его личности. Изъ всѣхъ участниковъ собраній никто не могъ сравниться съ нимъ глубиной и разнообразностью знаній, интересовъ и талантовъ. Рано окончивъ математическій факультетъ, Хомяковъ основательно изучалъ исторію, философію, исторію религій, хорошо зналъ новые и древніе языки, включая санскритскій, былъ прекраснымъ сельскимъ хозяиномъ, занимался механикой и медициной. Онъ всѣмъ интересовался, во всѣхъ вопросахъ старался дойти до самаго корня и никогда не успускалъ изъ виду главной цѣли человѣчества, т. е. спасенія во Христѣ. Его мысль всегда въ центрѣ имѣетъ Христову любовь и Церковь. Черезъ эту призму онъ разсматриваетъ всѣ явленія. Съ этимъ мѣриломъ онъ подходитъ и къ вопросамъ общественнымъ и даже политико-экономическимъ. И въ самомъ богословіи его центромъ является именно ученіе о Церкви, а ересь обличается по преимуществу съ точки зрѣнія нарушенія ею этого ученія.

Самаринъ писалъ, про Хомякова, что онъ не относился къ Церкви, а жилъ въ ней. И это совершенно вѣрно. А живя жизнью Церкви, Хомяковъ и писалъ о ней не какъ сторонній наблюдатель, а какъ свидѣтель о ней живого ея члена. Вотъ почему не звучитъ кощунствомъ, когда его, помѣщика, свѣтскаго человѣка, Самаринъ называетъ «учителемъ Церкви», а проф. Н. П. Барсовъ говоритъ объ «отеческихъ» чертахъ его богословскихъ сочиненій. И самъ Хомяковъ не ставилъ себѣ иной цѣли, какъ, быть такимъ свидѣтелемъ истиннаго ученія Церкви. Онъ менѣе всего претендовалъ на то, чтобы занять мѣсто оригинальнаго писателя и тѣмъ пріобрѣсти себѣ славу учителя. Онъ болѣе всего боялся утверждать что-либо свое. И именно поэтому онъ свои богословскія сочиненія издавалъ не за своимъ именемъ, а за подписью Игнотусъ. Онъ желалъ, что/с. 107/бы ихъ читали и воспринимали не какъ сочиненіе опредѣленнаго лица, а именно, какъ свидѣтельства православнаго о вѣрѣ всей Церкви.

Хомяковъ не сказалъ ничего новаго по сравненію съ тѣмъ, что было ранѣе написано св. отцами или исповѣдуется въ церковномъ богослуженіи. Онъ только, по выраженію Митрополита Антонія, разсуждаетъ въ новыхъ терминахъ. Онъ не открываетъ новыхъ тайнъ вѣры, но съ точки зрѣнія вѣчной истины вѣры разъясняетъ новые запросы современной человѣческой мысли (Нр. идея дог. о церкви). Русское школьное богословіе при Хомяковѣ еще не вышло изъ узъ Запада. Наши богословы пользовались западными источниками, воспринимая православное богословіе, какъ нѣкую середину между католичествомъ и протестантствомъ, и заимствуя то у того, то у другого то, что имъ казалось не противорѣчащимъ ученію Православной Церкви. Вслѣдъ за Западомъ, Церковь у насъ опредѣлялась, какъ общество вѣрующихъ, и затѣмъ все вниманіе сосредоточивалось на томъ, какъ, это общество должно быть правильно организовано. Споръ шелъ о правахъ и обязанностяхъ различныхъ членовъ этого общества. Хомяковъ же ярко напомнилъ ученіе св. отцовъ, о Церкви, какъ новомъ бытіи въ благодатномъ единеніи со Христомъ Іисусомъ. Онъ указалъ на то, что и католичество, и протестантство происходитъ отъ одной и той же первоначальной болѣзни — недостатка любви и нарушенія единства. Въ этомъ отношеніи богословіе Хомякова ближе всего къ богословію св. Кипріана Карѳагенскало и Викентія Леринскаго. Хомяковъ первый обличилъ юридизмъ западныхъ лжеученій и противопоставилъ ему ученіе о спасеніи, какъ о стяжаемомъ всею жизнью, всѣмъ сердцемъ и помышленіями вѣчномъ единеніи со Христомъ въ Церкви. Онъ противополагаетъ такое ученіе Римскому, въ которомъ, такъ сказать, опредѣляется весъ и мѣра каждаго поступка, вѣсъ и мѣра каждой мнимой человѣческой заслуги, составляя, если можно такъ выразиться, какую-то таблицу счетоводства между Богомъ и твореніями. По Православному ученію спасается тотъ, кто подлинно живетъ въ Церкви, а не тотъ, кто механически пользуется индульгенціей. Никто до Хомякова такъ глубоко, какъ онъ, не показалъ ложность папизма и несостоятельность внутренне-противоречиваго протестантизма. Хомяковъ — пламенный проповедникъ Церкви, какъ столпа и утвержденія истины и какъ свѣтильника, свѣтящаго яркимъ свѣтомъ всему міру.

