Церковный календарь
Новости


2018-11-16 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 43-я (1922)
2018-11-16 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 42-я (1922)
2018-11-16 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Наше церковное правосознаніе (1976)
2018-11-16 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Мысли о Православіи (1976)
2018-11-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 41-я (1922)
2018-11-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 40-я (1922)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово (2-е) въ Великій пятокъ (1883)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово (1-е) въ Великій пятокъ (1883)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Православная Русь въ Канадѣ (1975)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Тайна креста (1975)
2018-11-15 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 6-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-15 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 5-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Еще объ одной статьѣ (1996)
2018-11-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Отвѣтъ (2-й) архіеп. Іоанну Шаховскому (1996)
2018-11-14 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 39-я (1922)
2018-11-14 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 38-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - пятница, 16 ноября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 8.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

И. А. Ильинъ († 1954 г.)

Иванъ Александровичъ Ильинъ (1883-1954), знаменитый русскій философъ, писатель и публицистъ, сторонникъ Бѣлаго движенія и послѣдовательный критикъ коммунистической власти въ Россіи, идеологъ Русскаго Обще-Воинскаго Союза (РОВС). Родился 28 марта (10 апрѣля) въ Москвѣ, въ религіозной дворянской семьѣ. Окончилъ Московскій университетъ по юридическому и историко-философскому факультету (1912). Приватъ-доцентъ (1909) и профессоръ философіи (1918-1922) Московскаго университета. Въ силу своихъ православно-монархическихъ убѣжденій не принялъ февральскую революцію и категорически отвергъ октябрьскій переворотъ, ставъ активнымъ противникомъ большевицкаго режима. По подозрѣнію въ антиправительственной дѣятельности И. А. Ильина шесть разъ арестовывали. Послѣ послѣдняго, шестого, ареста онъ съ группой ученыхъ, философовъ и литераторовъ въ 1922 г. былъ высланъ изъ совѣтской Россіи въ Германію. Съ 1922 по 1938 гг. проживалъ въ Берлинѣ. Профессоръ Русскаго научнаго института въ Берлинѣ (1922-1934). Редакторъ-издатель журнала «Русскій колоколъ» (1927-1930). Съ 1938 г. до смерти въ 1954 г. проживалъ въ Швейцаріи. Авторъ болѣе 40 книгъ и 300 статей на русскомъ и нѣмецкомъ языкахъ. Нѣкоторые свои труды И. А. Ильинъ публиковалъ подъ псевдонимами: Н. Ивановъ, Н. Костомаровъ, И. Л. Юстусъ, Иверъ, С. П., Старый Политикъ, К. П., Ослябя, Пересвѣтъ, Помѣщикъ, д-ръ Альфредъ Нормани, Юліусъ Швейкертъ. Въ теченіе всего зарубежнаго періода жизни И. А. Ильинъ былъ вѣрнымъ чадомъ РПЦЗ. Имѣлъ тѣсныя и добрыя отношенія съ митрополитами Антоніемъ (Храповицкимъ) и Анастасіемъ (Грибановскимъ), архим. Константиномъ (Зайцевымъ), проф. И. М. Андреевымъ. Скончался 8 (21) декабря 1954 г. въ Цюрихѣ, былъ отпѣтъ въ Русской Зарубежной Церкви и похороненъ на кладбищѣ въ Цолликонѣ (Швейцарія). Осенью 2005 г. останки И. А. Ильина были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. А. Ильина

И. А. Ильинъ († 1954 г.)
О СОПРОТИВЛЕНІИ ЗЛУ СИЛОЮ.

«И сдѣлавъ бичъ изъ веревокъ, выгналъ изъ храма всѣхъ, также и овецъ, и воловъ, и деньги у мѣновщиковъ разсыпалъ, а столы ихъ опрокинулъ» (Іоан. II, 15).

9. О морали бѣгства.

