Церковный календарь
Новости


2018-11-20 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 6-я (1922)
2018-11-20 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 5-я (1922)
2018-11-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 117-й (1899)
2018-11-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 115-й (1899)
2018-11-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). О Зарубежномъ церковн. законодательствѣ (1996)
2018-11-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Сомнит. православіе группы митр. Кипріана (1996)
2018-11-19 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 4-я (1922)
2018-11-19 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 3-я (1922)
2018-11-19 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово въ первый день Пасхи (1883)
2018-11-19 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово (3-е) въ Великій пятокъ (1883)
2018-11-19 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Ди Пи въ Канадѣ (1975)
2018-11-19 / russportal
Архіеп. Никонъ. Видѣнія Св. Руси на просторахъ Канады (1975)
2018-11-19 / russportal
"Почему правосл. христ. нельзя быть экуменистомъ". 5-е основаніе (1992)
2018-11-19 / russportal
"Почему правосл. христ. нельзя быть экуменистомъ". 4-е основаніе (1992)
2018-11-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 2-я (1922)
2018-11-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 1-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 21 ноября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 8.
Русская литература

И. А. Ильинъ († 1954 г.)

Иванъ Александровичъ Ильинъ (1883-1954), знаменитый русскій философъ, писатель и публицистъ, сторонникъ Бѣлаго движенія и послѣдовательный критикъ коммунистической власти въ Россіи, идеологъ Русскаго Обще-Воинскаго Союза (РОВС). Родился 28 марта (10 апрѣля) въ Москвѣ, въ религіозной дворянской семьѣ. Окончилъ Московскій университетъ по юридическому и историко-философскому факультету (1912). Приватъ-доцентъ (1909) и профессоръ философіи (1918-1922) Московскаго университета. Въ силу своихъ православно-монархическихъ убѣжденій не принялъ февральскую революцію и категорически отвергъ октябрьскій переворотъ, ставъ активнымъ противникомъ большевицкаго режима. По подозрѣнію въ антиправительственной дѣятельности И. А. Ильина шесть разъ арестовывали. Послѣ послѣдняго, шестого, ареста онъ съ группой ученыхъ, философовъ и литераторовъ въ 1922 г. былъ высланъ изъ совѣтской Россіи въ Германію. Съ 1922 по 1938 гг. проживалъ въ Берлинѣ. Профессоръ Русскаго научнаго института въ Берлинѣ (1922-1934). Редакторъ-издатель журнала «Русскій колоколъ» (1927-1930). Съ 1938 г. до смерти въ 1954 г. проживалъ въ Швейцаріи. Авторъ болѣе 40 книгъ и 300 статей на русскомъ и нѣмецкомъ языкахъ. Нѣкоторые свои труды И. А. Ильинъ публиковалъ подъ псевдонимами: Н. Ивановъ, Н. Костомаровъ, И. Л. Юстусъ, Иверъ, С. П., Старый Политикъ, К. П., Ослябя, Пересвѣтъ, Помѣщикъ, д-ръ Альфредъ Нормани, Юліусъ Швейкертъ. Въ теченіе всего зарубежнаго періода жизни И. А. Ильинъ былъ вѣрнымъ чадомъ РПЦЗ. Имѣлъ тѣсныя и добрыя отношенія съ митрополитами Антоніемъ (Храповицкимъ) и Анастасіемъ (Грибановскимъ), архим. Константиномъ (Зайцевымъ), проф. И. М. Андреевымъ. Скончался 8 (21) декабря 1954 г. въ Цюрихѣ, былъ отпѣтъ въ Русской Зарубежной Церкви и похороненъ на кладбищѣ въ Цолликонѣ (Швейцарія). Осенью 2005 г. останки И. А. Ильина были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. А. Ильина

И. А. Ильинъ († 1954 г.)
ОСНОВНЫЯ ЗАДАЧИ ПРАВОВѢДѢНІЯ ВЪ РОССІИ
[1].

1.

Силою вещей мнѣ приходится принять на себя сегодня бремя почти непосильное — формулировать здѣсь тѣ общія задачи, которыя воздвигнуты историческими событіями передъ русскимъ правовѣдѣніемъ.

Въ эпоху величайшаго правового и государственнаго разложенія, когда поколебались всѣ нравственные устои и вскрылись вѣковыя раны національнаго духа; когда обнажились самыя элементарныя основы соціальнаго бытія; когда нація стала общественнымъ прахомъ, и вихрь погналъ этотъ прахъ навстрѣчу гибели, — стоять годами въ самомъ смерчѣ, изнемогая отъ скорби и стыда, созерцать это безпримѣрное бѣдствіе и пытаться уразумѣть и высказать сокровенный смыслъ этой живой исторической трагедіи, этого хаоса...

Да, это бремя непосильно. И, тѣмъ не менѣе, его необходимо поднять. И сдѣлать это должны мы. Именно мы, переживающіе этотъ процессъ на родинѣ, оставшіеся здѣсь, чтобы все видѣть, все перенести, все изболѣть и осмыслить; чтобы выстрадать и пріобрѣсти тотъ духовный опытъ, который будетъ потомъ свѣтить нашимъ потомкамъ въ поколѣніяхъ.

Мы, видѣвшіе — и старое со всѣми его недугами и во всей его государственной силѣ, и безмѣрное испытаніе войны, и упадокъ инстинкта національнаго самосохраненія, и неистовство аграрнаго и имущественнаго передѣла, и деспотію интернаціоналистовъ, и трехлѣтнюю гражданскую войну, и психозъ жадности, и безволіе лѣни, и хозяйственную опустошительность коммунизма, и разрушеніе національной школы, и терроръ, и голодъ, и людоѣдство, и смерть...

Это бремя опыта есть духовный даръ и духовное богатство; этотъ даръ обязываетъ. Этотъ опытъ необходимо сдѣлать достояніемъ разума.

Конечно, опытъ, полученный нами, не есть только опытъ правовой и политическій: онъ глубже — до уровня /с. 163/ нравственнаго и религіознаго; онъ шире — до объема хозяйственнаго, историческаго и духовнаго вообще.

Но, прежде всего, это есть новый опытъ въ правѣ и въ государствѣ.

И вотъ — основная задача русскаго національнаго правовѣдѣнія, задача, и призваніе, и обязанность, — обязанность передъ собою и передъ всѣмъ человѣчествомъ, — состоитъ въ томъ, чтобы осмыслить этотъ опытъ, чтобы углубить и расширить души до возможности вмѣстить его цѣликомъ, чтобы увидѣть и уразумѣть его послѣднюю предметную мудрость.

Мы должны понять, и запомнить, и научить нашихъ дѣтей: этотъ опытъ и эта мудрость куплены цѣною великихъ національныхъ страданій; это одно изъ драгоцѣннѣйшихъ достояній русской духовной культуры, добытое мукой и гибелью; а понести его, и соблюсти, и раскрыть должна русская юридическая наука.

2.

Для того, чтобы разрѣшить это великое и претрудное заданіе, необходимо подойти къ нему съ зрѣлою волею къ безпристрастному самопознанію.

Во первыхъ — въ томъ смыслѣ, чтобы каждый изъ насъ, про себя, проникъ духовнымъ взоромъ въ присущій ему лично способъ воспринимать право и государство, жить ими и творить ихъ въ жизни; и, проникнувъ, установилъ бы органически-причинную и въ то же время духовно-символическую связь между своимъ собственнымъ правосознаніемъ и всѣмъ тѣмъ, что произошло за пять лѣтъ въ Россіи.

Эти событія съ такою свирѣпою силою катились черезъ наши души, что каждый изъ насъ не только можетъ найти ихъ въ себѣ, но долженъ, обязанъ найти себя въ нихъ.

Тотъ, кто дѣйствительно ищетъ правового ви́дѣнія и государственнаго вѣдѣнія — не смѣетъ жмуриться передъ лицомъ событій, или отворачиваться, или искать малодушныхъ отводовъ, или избѣгать мукъ самообличенія, или уходить изъ жизни съ проклятіемъ для другихъ и съ апологіей для себя. Всякій долженъ найти себя въ событіяхъ: и министръ, и придворный, и администраторъ, и судья, и ученый, и адвокатъ, и рядовой гражданинъ; и «крайній правый», и «правый», и «умѣренный», и «лѣвый»; и тотъ, кто радуется происшедшему и считаетъ свои заслуги и кому легко смотрѣться въ это зеркало; и тотъ, кого гложетъ горе и стыдъ и кому тягостно смотрѣться въ зеркало со/с. 164/бытій, ибо онъ видитъ въ немъ свои вины. Въ этомъ зеркалѣ надо найти не другихъ: не людей другой партіи, другой расы, другой религіи, другого государства, другого класса, другого міросозерцанія; а себя, себя самого — во всѣхъ особенностяхъ своей партійности, своего класса, своей религіозности, своей національности, своего міросозерцанія, своего личнаго правосознанія и характера.