/с. 108/ Яркій отблескъ этого свѣта онъ видѣлъ въ жизни св. Руси. Онъ съ восторженнымъ удивленіемъ останавливается передъ тѣмъ историческимъ фактомъ, что ни у одного народа никогда еще не было быта, въ такой полной мѣрѣ основаннаго на христіанскихъ нравственныхъ началахъ, какъ у народа Русскаго. Ни у одного народа не видѣлъ онъ такихъ высокихъ идеаловъ. Какъ человѣкъ исключительной трезвости, онъ хорошо видѣлъ всѣ народные грѣхи, къ раскаянію въ которыхъ такъ пламенно призывалъ въ стихотвореніи, начинающимся словами: «Не говорите: то былое». Онъ идеализировалъ не современную ему Россію, а начала Святой Руси, и звалъ русское общество вернуться къ этимъ началамъ. Способность къ осуществленію такихъ высокихъ идеаловъ онъ усматривалъ и вообще у всѣхъ славянъ. Съ дѣтства жило въ немъ чувство братства съ ними. И это чувство, было настолько сильно, что передавалось его друзьямъ, и все начатое имъ движеніе получило наименованіе славянофильскаго, хотя это названіе выражало лишь одну часть ихъ идеаловъ и потому неточно.

Когда западники восхищались достиженіями цивилизаціи и презрительно относились къ Русскому народу, то Хомяковъ этому противопоставлялъ восхищеніе высокими началами подлинно русскаго быта. Онъ старался привлечь общественное вниманіе къ сокровищу, до тѣхъ поръ несправедливо презираемому. Изъ того, что онъ писалъ съ этой цѣлью, не все теперь сохранило жизненность. Многія черты народнаго быта, къ сожалѣнію, отошли въ невозвратное прошлое. Но навсегда жизненнымъ остается его основной принципъ, что стихія Россіи не въ западной цивилизаціи, а въ православной святой Руси.

Тутъ важно поставить вопросъ, былъ ли Хомяковъ только мечтателемъ, или человѣкомъ съ ощущеніемъ реальности?

Я думаю, что изъ двухъ спорящихъ сторонъ: западниковъ и Хомякова съ его учениками, несомнѣнными реалистами были именно послѣдніе.

Западники исходили изъ надуманной теоріи Гегеля. Они не хотѣли знать Русской исторіи, не видѣли жизненной силы вѣры въ Русскомъ народѣ. Не учитывая его самобытности, они хотѣли кроить его жизнь по чужому образцу. Славянофилы справедливо усматривали изъ исторіи, что культура не создается въ короткій срокъ по заранѣе заданному образцу, но органически вырастаетъ на основѣ принятыхъ народомъ и свойственныхъ его характеру началъ. Въ утвержденіи самобытности Русскаго народа и культуры св. Руси они исходили не изъ /с. 109/ фантазіи, а изъ факта. Отсюда видно, что настоящимъ реалистомъ былъ Хомяковъ, а не Чаадаевъ или Герценъ. Впрочемъ, реализмъ вообще былъ свойственъ самому характеру Хомякова.