Такъ ставится проблема сопротивленія злу въ ея наиболѣе острой, напряженной, трагической части, рѣшающей вопросъ о допустимости физическаго понужденія и пресѣченія. Съ самаго начала ясно, что эта постановка вопроса не только существенно отличается отъ той постановки, которая была выдвинута проповѣдниками «непротивленія», но и цѣликомъ отвергаетъ ее. Ибо ихъ постановка всецѣло покоится на недостаточномъ, невѣрномъ духовномъ опытѣ, — чисто личномъ, предметно непровѣренномъ, философски незрѣломъ. Они не испытываютъ предметно и подлинно то, о чемъ говорятъ, наивно отправляясь отъ собственныхъ душевныхъ состояній и не подозрѣвая о томъ, что это философски опасно и недопустимо.

Опытъ каждаго ограниченъ — и въ размѣрахъ данныхъ ему способностей, и въ составѣ изначально доступныхъ ему содержаній. И каждый человѣкъ имѣетъ заданіе ростить, очищать и углублять свои способности, и предметно провѣрять, умножать и углублять свои жизненныя содержанія; пренебрегая этимъ, онъ обрекаетъ себя на духовное измельчаніе и оскудѣніе. Но если таково призваніе каждаго человѣка, то для философствующаго и учительствующаго писателя сомнѣніе въ состоятельности и вѣрности своего духовнаго опыта является первою обязанностью, священнымъ требованіемъ, основою бытія и творчества; пренебрегая этимъ /с. 67/ требованіемъ, онъ самъ подрываетъ свое дѣло и превращаетъ философское исканіе и изслѣдованіе въ субъективное изліяніе, а учительство — въ пропаганду своего личнаго уклада со всѣми его недостатками и ложными мнѣніями. Какъ бы ни былъ одаренъ человѣкъ — ему можетъ нравиться дурное и уродливое; онъ можетъ просмотрѣть глубокое и въ безразличіи пройти мимо священнаго и божественнаго; его одобреніе не свидѣтельствуетъ о достоинствѣ одобряемаго; его порицаніе можетъ быть основано на чисто личныхъ отвращеніяхъ и пристрастіяхъ или на паническихъ уклоненіяхъ безсознательнаго (фобіяхъ); его «убѣжденіе» можетъ быть продуктомъ отвлеченной выдумки, склонности къ парадоксу, къ умственной аффектаціи, къ необузданному протесту или рисующейся стилизаціи. И бѣда, если опасность и недопустимость такого учительства ускользнутъ отъ философа: если религіозность не научитъ его умственному смиренію: если онъ начнетъ благоговѣть передъ своими пристрастіями и отвращеніями! Тогда вся его философія окажется въ лучшемъ случаѣ удачнымъ самоописаніемъ, какъ бы автопортретомъ его души, а его ученіе — призывомъ къ воспроизведенію этого портрета въ другихъ душахъ...

Для того чтобы учить, напримѣръ, о соотношеніи «зла» и «любви», недостаточно «представлять себѣ» то, что обычно представляютъ себѣ при этомъ философски неискушенные обыватели: «зло» совсѣмъ не совпадаетъ съ тѣмъ, что «меня возмущаетъ», или что «меня особенно возмущаетъ», или что меня всегда возмущаетъ; «любовь» совсѣмъ не есть «жалостливое содроганіе при видѣ чужого мученія», или «удовлетвореніе отъ чужого удовлетворенія», или «желаніе всегда владѣть тѣмъ, что нравится» и т. д. Если мыслитель успокаивается на такомъ или подобномъ этому истолкованіи, да къ тому же еще мнитъ себя обладателемъ послѣдней истины, то онъ обезпечиваетъ себѣ траги-комическій результатъ въ видѣ претенціознаго лже-ученія. И дѣло совсѣмъ не сводится къ ошибкѣ въ «логическомъ опредѣленіи»; ошибку надо искать не столько въ мышленіи, сколько въ духовномъ опытѣ. Не каждый человѣкъ имѣетъ подлинный опытъ подлиннаго зла, подлинной любви, религіозности, воли, добродѣтели и т. д. Огромное большинство людей и не заботится /с. 68/ о пріобрѣтеніи его, и не знаетъ, какъ онъ пріобрѣтается. Многіе, быть можетъ, и не могли бы пріобрѣсти его, если бы даже захотѣли и начали стараться... Трудно было бы и требовать этого отъ всякаго обывателя какъ такового. Но учительствующій философъ, который удовлетворяется своими личными, домашне-обиходными представленіями, — вводитъ духовные предѣлы своей личности въ составъ изображаемыхъ имъ священныхъ предметовъ, и, сознательно или безсознательно, пытается узаконить, канонизировать для человѣчества свою немощность и слѣпоту. Къ сожалѣнію, въ русской философствующей публицистикѣ такой способъ «творить» и «учить» является слишкомъ распространеннымъ; и даже исключительная художественная одаренность не всегда спасаетъ отъ этого ложнаго и вреднаго пути.