Эта связь между личнымъ правосознаніемъ и событіями, можетъ быть, будетъ имѣть причинный характеръ, — будь то въ положительномъ смыслѣ (дѣлалъ, писалъ, призывалъ, подговаривалъ, помогалъ, требовалъ, выражалъ «пожеланія», сочувствовалъ); или въ отрицательномъ смыслѣ (не мѣшалъ, не опровергалъ, не отговаривалъ, молчалъ, держался безразлично).

Эта связь во всякомъ случаѣ будетъ имѣть характеръ духовно-символическій: ибо историческія событія осуществили въ національномъ масштабѣ и, такъ сказать, въ филогенетическомъ порядкѣ именно то, что почти каждый индивидуумъ (въ большей или меньшей степени и цѣльности) таилъ въ себѣ лично и осуществлялъ онтогенетически. Политическое событіе есть всегда объективировавшійся сгустокъ множества личныхъ душевныхъ состояній и напряженій; ритмъ историческаго процесса вырастаетъ всегда изъ множества индивидуально-духовныхъ, хотя и взаимодѣйствующихъ, ритмовъ. Изъ дѣйствія милліона здоровыхъ правосознаній не возникнетъ общественно больное явленіе; а милліонъ разлагающихся правосознаній, въ ихъ взаимодѣйствіи и сотрудничествѣ — что дастъ, кромѣ государственной гибели? И потому каждый русскій человѣкъ обязанъ найти въ своемъ правосознаніи символъ національно-государственнаго распаденія, именуемаго революціей, а въ революціи — химерически увеличенный образъ своего правосознанія.

И пусть одни, узнавъ это причинное и символическое сродство, — радуются и гордятся, пріемля на себя отвѣтственность и открыто провозглашая свою заслугу; не двоясь и договаривая все до конца.

И пусть другіе, познавъ эту символическую и причинную связь, ужаснутся, потрясенные, и принявъ на себя отвѣтственность, какъ отвѣтственность, и вину, какъ вину, вступятъ на новый путь — обновительный и для нихъ, и для ихъ родины.

Но пусть никто не пребываетъ въ наивности или въ ослѣпленіи, пытаясь усмотрѣть причины въ случайномъ стеченіи обстоятельствъ, или въ дѣятельности нѣсколь/с. 165/кихъ бездарныхъ или злонамѣренныхъ индивидуумовъ и т. под.

Причина кризиса — духовная; она — въ насъ; во всѣхъ насъ; въ свойствахъ нашего правосознанія, нашего хозяйственно-душевнаго уклада, нашей религіозности. И, прежде всего, въ свойствахъ нашего правосознанія — общаго, публичнаго и частнаго.

Задача русской интеллигенціи — понять это и познать дефекты и недуги своего и общенаціональнаго правосознанія.

Задача русскаго правовѣдѣнія — придти въ этомъ на помощь интеллигенціи и всему народу: юристы должны осуществить это самопознаніе прежде всѣхъ, и глубже всѣхъ, и повести по этому пути за собой интеллигенцію и народъ. Это и будетъ основою государственнаго обновленія.

3.

Только выполнивъ это условіе личнаго само-осознанія въ событіяхъ, русская интеллигенція, во главѣ съ русскими юристами, сможетъ приступить къ тремъ великимъ дальнѣйшимъ задачамъ:

Историко-объяснительной,

Философско-научной,

И жизненно-государственной.

Первая задача — историко-объяснительная. Она состоитъ въ томъ, чтобы усмотрѣть историческую необходимость революціи, ея коренныя причины въ прошломъ.

Доселѣ многіе, непосредственно переживавшіе ея напоръ, подавленное и оглушенные трескомъ ея обвала, воспринимаютъ ее, какъ нѣкую, ничѣмъ не подготовленную и непредвидимую, катастрофу. Имъ все кажется, что въ ея лицѣ вторглось въ жизнь что то «изъ другого плана бытія», — что то не органически назрѣвавшее, а механически обрушившееся; не причинно-неизбѣжное, а неудачливо-случайное; не подготовленное ошибками многихъ поколѣній, и заблужденіями ста лѣтъ, и — глубже — многовѣковыми дефектами національнаго характера, — а выдуманное и сорганизованное группою крайнихъ коммунистовъ.

Такое пониманіе, до извѣстной степени, извинительно: гдѣ же обывателю, полузадавленному обломками рухнувшаго дома, изъ подъ которыхъ онъ еще не выбрался, глубокомысленно теоретизировать о свойствахъ грунта, о сопротивляемости матеріаловъ, объ ошибкахъ архитектора и о размѣрахъ циклона.

Но ученому юристу это неестественно и непріемлемо: онъ обязанъ быть этіологически-зрячимъ и /с. 166/ дальнозоркимъ; онъ не можетъ и не смѣетъ останавливаться на допущеніи генетическаго зіянія, историческаго прыжка, невиданнаго въ мірѣ перерыва въ цѣпи сплошной причинности. Или несмѣшеніе повода и причины обязательно только при разсмотрѣніи греко-персидскихъ войнъ и паденія Византіи? Или значеніе личности въ исторіи таково, что детерминанта «массы» и детерминанта «прошлаго» теряютъ свое вліяніе? Или сами якобинцы не были продуктомъ французской духовной культуры, а пали изъ облаковъ и, павши изъ облаковъ, «придумали» и «сдѣлали» французскую революцію? Или мы не знаемъ, что бактерія туберкулеза живетъ во всѣхъ людяхъ, а отъ чахотки умираетъ огромное меньшинство?

Нѣтъ, причина прежде всего — въ стихіи, а потомъ только и между прочимъ — въ ея проводникѣ и разрядителѣ; въ электрическомъ токѣ, а не въ аккумуляторѣ; въ слабости организма и вредномъ образѣ жизни, а не въ симптомахъ, вызванныхъ бактеріями.

Уразумѣть историческія событія послѣднихъ лѣтъ значитъ не только усмотрѣть особенности климата и почвы въ Россіи или констатировать ея хозяйственную и техническую отсталость. Это значитъ вскрыть тѣ духовныя основы (чувствованія, вѣрованія, навыки, склонности, слабости, воззрѣнія, способы дѣйствія), которыя слагались и вынашивались въ теченіе ряда вѣковъ въ Россіи, передаваясь изъ поколѣнія въ поколѣнія, и которыя сдѣлали возможнымъ великое разложеніе.

Эти духовныя основы — давняго происхожденія и застарѣлой природы: онѣ питали собою дефекты дореволюціоннаго строя и, въ свою очередь, поддерживались и закрѣплялись его ошибками; онѣ пропитывали его собою, онѣ вплетались въ его ткань, опредѣляли собою его ритмъ, его строеніе, видоизмѣняли и урѣзывали его силу и созидали его слабость. Онъ былъ, до извѣстной степени, ихъ комбинаціей, ихъ оформленіемъ, ихъ, непреодолѣвшимъ ихъ, отрицаніемъ: ибо онъ держалъ ихъ подъ спудомъ, подъ властнымъ гнетомъ, въ узилищѣ гетерономной государственной формы; но, сдерживая эти силы, эти склонности и влеченія, онъ не просвѣщалъ ихъ, не облагороживалъ, не воспитывалъ; онъ предоставлялъ имъ накапливаться въ душевныхъ и тюремныхъ подземеліяхъ, урѣзывая ихъ проявленія и не заботясь объ ихъ качествѣ, объемѣ и потенціи.

Печать Сулеймана своею магическою силою долго удерживала семьсотъ шайтановъ въ кувшинѣ; но однажды печать эта была сорвана...

/с. 167/ Революція развязала эти отрицательныя силы, освободила ихъ, узаконила и сама стала ихъ новою комбинаціею, ихъ, соотвѣтствующимъ ихъ природѣ, оформленіемъ.

Ея дѣло — есть порожденіе русскаго національнаго правосознанія въ его крайнихъ вывихахъ и въ его средней низинѣ.

Это старый негативъ — подъ дѣйствіемъ сильнаго проявителя.

Это расцвѣтшее наслѣдіе многовѣкового прошлаго.

Какъ бы неожиданна, какъ бы рѣзка ни была смѣна лицъ у кормила и смѣна направленій по компасу — историческое разумѣніе не можетъ и не должно ослѣпляться этою видимостью: совершилось только то, что могло совершиться, и не могло не совершиться, и притомъ потому, что скрыто, потенціально уже имѣлось налицо; неожиданность крушенія свидѣтельствуетъ только о подслѣповатости неожидавшихъ, но не разрѣшаетъ имъ пребывать въ наивности безсмысленнаго удивленія.

Но для того, чтобы перейти отъ испуга и растерянности къ генетическому объясненію — необходимо свободное ви́дѣніе жизни безсознательнаго и свободное владѣніе въ себѣ всѣми элементами правосознанія.