Хомяковъ былъ человѣкъ исключительной трезвости, прежде всего, въ своей духовной жизни, какъ о томъ свидѣтельствуетъ Юрій Самаринъ, повидимому, единственный, кромѣ духовника, человѣкъ, передъ которымъ Хомяковъ однажды пріоткрылъ тайники своей души. «Не было въ мірѣ человѣка» — пишетъ Самаринъ, — «которому до такой степени было противно и несвойственно увлекаться собственными ощущеніями и уступать ясность сознанія нервическому раздраженію. Внутренняя жизнь его отличалась трезвостью, — это была преобладающая черта его благочестія». Хомяковъ, кромѣ того, былъ практикъ. Онъ, напримѣръ, не ограничивался, какъ нѣкоторые другіе его современники, сѣтованіями на недостатки крѣпостного строя, но и на дѣлѣ проявилъ свои взгляды въ устройствѣ взаимоотношеній со своими крестьянами, переведя ихъ, на оброкъ на выработанныхъ совмѣстно съ ними условіяхъ.

Итакъ, не фантазеръ, а реалистъ говорилъ въ Хомяковѣ, когда онъ утверждалъ, что вся жизнь людей и народовъ опредѣляется ихъ вѣрой и что участь гражданскаго общества зависитъ отъ того, какой духовный законъ признается его членами, и какъ высока та нравственная область, изъ которой они черпаютъ уроки своей жизни.

II.

Идеи, внесенныя въ русское общество Хомяковымъ, положили начало новому направленію. Однако, ближайшіе единомышленники Хомякова были слабѣе его и, въ особенности, уступали ему въ самомъ главномъ — въ церковности! Ни Аксаковъ, ни Самаринъ, ни даже Достоевскій не были въ такой мѣрѣ проникнуты ученіемъ Церкви, какъ онъ. Поэтому, самое главное, надъ чѣмъ онъ трудился, самое цѣнное во всѣхъ /с. 110/ трудахъ его — ученіе о Церкви и проповѣдь освященія Церковью всего народнаго быта — оставалось безъ дальнѣйшей разработки въ той же силѣ и духѣ. Его подлиннымъ продолжателемъ въ этой области явился столь близкій ему по духу Митрополитъ Антоній.

Хомяковъ пробилъ брешь въ стѣнѣ чужероднаго схоластическаго богословствованія. Митрополитъ Антоній развилъ и завершилъ эту побѣду. Люди, совершенно разныхъ положеній, они имѣютъ между собою много общаго.

Митрополитъ Антоній, также, какъ и Хомяковъ, не переживалъ никакого кризиса вѣры. Онъ тоже съ дѣтства по своему влеченію полюбилъ Церковь и церковный бытъ. И у него, какъ и у Хомякова, вѣра была первоначально воспитана матерью. Но никто другой изъ семьи его не былъ такъ преданъ Церкви, какъ онъ, съ ранняго возраста. Духъ церковности Владыка пріобрѣлъ еще въ дѣтствѣ черезъ поклоненіе Новгородскимъ святынямъ и общеніе съ монахами. На позднѣйшее образованіе его богословскихъ взглядовъ, по собственнымъ его словамъ, громадное вліяніе имѣли сочиненія Хомякова. Воспитываясь въ семьѣ скорѣе либеральной, при отцѣ западническаго склада мыслей, самъ Владыка Антоній сохранялъ и развивалъ русскія церковно-народныя убѣжденія, которыя черпалъ изъ церковнаго быта. Если маленькій Хомяковъ, отправляясь въ Петербургъ и считая этотъ городъ басурманскимъ, готовился претерпѣть все, что угодно, если его будутъ заставлять мѣнять вѣру, то съ такимъ же духомъ ревности маленькій Храповицкій готовился отдать свои силы дѣлу возстановленія Патріаршества. Ничто свѣтское не привлекало Алешу Храповицкаго: онъ еще болѣе безраздѣльно, чѣмъ Хомяковъ, съ юности отдалъ себя Церкви. Мальчикъ Хомяковъ восхищался Карагеоргіемъ и рвался на Балканы, чтобы сражаться за свободу славянскихъ братьевъ. Славянофильство же молодого Храповицкаго проявилось въ преклоненіи передъ Сербскимъ Митрополитомъ Михаиломъ. Онъ съ дѣтства отказался отъ міра и съ нетерпѣніемъ ждалъ возможности закрѣпить этотъ отказъ монашескими обѣтами. У молодого Хомякова было влеченіе къ военной службѣ, онъ оставилъ ее по настоянію матери, послѣ участія въ войнѣ 1828 года и смерти старшаго брата. Юный Храповицкій никогда не помышлялъ о другомъ служеніи, кромѣ церковнаго. На служеніи Церкви, на монашествѣ и на проповѣди Православнаго ученія онъ съ дѣтства сосредоточилъ всѣ свои силы и всѣ свои стремленія.