Постановка проблемы о допустимости борьбы со зломъ посредствомъ физическаго сопротивленія требуетъ отъ философа прежде всего наличности вѣрнаго духовнаго опыта въ воспріятіи и переживаніи зла, любви и воли и, далѣе, — нравственности и религіозности. Ибо вся эта проблема состоитъ въ томъ, что нравственно-благородная душа ищетъ въ своей любви — религіозно-вѣрнаго, волевого отвѣта на буйный напоръ внѣшняго зла. Истолковывать эту проблему иначе — значитъ обходить ее или снимать ее съ обсужденія.

И вотъ, Л. Н. Толстой и его послѣдователи стараются прежде всего обойти эту проблему или снять ее съ обсужденія. Подъ видомъ разрѣшенія ея, они все время пытаются показать ищущей душѣ, что такой проблемы совсѣмъ нѣтъ, ибо, во-первыхъ, никакого такого ужаснаго зла нѣтъ [1], а есть только безвредныя для чужого духа [2] заблужденія и ошибки [3], слабости [4], страсти [5], грѣхи и паденія [6], страданія [7] и бѣдствія [8]; во-вторыхъ, если бы зло обнаружилось въ другихъ людяхъ, то надо отъ него отвернуться и не обра/с. 69/щать на него вниманія [9], не судить и не осуждать за него [10], — тогда его все равно что не будетъ; въ третьихъ, любящему человѣку эта проблема и въ голову не придетъ, ибо любить — значитъ жалѣть человѣка, не причинять ему огорченій и уговаривать его самого, чтобы онъ тоже любилъ, а въ остальномъ не мѣшать ему, такъ что любовь исключаетъ даже «возможность мысли» о физическомъ сопротивленіи [11]; въ четвертыхъ, это проблема пустая, потому что нравственный человѣкъ заботится о самосовершенствованіи [12] и предоставляетъ другимъ свободу самоуправленія, отвращая отъ нихъ свою волю и усматривая во всемъ происходящемъ «волю Божію» [13]; и, наконецъ, въ пятыхъ, если уже бороться съ внѣшнимъ зломъ, то всегда есть другія, лучшія и болѣе цѣлесообразныя средства и мѣры [14]. Это означаетъ, что самая сущность зла и отношенія къ нему, самая сущность любви и нравственности, воли и ея направленія, самая основная природа религіозности и даже составъ человѣческихъ отношеній и столкновеній съ начала и до конца истолковываются такъ, что проблема оказывается обойденною или снятою съ обсужденія. Драматическій элементъ ея растворяется въ сентиментальной идеологіи; трагическая глубина ея замалчивается; добродѣтель наслаждается своею «любовью», а порокъ безпрепятственно изливаетъ свою злую волю въ міръ.

Такимъ образомъ, графъ Л. Н. Толстой и его единомышленники принимаютъ и выдаютъ свое бѣгство отъ этой проблемы за разрѣшеніе ея. Трудно найти въ ихъ писаніяхъ какое-нибудь сужденіе по этому вопросу, которое не обнаруживало бы дефектовъ ихъ духовнаго опыта и ихъ стремленія уклониться отъ вопроса и отвѣта. И, если пристальнѣе всмотрѣться въ это бѣгство философа отъ разрѣшаемой имъ проблемы, то неизбѣжно вскроются тѣ глубокія основы /с. 70/ его міросозерцанія и самочувствія, которыми обусловлена вся эта, типичная для его публицистики, ошибка. Здѣсь достаточно коснуться этикъ основъ, только указать на нихъ, для того чтобы освѣтить ея истоки.