Мало имѣть правосознаніе; надо сослѣдить, изслѣдовать и познать, чтó ты имѣешь. Ибо правосознаніе присуще человѣку въ огромномъ большинствѣ случаевъ незамѣтно: онъ живетъ и дѣйствуетъ, не думая о томъ, что ему присущъ особый способъ жить, особый, устойчивый для него образъ мотиваціи и дѣйствія. Но именно поэтому онъ вообще не въ состояніи различить эти уклоны и разновидности правосознанія у другихъ — у современниковъ и у предковъ; и не можетъ раздѣлить ихъ на здоровые и больные; и установить генезисъ и послѣдствія какъ тѣхъ, такъ и другихъ: онъ просто не видитъ здѣсь цѣлыхъ сферъ бытія и цѣлыхъ гнѣздъ научныхъ проблемъ. И именно отъ этого возникаетъ порочный жизненный кругъ: безсознательность позволяетъ укрѣпляться больному влеченію, а больное влеченіе отвращается отъ самопознанія.

Тотъ, кто въ зеркалѣ современныхъ событій увидитъ недуги и дефекты своего правосознанія, тотъ тѣмъ самымъ откроетъ себѣ глаза на тѣ недуги и дефекты русскаго національнаго правосознанія, которые слагались и крѣпли вѣками и, наконецъ, принесли въявѣ зрѣлый плодъ.

Что же онъ увидитъ? Какіе образы прошлаго возстанутъ передъ нимъ? Какіе ревенанты заскользятъ въ атмосферѣ нашихъ дней, насыщая ее собою?

/с. 168/

4.

I. Отъ безгранной природы, отъ территоріальной раскинутости, отъ экстенсивной религіозности, отъ низкой духовной культуры, отъ ига татаръ, отъ семейнаго и политическаго подавленія, отъ затянувшагося крѣпостного строя, отъ тѣлеснаго наказанія — русскій человѣкъ имѣетъ слабое, поврежденное чувство собственнаго духовнаго достоинства, и, благодаря этому, корень его гражданственности немощенъ и хилъ: онъ умѣетъ хвастаться и тщеславиться, но не умѣетъ уважать себя и блюсти свое достоинство; это значить, что онъ не чувствуетъ своей силы въ добрѣ и не довѣряетъ самъ себѣ; и потому онъ такъ часто является то слабымъ въ добрѣ, то сильнымъ во злѣ.

Не видя своего духовнаго достоинства, онъ не видитъ и достоинства духа и духовной культуры вообще, а потому не имѣетъ вѣрной и руководящей градаціи жизненныхъ цѣнностей и мѣряетъ въ жизни все — не достоинствомъ, а силою.

Вотъ почему — какъ личность, онъ столь склоненъ къ неуважаемому поведенію (онъ пьянствуетъ, буйствуетъ, сквернословитъ, мѣшаетъ религію съ развратомъ, и въ лучшемъ случаѣ бросается изъ всепопирающей оргіи въ оковы епитиміи); какъ гражданинъ, онъ считаетъ преступленіе не постыднымъ, но дѣломъ удали; на протяженіи всей исторіи онъ легокъ въ клятвопреступленіи; онъ сочетаетъ чванство съ раболѣпіемъ; онъ то льстиво покоренъ, затаивъ обиду и месть, то впадаетъ въ безсмысленный и безпощадный бунтъ; какъ властвующій — онъ взяточникъ, вымогатель и самодуръ, не умѣющій и не желающій отличать публичное благо отъ частнаго и жертвовать вторымъ — первому; создавая власть, — онъ создаетъ власть, не уважающую духовное достоинство гражданина, не довѣряющую ему, отрицающую всякое значеніе свободы; власть, которая правитъ запретомъ и страхомъ и можетъ поставить свое самосохраненіе выше достоинства своей страны.

II. Не отъ тѣхъ же ли коренныхъ историческихъ причинъ въ русскомъ человѣкѣ не воспиталась способность къ внутренней духовно-волевой самодисциплинѣ и къ внѣшнему общественно-политическому самоуправленію?

Автономное правосознаніе — въ вопросахъ имущества, обязательства, чести, долга, лояльности, служенія — или совсѣмъ не живетъ въ его душѣ или пульсируетъ /с. 169/ слабо и невѣрно; въ немъ не выросли и въ него не вросли тѣ внутреннія грани государственнаго разумѣнія и правовой мотиваціи, безъ которыхъ свобода есть — разнузданность, власть — доходное мѣсто, государство — общественный пирогъ, а выборы — подкупъ слабаго обманщикомъ.

Когда воля русскаго человѣка вѣрна себѣ, то она невѣрна праву и родинѣ, а когда она лояльна, то она покорна за страхъ, напрягается лишь на половину и въ сущности невѣрна себѣ.

Душа русскаго человѣка не осмысливаетъ права его единою цѣлью и государства — его верховнымъ заданіемъ; и потому она измѣряетъ и право и государство его пользою, его личною и классовою полезностью и всегда готова обратиться къ власти съ корыстнымъ — то униженнымъ, то дерзкимъ притязаніемъ; и потому она не вѣритъ въ цѣлъ права, и не цѣнитъ государственной власти, и тянетъ къ анархіи, къ оппозиціи, къ бунту.

Вотъ почему русскій человѣкъ, какъ гражданинъ — искони идеализировалъ преступленіе и разбой и строилъ государство въ опекѣ и надзорѣ. Ему какъ бы естественно пассивное критиканство въ политикѣ и не естественно поднимать бремя активнаго и иниціативнаго строительства. Строя государство, онъ строитъ его не по типу корпораціи, а по типу учрежденія и тѣмъ закрѣпляетъ гетерономные мотивы своего правосознанія, не воспитывая автономныхъ. И сама русская національная власть, вмѣщая дефекты народнаго правосознанія, не цѣнила автономную лояльность въ подданномъ и потому не воспитывала его къ самодѣятельности и свободѣ, требуя внѣшней покорности и формализируя государственный режимъ; и, формализируя самыя цѣли государственности, періодически являла свою собственную гетерономію то въ формѣ безпредметной тиранніи, то въ унизительномъ образѣ временщика.

III. Именно на почвѣ такого исконно-дефективнаго правосознанія сложилась эта слабость національно-государственной скрѣпы; эта недооцѣнка взаимнаго уваженія и взаимнаго довѣрія, — и гражданина къ гражданину, и класса къ классу, и гражданъ къ власти, и власти къ гражданамъ, — уваженія и довѣрія, какъ зиждущаго, драгоцѣннаго начала государственности; и вмѣсто этого: господство системы взаимнаго подозрѣнія, исключенія, враждованія, презрѣнія — системы, насыщающей историческую атмосферу скрытою гражданскою войною.

/с. 170/ Индивидуумъ является органически не-врощеннымъ въ ткань родной страны до отождествленія съ нею; напротивъ, онъ тяготѣетъ къ атомизаціи, къ распыленію, къ уходу въ ложную, мнимую самобытность обреченнаго на безпомощность существа.

Столѣтіями власть держала въ покорности — индивидуумовъ, и классы, и инородческія окраины, но не вращивала ихъ въ государственную ткань на основѣ свободно ощущенной и благодарно-принятой солидарности.

Вѣками разрушалась и попиралась великая идея «всѣ за одного» — а государственное тягло налагалось, неотмѣнимое, обременяющее, суровое, во всѣхъ его видахъ; перенапрягалось и истощалось у соціальнаго атома его терпѣніе, его скромность, его подчиняемость, его самопожертвуемость; и тѣмъ разрушалась великая опора государства «одинъ за всѣхъ».

Русское національное правосознаніе уходило въ центробѣжный уклонъ, и слабѣло въ центростремительномъ.

Бремя государственности было исторически велико и сурово, а духовнымъ противовѣсомъ служила не духовная энергія здороваго и патріотическаго правосознанія, а санкціонированная религіею пассивная терпѣливость темнаго и покорнаго созданія.

IV. Это несоотвѣтствіе между размѣрами бремени и духовной выносливостью и стойкостью — усиливалось и сгущалось въ соціальномъ порядкѣ сверху внизъ: бремя крайне увеличивалось, гетерономно-закрѣпленная пассивность и покорность становилась единственною опорою.

На протяженіи столѣтій въ Россіи выработался режимъ, не ослабляющій эту обратную пропорціональность государственно-соціальнаго бремени и государственно- и соціально-зиждительнаго мотива, а увеличивающій ее: я имѣю въ виду цѣлевое первенство (телеологическій приматъ) господствующаго атома надъ покорно и беззащитно кормящею массою — открытую или прикровенную систему кормленія воеводы, городничаго, заглазнаго управителя, комиссара, взятку какъ режимъ.