/с. 111/ Мы преклоняемся передъ тѣмъ, что Хомяковъ въ міру такъ твердо соблюдалъ всѣ церковные законы, удивляемся его усердію къ молитвѣ, которая, иногда, занимала у него цѣлую ночь. Вмѣстѣ съ Самаринымъ, мы не сомнѣваемся, что глубокое проникновеніе его въ истины вѣры надо объяснить его подлинной благодатной жизнью въ Церкви. Но Владыка Антоній съ молоду духовно превзошелъ его, поскольку жизнь иноческая выше жизни въ міру и открываетъ болѣе широкій просторъ для совершенствованія. А глубина разумѣнія Божественныхъ тайнъ дается въ мѣру высоты духовной жизни.

Хомяковъ всю свою жизнь провелъ въ борьбѣ за истину. Онъ спорилъ не ради процесса словопренія, а для того, чтобы переубѣдить друзей и пріобщить ихъ къ той истинѣ, которая ему была открыта. Когда онъ писалъ свои статьи о Западныхъ исповѣданіяхъ, то дѣлалъ это съ проповѣднической ревностію, и самый тонъ его сочиненій обличаетъ въ немъ ту любовь къ ближнимъ, которая побудила его ихъ писать. Онъ былъ проповѣдникомъ любви, потому что самъ былъ преисполненъ ею. Въ Митрополитѣ Антоніи та же любовь и та же ревность получаютъ еще болѣе яркое выраженіе. Онъ не только учитель, онъ не только проповѣдникъ, — онъ пастырь съ той силой сострадательной любви, о какой писалъ апостолъ Павелъ. Митрополитъ Антоній отзывался на всѣ больные вопросы своихъ современниковъ, подавая имъ часто геніальное разъясненіе на основаніи ученія Церкви и своего богатаго духовнаго опыта.

Любовь болѣе, чѣмъ что-либо другое, открываетъ путь къ познанію человѣческихъ душъ и къ учитыванію духовныхъ силъ человѣческихъ, которыхъ не знаютъ и не могутъ знать матеріалисты. Недостатокъ любви въ богословѣ приводитъ къ высушиванію богословской науки, которая по самому заданію своему должна быть самой живой изъ всѣхъ наукъ. Такой богословъ можетъ воспринять только внѣшнюю оболочку ученія Церкви, но ученіе Христово, будучи для него предметомъ сторонняго холоднаго изслѣдованія, теряетъ соприкосновеніе съ реальной духовной жизнью. Равнымъ образомъ, матеріалистъ въ жизни государственной и общественной учитываетъ только одну внѣшнюю сторону народной жизни. Видя передъ собой лишь одни матеріальные интересы, какъ дальтонистъ, не имѣя способности видѣть сильнѣйшихъ движущихъ силъ народной жизни, или видя ихъ въ той ложной окраскѣ, какую даетъ имъ его собственный природный недостатокъ, — онъ оказывается гораздо менѣе реалистомъ, чѣмъ презираемые /с. 112/ имъ, какъ мечтатели, люди, способные проникать въ тайны духовныхъ потребностей ближнихъ.