Въ центрѣ всѣхъ «философическихъ» исканій Л. Н. Толстого стоитъ вопросъ о моральномъ совершенствѣ человѣка; отъ разрѣшенія этого вопроса зависитъ и имъ опредѣляется все остальное; именно въ отвѣтѣ на него тонетъ и исходный страхъ смерти; именно опытъ моральнаго совершенства открылъ ему и смыслъ всей жизни, и возможность заполнить ужаснувшую его вначалѣ богопустынность современной души. Строго говоря, все міросозерцаніе Л. Н. Толстого выращено имъ изъ моральнаго опыта, который вознесся надо всѣмъ, все судилъ и осудилъ, все замѣнилъ и вытѣснилъ: и религіозный опытъ, и жажду знанія, и силу художественно-самозаконнаго видѣнія, и правосознаніе, и любовь къ родинѣ... [15] Моральность стала высшей, самодовлѣющей и единственной цѣнностью, предъ которой обезцѣнилось все остальное [16]. Все ученіе его есть не что иное, какъ мораль, и въ этомъ заложено и этимъ опредѣлено уже все дальнѣйшее.

Мораль Толстого какъ философическое ученіе имѣетъ два источника: во-первыхъ, живое чувство жалостливаго состраданія, именуемое у него «любовью» и «совѣстью», и, во-/с. 71/ вторыхъ, доктринерскій разсудокъ, именуемый у него «разумомъ». Эти двѣ силы выступаютъ у него обособленно и самодовлѣюще, не вступая ни въ какія высшія, исправляющія и углубляющія сочетанія и отнюдь не сливаясь другъ съ другомъ: состраданіе поставляетъ его ученію непосредственный матеріалъ; разсудокъ формально теоретизируетъ и развиваетъ этотъ матеріалъ въ міросозерцающую доктрину. Всякій иной матеріалъ отметается какъ мнимый и фальшивый, откуда бы онъ ни проистекалъ; всякое отступленіе отъ разсудочной дедуктивной послѣдовательности отметается какъ недобросовѣстная уловка или софизмъ [17]. Все міросозерцаніе его можетъ быть сведено къ тезису, «надо любить (жалѣть); къ этому пріучать себя; для этого воздерживаться и трудиться; въ этомъ находить блаженство; все остальное отвергнуть» [18]. И все его ученіе есть разсудочное развитіе этого тезиса.

Именно форма разсудочной морали придастъ его ученію черту раздвоеннаго самочувствія, постоянно памятующаго о своемъ грѣхѣ и противопоставляющаго «себя» — «своей злой похоти» [19]. Моралистъ всегда внутренно раздвоенъ; онъ напуганъ собственной грѣшностью, мнительно оглядывается на нее, педантически слѣдитъ за ней, судитъ ее, запугиваетъ ее и остается самъ запуганнымъ ею, всегда готовымъ къ самопонужденію и неспособнымъ къ цѣльному, сильному героическому порыву. Но именно такая цѣльность и такой порывъ бываютъ необходимы для внѣшняго пресѣченія зла.

Далѣе, форма разсудочной морали придаетъ его ученію черту всеуравнивающей строгости, признающей только, пол/с. 72/ноту недостижимаго идеала [20], только одну линію (одинъ критерій!), и притомъ прямую линію (никакихъ отступленій!). Для разсудка все ясно и просто; онъ не видитъ сложности внутренней и внѣшней жизни; онъ не знаетъ трагическихъ противорѣчій; его дѣло — упростить сложность до ясности и свести ясность къ систематическому единству. Онъ слѣпъ для реальности и имѣетъ дѣло только съ отвлеченными понятіями. Въ морали онъ даетъ единый критерій, схему, трафаретъ, штампъ; и отметаетъ то, что ему не покоряется. Онъ ригористъ; его тянетъ къ общеутвердительнымъ и общеотрицательнымъ сужденіямъ: все есть — или «а», или «не а»; всякое «а» одобряется; всякое «не а» осуждается; а все остальное — вызываетъ его гнѣвъ, какъ изобрѣтеніе «своекорыстія» и «недобросовѣстности». Отсюда неспособность разсудка усмотрѣть сложность и глубину жизненныхъ положеній и отношеній; отсюда и неспособность его разрѣшать вопросы жизненной цѣлесообразности, которые превращаются дли него въ вопросы моральной вѣрности. Но именно ви́дѣніе сложности и цѣлесообразности жизнеотношеній бываетъ необходима для физическаго сопротивленія злу.