Этимъ въ русскомъ національномъ правосознаніи подрывалось здоровое, общественно-необходимое, государственно-обоснованное и духовно-освященное чувство соціальнаго неравенства, функціональнаго ранга, публично-правового во-главѣ-стоянія. Верхніе слои длительно и традиціонно злоупотребляли своимъ преобладаніемъ, обоснованнымъ ихъ культурностью, но не обоснованнымъ или недостаточно /с. 171/ оправдывавшимся ихъ воленаправленіемъ и ихъ соціально-политическимъ образомъ дѣйствій. Это расшатывало во всемъ народѣ какъ идею соціально-духовнаго ранга, такъ и идею государственно-обоснованнаго принужденія. Необходимая привилегированность высшаго служенія и духовной культурности дискредитировалась и превращалась въ непредметную, а потому несправедливую привилегію. Необходимое, полное практической серьезности, государственное принужденіе дискредитировалось и превращалось въ насиліе класса надъ классомъ.

Это вскармливало завистливую химеру равенства внизу и покаянную химеру равенства вверху.

Завистливая химера равенства, трижды разгоравшаяся въ низахъ національнымъ пожаромъ (Смута, Разинъ, Пугачевъ) вела каждый разъ не къ мудрому исправленію государственно-политическаго воленаправленія верхнихъ слоевъ, а только къ спорадическому перенапряженію принудительнаго аппарата, — а слѣдовательно не къ употребленію силы, а къ злоупотребленію силою.

Это злоупотребленіе силою, дискредитируя государственность принужденія и окрашивая его въ цвѣта узко-классоваго, а потому противо-государственнаго насилія, вызываетъ въ XIX вѣкѣ въ соціальныхъ верхахъ покаянную химеру равенства и покаянное отверженіе всякаго, даже государственнаго принужденія, какъ недопустимаго насилія.

Тогда раскалываются и верхніе слои: съ одной стороны остаются тѣ, которые вынашиваютъ безгосударственное и противогосударственное правосознаніе, народнически-стыдящіеся неравенства и анархически-либерально отвергающіе всякую принудительность; — съ другой стороны тѣ, которые, уступая и отступая, продолжаютъ и все болѣе обостряютъ политику злоупотребленія государственною силою, не имѣя въ то же время духовной силы пересмотрѣть основы своего, узкаго и ожесточившагося, правосознанія.

Подъ знакомъ этого конфликта, разыгрывающагося передъ лицомъ и не безъ участія массы, алчущей не «равенства», а неравенства въ свою пользу — протекаетъ XIX вѣкъ, засыпая искрами пороховой погребъ и развинчивая правосознаніе во всѣхъ группахъ, правосознаніе, дефективное и недугующее искони.

Девятнадцатый вѣкъ, подводя итоги прошлому, велъ /с. 172/ Россію: отъ исторически-даннаго, не-до-обоснованнаго, предметно не-до-оправданнаго неравенства, — онъ велъ ее черезъ столкновеніе трехъ лозунговъ:

Перваго: поддержаніе status quo во что бы то ни стало;

Второго: водвореніе противо-культурнаго и противо-государственнаго безпредметнаго равенства (лозунгъ интеллигентской оппозиціи и революціи);

И третьяго: установленіе новаго, духовно- и государственно-разрушительнаго, обратнаго неравенства (смутное вожделѣніе массъ) — такъ, черезъ столкновеніе этихъ лозунговъ XIX вѣкъ велъ Россію къ осуществленію третьяго лозунга при помощи второго (наши дни) и, слѣдовательно, къ государственной и хозяйственной гибели страны.

V. Былъ еще одинъ глубоко-существенный недугъ въ русскомъ историческомъ правосознаніи — больное воспріятіе собственности и хозяйственнаго процесса; и естественно, что именно въ эту духовную каверну, сконцентрировавшись, излились всѣ другія больныя струи.

Здѣсь слѣдуетъ искать корней въ исконномъ русскомъ «безнарядьи»: княжая усобица; татарскіе погромы съ ихъ всесметающей силой и двухъ-съ-половиной вѣковымъ игомъ; система кормленія, земельныхъ раздачъ, пожалованій и административной кривды; тяжелое бремя государственности; крѣпостное право и поземельная община — и, далѣе, въ видѣ усиливающаго порочнаго круга: расшатанное правосознаніе, экстенсивное хозяйствованіе и трикратная разорительная смута — все это подорвало въ русскихъ массахъ вѣру въ нормальный хозяйственный трудъ, какъ источникъ имущественно-культурнаго благосостоянія и склонность къ интенсивно-трудолюбивому вложенію себя въ хозяйственный процессъ.

Русское простонародное правосознаніе искони привыкло не вѣрить въ «труды праведные», считая болѣе доходнымъ напоръ не на природу, а на имущество сосѣда — все равно богатаго или бѣднаго, а особенно богатаго.

Оно цѣнитъ въ собственности — не воплощеніе своихъ предковъ и себя, не творчество, не качество, не fidem и не justum titulum, но количество, объемъ, власть, почетъ и возможность разнузданія своихъ страстей; и потому оно почти всегда готово отдать и fides и titulus, и правовую крѣпость и даже tempus за nudum corpus захваченнаго блага.

«Что взято — то свято», — жизнь коротка, — «умрешь съ собой ничего не возьмешь», — а богатство само купитъ себѣ и правовой титулъ и спасеніе души — и вотъ detentio цѣнится /с. 173/ въ народномъ сознаніи выше proprietas, ненасытный animus пренебрегаетъ этико-правовою формою имущества, и furtum почти приравнивается къ acquisitio naturalis.

Вотъ почему, анализируя эту вѣчную тягу къ аграрно-имущественному, «черному» и не черному передѣлу, соціологъ долженъ различать потребность въ землѣ отъ жадности къ чужой землѣ и подлинную нужду отъ вывихнутой хозяйственной воли.

Вотъ почему криминалистъ, говоря о факторахъ преступности, долженъ останавливаться прежде всего на больномъ правосознаніи.

А историкъ права, отмѣчая стихійно-погромныя формы самочиннаго имущественнаго передѣла, въ четвертый разъ за четыре вѣка осуществленнаго въ Россіи съ большимъ или меньшимъ неуспѣхомъ, долженъ привлечь къ освѣщенію ихъ весь рядъ аналогичныхъ явленій: ибо аграрный погромъ сродни еврейскому и армянскому погрому, конокрадству и казнокрадству, лихоимству и «шалостямъ» на большихъ дорогахъ, сентиментальнымъ пѣснямъ о Степанѣ Тимофеевичѣ и интеллигентскимъ «экспропріаціямъ», анархизму и мародерству.



Само собой разумѣется, что я не могу здѣсь ни поставить, ни развернуть ни одну изъ этихъ проблемъ, вырастающихъ въ историко-этіологической перспективѣ; я вынужденъ ограничиться намеками.

Историку-правовѣду придется углубиться въ исторію русской національно-духовной культуры и поднять ея почти нетронутую цѣлину.

Онъ увидитъ въ этомъ изслѣдованіи, что въ Россіи еще не изжитъ частно-правовой подходъ къ государству, а публично-правовой еще не воспитанъ; что размѣры національно-государственной задачи — и по объему, и по сложности, и по глубинѣ — были не по плечу исторически отсталому и шаткому русскому правосознанію; что эти задачи требуютъ отъ персональнаго субстрата Россіи той высокой, солидаристически-корпоративной и патріотически-сознательной спайки, которая не присуща массамъ, выросшимъ подъ опекою деспотическаго учрежденія; что дореволюціонный государственный строй своими традиціонными заблужденіями и ошибками самъ породилъ и вскормилъ своего антипода во всей его буреломно-отрицательной силѣ.

И многое осмыслится и объяснится еще въ этомъ изслѣ/с. 174/дованіи, предстоящемъ русскому національному правовѣдѣнію:

И шаткость русскаго патріотизма, съ этою способностью предать дѣло публичнаго спасенія за частный прибытокъ;

И неудача всѣхъ большихъ войнъ, ведшихся Россіей за послѣднія сто лѣтъ;

И русскія идеологическія заблужденія XIX вѣка;

И политическое одиночество мудрыхъ русскихъ консерваторовъ — Карамзина, Жуковскаго, Пушкина, Сергѣя Соловьева, Леонтьева, Достоевскаго, Чичерина, Герье;

И судьбы русскаго дворянства;

И политическая безвольная немощь рускаго либерализма;

И политическое безсиліе православной церкви за послѣднія двѣсти лѣтъ;

И возможность предреволюціоннаго временщичества;

И трагическіе рецидивы самозванства и монархомахіи;

И неудачи русской политики въ національномъ вопросѣ;

И возникновеніе идеи «внутренняго врага»;

И многое, многое другое.

Но главное — тогда только обнаружатся, познаются и утвердятся тѣ здоровыя и глубокія основы русскаго правосознанія, на которыхъ, вопреки всему, выросло государственное и духовное величіе нашей родины, въ ея недоосознанной еще другими народами самобытности, мудрости и славѣ.