Митрополитъ Антоній былъ великимъ знатокомъ человѣческихъ душъ. Потому-то такъ поразительны его сочиненія по пастырскому богословію. Его книгу «Исповѣдь» можно сравнить только съ «Правиломъ Пастырскимъ» св. Григорія Великаго. И вотъ, своимъ духовнымъ опытомъ онъ нашелъ, что силы Русскаго народа и возможность его возрожденія лежатъ въ тѣхъ именно началахъ Святой Руси, воскресить которыя въ русскомъ обществѣ ставилъ себѣ цѣлью Хомяковъ.

Митрополитъ Антоній отрицательно относился къ патріотизму западнаго типа, въ которомъ самосохраненіе и внѣшнее усиленіе государства или племени является конечнымъ предѣломъ вожделѣній (Сборникъ избр. соч., Бѣлградъ. 1935 г., стр. 253). «Россію мы любимы потому, писалъ онъ, что она хранитъ въ себѣ русскую идею, русскую духовную природу, русскій бытъ. Эта идея есть царствіе Божіе, эта природа есть стремленіе къ святости, этотъ бытъ выражаетъ собою усилія семисотлѣтней жизни страны и девятисотлѣтней жизни народа водворить на землѣ праведность евангельскую, отвергнуться всего, чтобы найти Христа, ставить Его волю, каноны Его Церкви закономъ общественной жизни» (тамъ же, стр. 216). Митрополитъ Антоній никогда не терялъ изъ виду главной цѣли, къ которой такъ настойчиво шелъ самъ и велъ свою паству. Цѣль эта — спасеніе, понимаемое имъ, какъ единеніе Церкви со Христомъ Спасителемъ. Знаніе, не приносящее духовнаго плода, его не привлекало. И зная, что догматы Церкви даны намъ для нашего спасенія, онъ освѣжилъ догматическую науку разъясненіемъ нравственной идеи, содержащейся въ догматахъ. Для него Символъ вѣры былъ не только перечнемъ догматическихъ положеній, но и источникомъ нравственнаго подъема (тамъ же, стр. 6). Онъ видѣлъ одинъ изъ источниковъ такого подъема въ идеѣ Святой Руси. Вотъ почему такъ горячо онъ защищалъ эту идею до послѣднихъ дней своей жизни. Главной движущей силой въ государствѣ онъ признавалъ Церковь, дѣйствующую совершенно свободно, и дающую государству нравственную основу жизни. Онъ исповѣдовалъ идею симфоніи между Церковью и государствомъ черезъ православнаго Царя — Помазанника Божія. Всякій клерикализмъ былъ ему чуждъ. Онъ всегда воздавалъ кесарево кесарю. Полагая, что духовную силу даетъ только свободное /с. 113/ принятіе той или иной идеи, Митрополитъ Антоній желалъ, чтобы и начала Святой Руси насаждались возможно свободнѣе.

Какъ и Хомяковъ, Владыка Антоній былъ чуждъ идеализаціи русской современности. Онъ отличалъ Русскую національную идею отъ осуществленія ея въ жизни. Ту часть народа, которая остается вѣрной идеѣ Святой Руси, и самый комплексъ ея началъ, онъ называлъ Русью, въ отличіе отъ Россіи, какъ понятія географическаго и этнографическаго. И подобно тому, какъ народъ Израильскій, лишившись своей государственной независимости, все-таки продолжалъ и въ разсѣяніи нести свою миссію, такъ Владыка вѣрилъ и въ неистребимость Руси. «Можно надолго уничтожить Россію, писалъ онъ, — но нельзя уничтожить Русь» (тамъ же, стр. 324).