Далѣе, форма разсудочной морали придаетъ ученію Толстого черту своеобразнаго эгоцентризма и субъективизма. Запуганный своими грѣховными вожделѣніями и необходимостью подвести ихъ подъ судъ единаго прямого критерія, моралистъ начинаетъ испытывать «зло» своей души, какъ подлинное, главное и единственное зло, и свою внутреннюю моральную борьбу, какъ центральное событіе міра. Мораль всегда учитъ не о «добрѣ» и «злѣ», а о личной добротѣ и личной порочности; она занята атомомъ, человѣческимъ индивидуумомъ; и кругозоръ ея вниманія ограниченъ: моралистъ отвращенъ обычно ото всего, кромѣ непосредственнаго состоянія личной души. Это объясняется тѣмъ, что мораль есть хотя въ общемъ и необходимая, но первичная, низшая стадія восхожденія къ нравственному совер/с. 73/шенству. На этой стадіи первоначальная, инстинктивная установка себялюбія, присущая самосохраняющейся особи, является еще не преодоленной; направленность (интенція) личной воли и вниманія уже обновлена и вступила въ духовную стадію, — ибо человѣкъ ищетъ нѣкоего объективно-значащаго совершенства; но предметный объемъ вниманія очерченъ предѣлами личности и прежній инстинктивный «эгоизмъ» уступилъ свое мѣсто «моральному эгоцентризму». Моралистъ есть существо, завернувшееся въ себя (интро-вертированное) и сосредоточенное на своихъ состояніяхъ и переживаніяхъ, на своихъ склонностяхъ и заслугахъ. Для него важнѣе и цѣннѣе воздержаться самому отъ какого-нибудь дурного поступка, чѣмъ внести цѣлую живительную струю въ общественную, — церковную, національную или общественную жизнь. Эта сосредоточенность на своемъ, внутреннемъ (и, притомъ, именно съ точки зрѣнія моральности) — бываетъ у него нерѣдко столь сильна, что онъ фактически вѣритъ въ реальность своего личнаго настроенія и не очень вѣритъ въ реальность чужихъ душевныхъ состояній и чужихъ внѣшнихъ поступковъ [21]. Постоянно разбираясь въ своей душѣ и педантически добиваясь вѣрнаго знанія ея и вѣрнаго сужденія о ней, онъ не научается вѣрно воспринимать чужія настроенія и привыкаетъ считать чужія души темной, неизвѣстной, невоспринимаемой сферой, о которой ни онъ, ни кто другой «не въ правѣ судить». Необходимая каждому человѣку работа внутренняго самосовершенствованія постепенно пріобрѣтаетъ въ его жизни подавляющее, исключительное значеніе, доходя иногда до моральной мнительности и подозрительности: онъ становится плѣнникомъ, рабомъ собственной добродѣтели и, если онъ /с. 74/ при этомъ отметаетъ всѣ остальныя духовныя измѣренія и возводящіе пути, то жизнь его пріобрѣтаетъ оттѣнокъ самоопустошающагося педантизма.

Понятно, что такому человѣку естественно взывать къ моральному самосовершенствованію и видѣть въ немъ духовную панацею и неестественно воспитывать другихъ и бороться съ общественно-объективирующимся зломъ. Въ моментъ семейной, національной, общечеловѣческой катастрофы, вызванной побѣдоноснымъ взрывомъ зла, онъ будетъ попрежнему опасливо рефлектировать на свою внутреннюю моральную безошибочность и праведность, и приглашать другихъ къ такому же «непротивленію», напоминая тѣхъ, кто въ эпоху чумы предоставлялъ заразѣ распространяться и заботился только о своей личной незараженности.