5.

Разрѣшеніе историко-объяснительной задачи — выдвигаетъ и развертываетъ слѣдующую задачу, философско-научную.

Совершенно естественно и неизбѣжно ученому правовѣду, изслѣдующему историческое правосознаніе своей родины, расширить свое ви́дѣніе до размѣровъ историко-сравнительнаго созерцанія.

Тогда вся исторія человѣчества предстанетъ передъ нимъ, какъ исторія правосознанія, какъ множество отчасти замкнутыхъ, отчасти взаимодѣйствующихъ и отчасти преемственно связанныхъ духовныхъ кривыхъ, выражающихъ своими волнами — подъемъ и паденіе, усиленіе и ослабленіе, облагороженіе и вырожденіе ряда національныхъ правосознаній и государствъ. Вся судьба каждаго народа связана съ жизнью и формою его политической организаціи; а политическая организація его есть не что иное, какъ выраженіе его правосознанія, преломившаго въ себѣ его естественную данность (внѣшнюю и внутреннюю природу) и его смутныя, инстинктивно переживаемыя цѣли. Само же правосознаніе есть состояніе не просто ду/с. 175/шевное, а душевно-духовное, которое стоитъ въ глубокой и тѣсной связи съ религіозною жизнью индивидуума и народа и со всѣмъ, присущимъ ему національнымъ характеромъ и ритмомъ духовной жизни.

Въ этомъ созерцаніи и изслѣдованіи правовѣду придется стать дескриптивнымъ психологомъ: онъ неизбѣжно установить, что правосознаніе всегда имѣетъ сложную психическую природу, особое душевное строеніе, мѣняющееся по націямъ и эпохамъ и налагающее свою печать на законы, учрежденія и общественный строй; такъ у одного народа въ правосознаніи и соотвѣтственно въ правотворчествѣ преобладаетъ строго-разсудочное размышленіе надъ прозаическимъ интересомъ, уравновѣшенная интуиція справедливости, и холодная воля къ порядку; у другого безпокойная, темпераментная мечта и порывы чувства; одни не довѣряютъ волѣ и интуиціи, регламентируютъ и записываютъ; другіе, наобротъ, спокойно увѣрены въ правовыхъ граняхъ своего воленія и не гонятся за словесною формулою; и такъ далѣе.

Мысль и воля, воля и воображеніе, фантазія и чувство, чувство и пластическая объективація — участвуютъ въ правосознаніи въ различныхъ дозахъ и смѣшеніяхъ, то изливаясь въ педантизмъ и формализмъ, то уходя въ безпринципное верхоглядство, то развивая близорукую мелочность или безпочвенный максимализмъ.

И каждый разъ оказывается, что правосознаніе, въ зависимости отъ своего психическаго строенія, бываетъ сильнѣе и слабѣе, болѣе устойчивымъ и болѣе шаткимъ, болѣе глубокимъ и болѣе поверхностнымъ, болѣе зиждущимъ и болѣе разрушительнымъ; дѣйствительно, оно можетъ быть шаткимъ, безпочвеннымъ, способнымъ къ утратѣ своихъ основныхъ цѣлей и къ разложенію; и наоборотъ — оно можетъ быть глубокимъ, цѣльнымъ, героически-непреклоннымъ и благороднымъ.

Это означаетъ, что простое историко-сравнительное наблюденіе научаетъ насъ разно-сильности и разно-цѣнности правосознаній и заставляетъ правовѣда-историка-и-психолога поставить передъ собою центральную, философическую задачу всего правовѣдѣнія — проблему нормальнаго правосознанія.

Говоря о «нормальномъ» правосознаніи, я разумѣю отнюдь не какое то «среднее» правосознаніе, будь то въ его персонально-типическомъ экземплярѣ или какъ воображеніемъ гипостазированный продуктъ несовершенной индукціи.

Нѣтъ, нормальное правосознаніе это то, которое соотвѣт/с. 176/ствуетъ нормѣ, которое въ своей основѣ, въ своемъ строеніи, въ мотиваціи и въ силѣ — вѣрно; эта нормальность, эта вѣрность его, взятая во всей полнотѣ, даетъ идеальное, совершенное правосознаніе. Основу, корень нормальнаго правосознанія составляетъ предметное, неошибающееся испытаніе самого права, единаго, естественнаго права; и воля къ нему. Но систематическое испытаніе права, образуя какъ бы душу правосознанія, выполняетъ ту функцію, которую выполняетъ Совѣсть въ этикѣ, эстетическій Вкусъ въ искусствѣ, Очевидность въ познаніи. Изъ этого предметнаго испытанія естественнаго права возникаетъ переживаніе его во всей его священной небходимости для моего и для чужого и для національнаго духа. И этотъ предметный опытъ закрѣпляетъ волю къ нему и порождаетъ знаніе его.

Но, для того, чтобы установить и описать строеніе нормальнаго правосознанія, его необходимо найти и укрѣпить въ себѣ самомъ. Совершеннымъ правосознаніемъ обладаютъ, конечно, исключительные люди; но основу нормальнаго правосознанія, то, что можно назвать актомъ правовой совѣсти, можетъ осуществить въ себѣ всякій, если не считать кретиновъ и духовно уродливыхъ злодѣевъ.

Этотъ актъ правовой совѣсти осуществляется черезъ цѣлостное сосредоточеніе вниманія, — чувства, воли и воображенія, — на объективно-лучшемъ и, притомъ, самомъ лучшемъ въ правоотношеніи человѣка къ человѣку; и, вслѣдъ за тѣмъ, на ассимилирующемъ усвоеніи, на вживаніи изслѣдующаго духа во внутреннюю природу этого воспринятаго идеальнаго правоотношенія.

Этотъ методъ изслѣдованія, открытый еще Сократомъ и характерный для всей философіи вообще, основывается очевидно на томъ, что «нормальное правосознаніе» является не только изслѣдуемымъ предметомъ (во всей его полнотѣ), но въ извѣстномъ смыслѣ и óрганомъ, орудіемъ изслѣдованія (въ его первоначально-брежжущемъ, сначала довольно безпомощномъ видѣ).

Подобно тому, какъ сущность и содержаніе совѣсти можно изслѣдовать только осуществляя ея акты и испытывая ея зовы, т. е. живя совѣстью; подобно этому нормальное правосознаніе и его предметъ (естественное право) можно изслѣдовать только отыскивая его переживаніе въ себѣ, воспитывая, укрѣпляя и углубляя его въ жизненномъ испытаніи и осуществленіи.

/с. 177/ Основа нормальнаго правосознанія дана, повторяю, каждому, и отъ него зависитъ развить его въ себѣ для осуществленія и познанія; процессъ познанія совпадаетъ здѣсь, до извѣстной степени, съ процессомъ воспитанія въ себѣ; такъ, что каждый успѣхъ въ созданіи будетъ открывать познанію нѣчто новое, и каждый успѣхъ познанія будетъ упрочивать дѣло самовоспитанія.

Нормальное правосознаніе должно жить и возрастать томъ, кто его изслѣдуетъ, и можетъ успѣшно изслѣдоваться только тѣмъ, кто выращиваетъ его въ себѣ. Это будетъ не индукція и не дедукція, но систематическая интуиція духовнаго предмета, создаваемаго въ процессѣ самосовершенствованія.

Изслѣдовать строеніе и предметъ нормальнаго правосознанія является въ наши дни снова очередною задачею правовѣдѣнія. Я говорю «снова» потому, что естественное право построялось въ исторіи много разъ, хотя чаще всего въ дедуктивномъ порядкѣ; а строеніе нормальнаго правосознанія, хотя систематически и не раскрывалось, но въ заданіи предносилось человѣчеству отъ глубокой древности.

Мало того, черезъ всю исторію человѣчества можно прослѣдить два глубокихъ убѣжденія: первое, что нормальное правосознаніе есть тѣмъ самымъ здоровое, сильное и творчески-зиждущее правосознаніе; и второе, что корни его связаны съ нравственною добродѣтелью и съ религіозностью.

Посмотрите, какъ зрѣло это выражено въ древней китайской лѣтописи Шу-кингъ и какъ геніально это раскрыто въ Книгѣ Великаго Наученія у Конфуція; прочтите седьмую, восьмую и девятую книги законовъ Ману; вспомните Библію; перечитайте незабвенныя страницы третьей книги Исторіи Ѳукидида о духовныхъ причинахъ Пелопоннесской войны, — и разрѣшите мнѣ не приводить другихъ указаній.

Проблема нормальнаго правосознанія есть проблема древняя, какъ міръ.

Но это возможно именно потому, что не менѣе древне и само нормальное правосознаніе: вѣками, въ неудачахъ, паденіяхъ и гражданскихъ войнахъ, выстрадывая политическій опытъ, люди замѣчали и понимали, что доброкачественность правосознанія есть подлинная основа его силы и что эта доброкачественность присуща именно тѣмъ, чей духъ искренно и цѣльно паритъ къ объективному совершенству.