Задолго до переворота 1917 года Митрополитъ Антоній предвидѣлъ возможность крушенія Россіи. И, предупреждая о такой возможности, онъ призывалъ вѣрныхъ Руси и Царю русскихъ людей защищать начала Святой Руси даже и тогда, когда они почувствуютъ себя послѣдними исповѣдниками высокихъ и святыхъ побужденій въ несчастной и развращенной революціей странѣ. «Мы будемъ радоваться, — говорилъ онъ, — если образумившееся общество и народъ будутъ дружно возвращаться къ своимъ историческимъ основамъ; мы будемъ горько плакать, если зараза безбожнаго и безнравственнаго возстанія русскихъ безумцевъ противъ своей родины будетъ умножаться, какъ чума; но если и огромное большинство кинется въ эту погибель, какъ Панургово стадо, какъ Гадаринскія свиньи, то мы за ними все-таки не пойдемъ» (тамъ же, стр. 251). Такъ и поступалъ Владыка послѣ крушенія Россіи. Онъ ни разу не склонилъ своей головы передъ революціей. И именно, исповѣдуя до конца идеи Святой Руси, онъ и въ изгнаніи призывалъ русскихъ людей къ вѣрности законному Царю, какъ это въ свое время онъ дѣлалъ до революціи. Для него это былъ вопросъ не политики, а вопросъ нравственнаго возрожденія. Онъ дѣйствовалъ тутъ не какъ политическій вождь, а какъ пастырь.

Подобно тому, какъ Хомяковъ вѣрилъ во всепобѣждающую силу истины, дѣйствующей свободно, Митрополитъ Антоній вѣрилъ въ силу Русской Церкви и въ возможность побѣды надъ временно одолѣвшими Россію темными силами.

Была ли это у Митрополита Антонія разумная вѣра, или только мечта?

/с. 114/ Нѣтъ, это не было мечтой! Митрополитъ Антоній считалъ удѣломъ только политическихъ дѣятелей и западниковъ цѣнить жизнь и измѣрятъ дѣятельность капризнымъ наклонамъ минутнаго успѣха (тамъ же, стр. 255). Онъ же самъ охватывалъ взоромъ опытъ всей исторіи человѣчества.

«Исторія двухъ тысячелѣтій и далѣе, — писалъ онъ, — создана первыми христіанами. Но могли ли это предвидѣть гордые римляне? Въ ихъ глазахъ христіане были жалкою толпою нищихъ, бездомныхъ оборванцевъ, беззащитныхъ рабовъ, ничтожныхъ мечтателей, которые не могли даже защитить своихъ братьевъ отъ жестокихъ терзаній палачей» (тамъ же).

Владыка Антоній хорошо зналъ, что временами стороннему наблюдателю могло казаться, что Римскимъ императорамъ удалось уже затушить свѣтъ Христіанства, что онъ едва лишь тлѣетъ въ небольшой кучкѣ осужденныхъ на вымираніе христіанъ. Но кости мучениковъ оказались сѣменами, которыя дали многократный плодъ. Такихъ же плодовъ ожидалъ, онъ и въ Россіи. Вѣра въ побѣду никогда не оставляла его. Вотъ почему онъ и въ изгнаніи не переставалъ насаждать въ нашихъ душахъ начала Святой Руси.

Русская интеллигенція въ свое время не слушала призывовъ и предупрежденій ни Хомякова, ни Достоевскаго, ни Митрополита Антонія. Плоды непослушанія налицо. Но налицо и существованіе непобѣдимыхъ героевъ духа — мучениковъ и исповѣдниковъ въ Россіи, которыхъ не могли сокрушить никакія гоненія. Сами безбожники признаютъ, что изгнанная съ поверхности земли Церковь перешла въ катакомбы и оттуда продолжаетъ свое святое дѣланіе. Это подвизаются духовные братья Хомякова и Митрополита Антонія, духовные дѣти древнихъ мучениковъ, Россійскихъ святителей и преподобныхъ. Въ угнетеніи Русскаго народа получаетъ логическое завершеніе идеологія нецерковныхъ западниковъ. Въ исповѣдничествѣ Русской Церкви, въ красныхъ застѣнкахъ, безчисленныхъ ссылкахъ и тайныхъ церквахъ — продолжаетъ жить и готовится къ побѣдѣ Святая Русь Хомякова и Митрополита Антонія.

Примѣчаніе:
[1] Рѣчь на торжественномъ собраніи Института Изученія Россіи 4/17 марта 1940 г. въ Бѣлградѣ.

Источникъ: Протопресвитеръ Георгій Граббе. Церковь и ея ученіе въ жизни. (Собраніе сочиненій). Томъ второй. — Монреаль: Издательство Братства Преподобнаго Іова Почаевскаго, 1970. — С. 101-114.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.