Эта доброкачественность, (правда, въ элементарномъ видѣ и проявленіи своемъ), есть явленіе совсѣмъ не исклю/с. 178/чительное и, когда оно становится исключительнымъ, то городъ и государство идутъ къ разложенію и гибели.

Нормальное правосознаніе составляетъ одну изъ лучшихъ потенцій человѣческой души, которая уже реальна, но часто слаба, неустойчива и несознательна; которая въ дѣйствительности далеко еще не стоитъ на высотѣ могущества и далеко еще не опредѣляетъ собою, какъ слѣдуетъ, жизнь человѣка. Будучи слабымъ, темнымъ, подавленнымъ, больнымъ или заглушеннымъ, оно продолжаетъ жить въ душѣ; и даже тогда, когда жизненная сила его сводится къ минимуму. Это есть, если угодно, нѣкое «идеальное» состояніе души, но совсѣмъ не въ томъ смыслѣ, что его нѣтъ въ дѣйствительности или что оно не можетъ осуществиться. Это одинъ изъ реальныхъ факторовъ историческаго процесса, который подлежитъ изученію и укрѣпленію; и будущее принадлежитъ ему больше, чѣмъ ему принадлежало прошедшее.

Реальная сила этого фактора выражается въ томъ, что всюду, гдѣ онъ дѣйствуетъ въ большемъ объемѣ или съ большею интенсивностью, порядокъ общественной жизни оказывался и оказывается сразу: и болѣе совершеннымъ, и болѣе прочнымъ и устойчивымъ. Нормальность правосознанія есть главная основа государственной организаціи и огражденной ею духовной культуры.

Философія здѣсь, какъ и вездѣ, учитъ познанію того, что благо есть реальная сила, уже данная человѣку, какъ фактъ, какъ возможность бóльшаго и какъ предметъ желанія, и, въ то же время, еще заданная человѣку для познанія, для воспитанія себя къ нему и для полнаго осуществленія.

Въ исторіи человѣчества періодически бываетъ такъ, что дефекты и недуги правосознанія подтачиваютъ и расшатываютъ его вѣрный строй и силу; а расшатанное правосознаніе само ускоряетъ наступленіе острыхъ испытаній, которыхъ оно не въ состояніи выдержать.

Образуется какъ бы нѣкое саморазжиганіе недуга; слагается какъ бы нѣкое торопящееся самообрушиваніе, могущее повести къ настоящей катастрофѣ; и бывали въ исторіи такіе кризисы, отъ которыхъ то или иное государство имѣло всѣ основанія вести начало своего упадка.

Для того, чтобы этого не случилось съ нашей родиной, мы и должны превратить опытъ нашего правового, государственнаго и культурнаго крушенія въ источникъ новаго /с. 179/ предметнаго знанія о природѣ права, государства и правосознанія и въ источникъ героической воли къ ихъ возрожденію.

Вслѣдъ за вопросомъ о томъ, какіе дефекты русскаго національнаго правосознанія привели къ этому крушенію, мы должны поставить вопросъ:

Что такое правосознаніе, свободное отъ дефектовъ, здоровое, могучее, зиждущее?

Какое значеніе имѣетъ въ его жизни чувство? воля? мысль? воображеніе? внѣшній поступокъ?

Въ какомъ соотношеніи они слагаютъ его вѣрный пульсъ?

Входятъ ли внутренніе мотивы въ составъ нормальной правовой жизни и, если входятъ, то какіе именно?

Имѣется ли у нормальнаго правосознанія единая и объективно-вѣрная цѣль и какая именно?

Что есть предметъ нормальнаго правосознанія, — естественное право, и въ какомъ отношеніи оно стоитъ къ положительному праву?

Что связуетъ и что разлучаетъ нормальное правосознаніе — съ духовной жизнью и съ духовной культурою? съ добродѣтелью? съ религіозностью? съ патріотизмомъ? съ между-государственнымъ братствомъ народовъ?

Въ чемъ природа и каково строеніе нормальнаго политическаго правосознанія?

Въ чемъ естественно-правовая сущность государства и его цѣль?

Въ функціи какихъ координатъ обрѣтается вѣрная форма государства?

Въ чемъ цѣль государственной власти? въ чемъ ея природа? каковы ея нерушимыя аксіомы?

И нѣтъ ли такихъ основныхъ аксіомъ, которыя лежали бы въ самой основѣ нормальнаго правосознанія, обусловливая собою его вѣрность и силу?

И каковы бываютъ, и какъ возникаютъ и куда ведутъ недуги правосознанія?

Вотъ, приблизительно тоть циклъ вопросовъ, который неизбѣжно возстанетъ передъ каждымъ русскимъ правовѣдомъ, восхотѣвшимъ подойти къ основной проблемѣ философіи права, а потому и всего правовѣдѣнія.

Я далекъ отъ мысли разрѣшать здѣсь, сейчасъ эти вопросы: это все проблемы — древнія и вѣчныя; и работы здѣсь хватитъ для поколѣній.

Но наше поколѣніе, потрясенное невиданнымъ въ исторіи крушеніемъ своей родины, крушеніемъ, состоявшимся при его непосредственномъ участіи, и при его совинов/с. 180/ности — должно понять, что безъ углубленнаго и сосредоточеннаго, патріотически направляемаго ухода въ эти предметныя глубины — о возрожденіи Россіи нечего и думать.

6.

Однако, дѣло совсѣмъ не только въ томъ, чтобы русское національное правовѣдѣніе поставило передъ собою эти задачи; но и въ томъ, чтобы оно нашло для нихъ правильное разрѣшеніе.

Необходимо прежде всего испытать, увидѣть и понять, что право и государство, которыя регулируютъ конечно не внутреннія, а внѣшнія дѣянія человѣка, тѣмъ не менѣе живутъ именно внутренними, душевными состояніями его и притомъ не безразлично какими, а именно душевно-духовными. Внѣшній строй, внѣшній порядокъ, убыль правонарушеній и преступленій — есть только поверхностная видимость права и государства; она можетъ быть налицо, а право и государство могутъ идти навстрѣчу гибели.

Строить право не значитъ придумывать новые законы и подавлять безпорядки; но значитъ воспитывать вѣрное и все углубляющееся и крѣпнущее правосознаніе.

Строить государство не значитъ завоевывать территоріи и ради этого изнурять платежеспособность населенія; но это не значитъ и вливать политически-незрѣлую массу въ правительство, предоставляя ей удостовѣриться въ своей политической немощи путемъ погубленія духовной культуры и персональнаго субстрата страны.

Но это значить воспитывать въ народѣ государственный образъ мыслей, государственное настроеніе чувствъ, государственное направленіе воли.

Человѣкъ творитъ право и государство именно чувствомъ, волею и сознаніемъ; не «просто» внѣшними поступками, но длительными, устойчивыми и содержательно-вѣрными напряженіями души и духа.

Юристу, способному только къ формальнымъ анализамъ, и политику, воображающему, что спасеніе придетъ отъ максимальнаго расширенія публичныхъ полномочій, — конечно можетъ казаться, что все дѣло въ отвлеченныхъ квалификаціяхъ и въ механизмѣ внѣшнихъ возможностей и поступковъ.

Они предпосылаютъ наличность правосознанія — и у себя, и у массы; у себя — и потому запускаютъ свое духовное воспитаніе, запутываются въ казуальныхъ кон/с. 181/струкціяхъ и ложныхъ доктринахъ и теряютъ свою настоящую дѣеспособность; у массы — и потому не только не воспитываютъ ее, но готовы преклоняться передъ дефектами ея правосознанія.

Право и государство живутъ по существу въ субъектѣ права, имъ, субъектомъ, — его душою, его духомъ. Но субъектъ права — это не только понятіе, или категорія, или абстрактная точка для умственнаго приложенія полномочій и обязанностей; субъектъ права это прежде всего духовно организованная душа. Юридически квалифицироваться въ качествѣ субъекта права, и подлинно быть субъектомъ права — не одно и то же. Юридически признать человѣка правоспособнымъ и дѣеспособнымъ и духовно сдѣлать его правоспобнымъ и дѣеспособнымъ — не одно и то же; ибо признанная за нимъ правоспособность можетъ остаться мертвою фикціей, безъ живого наполненія, безъ творческой плэ́ромы; а предоставленная ему дѣеспособность можетъ раскрыться фактически, какъ способность къ грабежу, убійству и разрушенію государства.

«Юридически считаться» и «духовно-правосознательно быть»; — поскольку то и другое не совпадаетъ, постольку «значащее» право и «дѣйствующее» государство строятся въ воздухѣ и готовятъ себѣ разложеніе. Постольку они не реальны.

Ибо реальность ихъ — живетъ тамъ, дальше, глубже, въ тѣхъ корняхъ души, которыми человѣкъ любитъ, желаетъ, рѣшаетъ и идетъ на смерть.

Правоспособность и дѣеспособность не фиктивны тогда, когда за ними дѣйствительно живетъ и ихъ собою наполняетъ чувство-способность, воле-способность и мысле-способность. И, притомъ, не просто способность чувствовать, желать и думать вообще, что-нибудь, все равно чтó (напримѣръ, радоваться полученной взяткѣ, желать незаслуженнаго почета, обдумывать предвыборную инсинуацію).

Настоящій, нефиктивный субъектъ права способенъ чувствовать, желать и мыслить предметную цѣль права и государства и потому онъ переноситъ эти духовныя напряженія свои на самое право, и на самое государство, и на государственную власть, какъ на вѣрные и достойные пути къ этой цѣли.

Цѣль права и государства совсѣмъ не въ томъ, чтобы болѣе изворотливый и жадный, безпрепятственно, и не ограбляемый, обогащался на счетъ другихъ; и не въ томъ, чтобы люди, формально приписанные къ данному государству, всюду плавали со своими дешевыми товарами, вытѣсняя /с. 182/ дорогіе товары людей, формально приписанныхъ къ другому государству.

Но она и не въ томъ, чтобы искоренить въ странѣ раздѣленіе труда и занятій, пресѣчь творческую иниціативу индивидуума и принудительно уравнять то, что въ корнѣ и навсегда не равно; и не въ томъ, чтобы уговаривать гражданъ другихъ государствъ къ искорененію у нихъ соціальной дифференціаціи, къ пресѣченію индивидуальной иниціативы и къ національному разоренію отъ имущественнаго передѣла.

Нѣтъ; настоящая цѣль права и государства въ устроеніи и огражденіи національнаго, и тѣмъ самымъ, именно черезъ это осуществляющагося, общечеловѣческаго духовнаго расцвѣта. Расцвѣтъ національной духовной культуры и ея коллективнаго субъекта, какъ такового, — есть расцвѣтъ родины. Такъ, что законы и государство образуютъ положительно-правовую форму родины; а родина, — т. е. національная духовная культура и ея живой и природный субстратъ, составляетъ содержаніе и цѣль государства и права.

Субъектъ права, который не любитъ свою родину, не будетъ блюсти и не можетъ блюсти ея интереса; ему не по пути съ его собственнымъ государствомъ; начавъ нестѣсненно дѣйствовать, онъ его тотчасъ предастъ и быстро погубитъ. Такой субъектъ права фиктивенъ; и государство въ его душѣ и въ его дѣлахъ не имѣетъ реальности. Субъектъ права, воля и мысль котораго не замѣчаютъ родины, ея блага и ея формы — останется политически недѣеспособнымъ, какая бы фиктивная квалификація не была ему придана. Ибо — реальная глубина правовой субъектности лежитъ въ правосознаніи человѣка, въ его чувствованіи, воленіи, мышленіи, въ ихъ вѣрномъ направленіи, въ предметности и силѣ ихъ интенціи.

Но вѣдь нельзя же заставить людей предметно чувствовать, желать и думать; нельзя даже узнать о каждомъ, какъ именно онъ на самомъ дѣлѣ чувствуетъ, желаетъ и думаетъ.

И, тѣмъ не менѣе, пріятіе родины, права, государства и власти личною любовью, уваженіемъ, довѣріемъ, волею и мыслью — составляетъ самую основную сущность нормальнаго правосознанія и государственнаго національно-духовнаго расцвѣта.

Заставить любить и желать нельзя; но воспитывать волю, но взращивать любовь, но образовывать мысль можно и должно.

/с. 183/ Проникнуть въ подлинную жизнь личнаго духа — трудно; но необходимо признать, что тотъ, кто безъ достаточныхъ основаній, въ порядкѣ отвлеченнаго теоретическаго допущенія, не считаясь съ дѣйствительностью, объявляетъ всѣхъ людей безъ различія политически-дѣеспособными субъектами права, — тотъ ведетъ государство къ гибели, родину къ униженію, а населеніе къ массовому вымиранію.

Быть нефиктивнымъ субъектомъ права значитъ быть духовно-зрѣлою личностью — вотъ первооснова правосознанія, вотъ аксіома философіи права, длительное пренебреженіе къ которой таитъ въ себѣ возмездіе.

Нормальный субъектъ права не тотъ, кого заставили любить родину или желать государственной цѣли, — это ложная постановка вопроса; но тотъ, кто самъ любитъ родину, потому, что видитъ ея духовную красоту и утверждаетъ ею самого себя; и тотъ, кто самъ находитъ чувствомъ, и мыслью, и созерцаніемъ, — единую, объективную цѣль своего государства, и самъ пріемлетъ ее волею и дѣйствіемъ.

Это значитъ, что нормальный субъектъ права, какъ духовно зрѣлая личность, ощутилъ и опозналъ свою собственную природу, какъ нѣчто неразложимое на простыя животно-тѣлесныя потребности и на простыя животно-душевныя состоянія; онъ нашелъ себя, какъ существо духовное, т. е. измѣряющее себя и всю человѣческую жизнь не голыми «нуждами», «пользами» и «интересами», — но достоинствомъ, объективнымъ и безусловнымъ достоинствомъ, честью, совѣстью, правотою передъ лицомъ Божіимъ.

Только тотъ, кто, — сознательно или безсознательно, — измѣряетъ жизнь и міръ такою цѣнностью, — можетъ увидѣть достоинство своей родины, права, государства и власти; только онъ сможетъ найти безусловное достоинство и въ себѣ самомъ.

Нормальный субъектъ права имѣетъ въ основѣ своей жизни и своего дѣйствованія — чувство собственнаго безусловнаго достоинства; онъ уважаетъ себя, какъ личность; и уважаетъ гражданина въ себѣ; а потому онъ умѣетъ уважать и свою государственную власть, не унижая себя и не пресмыкаясь; и нѣтъ условій, при которыхъ онъ могъ бы стать политическимъ Терситомъ или Калибаномъ.

Но именно въ этомъ достоинствѣ своемъ и уваженіи къ себѣ — нормальный субъектъ права имѣетъ свою, самостоятельно испытанную и добровольно принятую грань въ жизни и въ дѣйствіи; онъ имѣетъ въ самомъ себѣ мо/с. 184/ тивы для праваго, вѣрнаго, предметнаго поведенія. Повинуясь праву и власти, онъ повинуется имъ не потому, что они грозятъ ему и заставляютъ его, а потому, что онъ уважаетъ себя и ихъ; и уважаетъ въ нихъ — самого себя; и уважаетъ ихъ — въ своемъ собственномъ лицѣ.

Такой субъектъ права есть живой центръ самоуправленія; онъ способенъ вѣрно управлять своею жизнью и только черезъ это и благодаря этому онъ способенъ вѣрно строить, а не разрушать, общественное и политическое самоуправленіе. Повинуясь закону, онъ не только не нарушаетъ этимъ свою свободу, но строитъ и утверждаетъ ее: потому что онъ повинуется по свободному убѣжденію.

Онъ созрѣлъ къ политической свободѣ потому, что онъ внутренно, духовно освободилъ себя отъ звѣря; и потому его внѣшняя свобода проявляетъ не раба и не тирана — а нестѣсненное дыханіе патріотизма и государственности; и нѣтъ условій, при которыхъ онъ могъ бы стать Емельяномъ Пугачевымъ или Андроникомъ Комниномъ.

7.

Итакъ, правосознаніе имѣетъ свои аксіомы; утвержденіе ихъ въ себѣ дѣлаетъ правосознаніе нормальнымъ, а субъекта права — живымъ очагомъ правоты, реальною опорою государственности.

Вскрыть эти аксіомы — вотъ великая задача правовѣдѣнія въ наши дни; вскрыть ихъ въ той глубинѣ нашего опыта, изъ которой онѣ сами уже вопіютъ къ намъ; вскрыть ихъ и развернуть въ цѣлостное пониманіе нормальнаго правосознанія, въ цѣлостное ученіе о нормальномъ субъектѣ права.

И это ученіе о правосознаніи и о нормальномъ субъектѣ права поможетъ разрѣшить всѣ другія указанныя мною выше задачи.

Оно откроетъ всѣ возможные недуги правосознанія субъекта, творящаго право черезъ законъ, черезъ правленіе, черезъ судъ и черезъ простое частноправовое волеизъявленіе.

И публичное, и частное правосознаніе предстанутъ тогда передъ правовѣдомъ въ ихъ анатомическомъ составѣ, въ ихъ физіологической динамикѣ, и въ ихъ патологическихъ видоизмѣненіяхъ.

Отъ этого исторія права въ ея причинныхъ изслѣдованіяхъ пріобрѣтетъ какъ бы новое измѣреніе, новый углу/с. 185/бленный предметъ, новый создающій факторъ и новый создаваемый итогъ.

Исторія политическихъ ученій — раскроется какъ исторія ученій о правосознаніи, публичномъ и частномъ; и пустыня отжившихъ догмъ оживетъ.

Общую теорію права придется пересмотрѣть всю. Самыя идеи права и государства, отмиравшія въ пустой отвлеченности, прикрѣпятся внизу къ живой глубинѣ право-ощущающаго духа, и вверху къ единой, объективной цѣли права и государства. По новому раскроется идея субъекта права и всѣхъ элементовъ его статуса. Углубятся идеи правоспособности и дѣеспособности, правоотношенія и правопримѣненія. Распутаются и разрѣшатся всѣ основныя «антиноміи» общей юриспруденціи:

Проблема безсильнаго права и безправной силы;

Проблема абстрактно-упрощеннаго правила и конкретно-сложнаго казуса;

Проблема столкновенія между положительнымъ и естественнымъ правомъ;

Проблема автономнаго субъекта и гетерономно значащаго закона;

Проблема классовой борьбы и государственной солидарности;

Проблема справедливаго неравенства и уравнивающей несправедливости;

И, наконецъ, проблема международной безпринципности государства и анти-патріотическаго интернаціонализма.

Нѣтъ нужды перечислять всѣ тѣ проблемы отдѣльныхъ юридическихъ дисциплинъ, которыя связаны съ ученіемъ о нормальномъ правосознаніи; достаточно указать на то, что вопросы о природѣ и реальности государства, о монархіи и республикѣ, о демократіи и аристократіи, о корпораціи и учрежденіи, о федераціи и автономіи, объ уголовной винѣ и наказаніи — разрѣшимы вообще только, какъ вопросы правосознанія.

Юридическая наука должна строиться не просто какъ наука о «правѣ», — но какъ наука о «правѣ въ нормальномъ правосознаніи»: ибо мало думать о правѣ, надо его испытывать и видѣть. Чисто умственное обхожденіе съ правомъ имѣетъ дѣло не съ правомъ, а съ его отвлеченными тѣнями; не съ предметомъ, а съ его праздными, возможными схемами; не съ реальностью, а съ произвольными комбинаціями.

/с. 186/ Юридической наукѣ предстоитъ поставить передъ собою кардинальный и труднѣйшій вопросъ: чтó есть настоящій правовой опытъ, какъ онъ добывается и какъ возможно его научно организовать? Ибо юристъ, считающій себя ученымъ и академическимъ преподавателемъ, а свою юриспруденцію — наукой, долженъ умѣть отвѣтить на этотъ вопросъ. Ибо какая же есть наука безъ организованнаго опыта? И какой же возможенъ опытъ, если изслѣдователь не можетъ указать того óргана, посредствомъ котораго емлется и испытуется его предметъ?

Право и государство не воспріемлются въ опытѣ внѣшнихъ, тѣлесныхъ чувствъ; но въ какомъ же опытѣ они воспріемлются? Или юриспруденція не опытная наука, а жалкая смѣсь изъ дурной метафизики и радикальной публицистики?

Здѣсь обнаруживается нѣкій глубокій дефектъ всей современной юриспруденціи, совсѣмъ не только русской: она не сознаетъ своей опытной природы и не сознаетъ природы своего опыта; и потому она — или наблюдаетъ и описываетъ внѣшнія явленія (поверхностныя отраженія правовыхъ событій), или размышляетъ однимъ умомъ надъ отвлеченными различеніями, комбинируя ихъ то ради классификаціи, то ради профессіональнаго злоупотребленія.

Юриспруденція имѣетъ задачу выяснить природу своего опыта, вернуть себѣ его и черезъ него самый предметъ свой; — тогда передъ ней откроется свободное и побѣдное плаваніе — и, смотрите, какъ уже надуваются ея паруса попутнымъ вѣтромъ исторической бури.

8.

Не будемъ ни минуты преуменьшать размѣровъ этихъ задачъ: они потребуютъ напряженныхъ усилій отъ всего нашего поколѣнія русской интеллигенціи и еще отъ нѣсколькихъ.

Но я глубоко вѣрю въ то, что эта духовная работа будетъ выполнена.

Русскіе юристы найдутъ въ себѣ силы для того, чтобы превратить національное бѣдствіе въ источникъ свѣта не только для Россіи, но и для другихъ странъ. Ибо не одна Россія переживаетъ кризисъ правосознанія, но въ большей или меньшей степени всѣ народы.

Весь міръ переживаетъ въ наши дни одновременное обостреніе національно-государственной конкурренціи и классовой дифференціаціи — процессъ, который за/с. 187/кончится не скоро и который подвергаетъ великому испытанію правосознаніе всѣхъ классовъ во всѣхъ странахъ. А между тѣмъ исторически данное правосознаніе далеко не вездѣ стоитъ на уровнѣ испытаній; и тамъ, гдѣ, какъ въ Англіи, классовое правосознаніе прошло уже черезъ извѣстное огосударствленіе, государственно-международное правосознаніе пребываетъ еще на уровнѣ образцовой порочности. Недугъ одного поворота правосознанія можетъ привести къ кризису весь его составъ и въ другихъ его поворотахъ. А между тѣмъ международное и классовое обостреніе разжигаетъ страсти; страсти отрываютъ право и государство отъ ихъ вѣрной цѣли и, такъ сказать, обезпредмечиваютъ ихъ; а безпредметное право не способно вести правосознаніе и насыщать его; и вслѣдствіе этого правосознаніе отрывается отъ духовной, сверхклассовой природы государства и отъ духовно-сверхнаціональныхъ горизонтовъ права и разлагается отъ жадности, страха, злобы, мести и отчаянія.

При такихъ условіяхъ всякая работа надъ очищеніемъ, углубленіемъ и опредмеченіемъ правосознанія имѣетъ общечеловѣческое значеніе, а размѣры политическаго опыта, даннаго русскому правовѣдѣнію, помѣщаютъ именно его на самое дно и въ самый центръ этой лабораторіи.

Божіе посѣщеніе не возлагаетъ ни на кого непосильныхъ заданій, но кому даетъ опытъ и призваніе, тому даетъ и силы для его выполненія. И къ этимъ заданіямъ намъ надлежитъ приступить съ чувствомъ великой отвѣтственности и съ готовностью къ великой ревизіи нашего достоянія.

Цѣлый рядъ невѣрныхъ уклоновъ и подходовъ, ставшихъ уже, до извѣстной степени, традиціонными, придется намъ преодолѣть при этомъ въ себѣ и въ нашей средѣ.

Намъ придется преодолѣть въ себѣ и склонность къ юридическому формализму и схематизму; и профессіонально-утилитарную близорукость; и искушеніе безпринципно-релятивистической, компромиссной безпочвенности; и опасности субъективистическаго психологизма съ его злосчастнымъ ученіемъ объ эмоціональной фантасмѣ, и соблазнъ слѣпого и заносчиваго сверхъ-правового идеализма; и мертвенность національно-патріотическаго безразличія; и разрушительную классовую концепцію государства.

И, главнѣе всего, — надо будетъ преодолѣть въ себѣ эту безвольную, пассивную, сентиментальную мечтательность въ государственномъ дѣлѣ, которая имѣетъ /с. 188/ своимъ естественнымъ коррелатомъ ожесточившуюся и ослѣпшую въ абстрактныхъ дедукціяхъ противо-государственную волю ко всеобщему ниспроверженію.

Скажемъ себѣ открыто и мужественно: Россіи необходимо поколѣніе прозрѣвшихъ и перевоспитавшихъ себя правовѣдовъ, которые сумѣли бы начертать и осуществить систему вѣрнаго соціальнаго воспитанія, — воспитанія въ массѣ нормальнаго субъекта права.

Это поколѣніе не будетъ уже безпочвенно мечтать о химерической утопіи и по дѣтски требовать немедленнаго осуществленія любимой химеры. Оно сумѣетъ предохранить свою родину отъ повторенія злосчастныхъ ошибокъ прошлаго и въ то же время оно сумѣетъ усвоить вѣрную мудрость стараго.

Россія нуждается въ томъ, чтобы ея правовѣды и вожди постоянно воспитывали въ самихъ себѣ художниковъ естественной правоты.

И пусть призывомъ къ тому будетъ намъ переживаемое нынѣ всею Россіею безмѣрное, но очистительное посѣщеніе Божіе.

И. А. Ильинъ.       

Примѣчаніе:
[1] Публичная рѣчь, произнесенная въ Москвѣ въ 1922 г.

Источникъ: И. А. Ильинъ. Основныя задачи правовѣдѣнія въ Россіи.// «Русская Мысль». Ежемѣсячное литературно-политическое изданіе подъ редакціей Петра Струве. Книга VIII-XII. — Берлинъ, 1922. — С. 162-188.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.