Наконецъ, вся эта постановка вопроса ведетъ къ тому, что въ ученіи Толстого моральная вѣрность душевнаго состоянія оказывается высшей, самодовлѣющей цѣлью, главнымъ и единственно достойнымъ пунктомъ человѣческихъ усилій и стремленій. Если для религіознаго человѣка «моральность» есть условіе или ступень, ведущая къ богови́дѣнію и богоуподобленію; если для ученаго «моральность» есть экзистенцъ-минимумъ истиннаго познанія; если для политика-патріота «моральность» обозначаетъ качество души, созрѣвшей къ властвующему служенію, — то здѣсь «моральность» есть послѣдняя и ничему высшему не служащая самоцѣнность. Достигшій ея — достигъ чего-то послѣдняго и безусловнаго, того, въ чемъ смыслъ человѣческой жизни и чѣмъ невозможно пожертвовать: ибо оно выше всего и нѣтъ ничего высшаго. Все подчиняется моральности; все оцѣнивается ея критеріемъ; она всему цѣль; для нея все средство. Все можно и должно отдать за нее и ради нея; но жертвовать ею, хотя бы частично, хотя бы на моментъ, — безсмысленно, противоестественно, кощунственно. Достигнувъ своего сокровища, скупой рыцарь владѣетъ мірами и не можетъ отдать его за что-нибудь другое, пока не перестанетъ быть скупымъ рыцаремъ...

Именно поэтому моралистъ такого уклада, если только онъ послѣдователенъ, — неизбѣжно будетъ обреченъ въ жизни на чудовищныя положенія. Ибо, въ самомъ дѣлѣ, /с. 75/ чтó отвѣтитъ онъ себѣ и Богу, если, присутствуя на изнасилованіи ребенка озвѣрѣлою толпою и располагая оружіемъ, онъ предпочтетъ уговаривать злодѣевъ, взывая къ ихъ очевидности и любви, и потомъ, предоставивъ злодѣйству свершиться, останется жить съ сознаніемъ своей моральной безукоризненности? Или онъ здѣсь допуститъ «исключеніе»? Но во имя чего же? Во имя чего онъ пожертвуетъ своей праведностью и совершитъ «зло», воспротивившись «насиліемъ»? Если это высшее доступно ему и признается имъ, то его необходимо формулировать... А если оно будетъ сформулировано, то что же останется отъ всей пресловутой доктрины «непротивленія»?...

Примѣчанія:
[1] Толстой. «Законъ насилія». 129. 138. 139. «Кругъ чтенія». III. 101-103.
[2] «Законъ насилія». 1-3.
[3] «Кругъ чтенія». III. 101.
[4] Напр. «Стыдно». XI. 629-634.
[5] Тамъ же.
[6] «Кругъ чтенія». III. 14.
[7] «Кругъ чтенія». III, 103.
[8] «Законъ насилія». 3.
[9] «Кругъ чтенія». I. 15; срв. III. 14.
[10] Срв. «Кругъ чтенія». I. 68, III. 13. 14. 220.
[11] Дословно: «истинная любовь... исключаетъ возможность мысли о какомъ бы то ни было насиліи». I. 3. «Законъ насилія». 173.
[12] «Кругъ чтенія». II. 261.
[13] Срв. «Законъ насилія». 53. 110. «Кругъ чтенія». III. 14.
[14] Срв. «Законъ насилія». 1-2. 53. 152. «Кругъ чтенія». II. 18-21 и слѣд.
[15] Срв., напр., все ученіе о соотношеніи «истины», «красоты» и «добра». «Что такое искусство?». XIII. 330-331. 454. «Истина» и «красота» опредѣляются субъективистически и релятивистически и признаются лишь «средствами достиженія добра». Въ статьѣ «Что такое искусство?» XIII. 417, прямо разъясняется: «Религіозное сознаніе нашего времени въ самомъ общемъ практическомъ приложеніи его есть сознаніе того, что наше благо, и матеріальное, и духовное, и отдѣльное, и общее, и временное, и вѣчное, заключается въ братской жизни всѣхъ людей, въ любовномъ единеніи нашемъ между собой». И далѣе (417-418): «На основаніи этого сознанія мы и должны расцѣнивать всѣ явленія нашей жизни и между ними и наше искусство, выдѣляя изъ всей его области то, которое передаетъ чувства, вытекающія изъ этого религіознаго сознанія».
[16] «Уясненіе нравственнаго закона есть не только главное, но единственное дѣло всего человѣчества». «Такъ, что же намъ дѣлать?» XI. 284. «Часовщикъ» XI. 615-616; «Что такое искусство?» XIII. 442: «высшее же въ нашемъ мірѣ, доступное людямъ благо жизни достигается единеніемъ ихъ между собой».
[17] Срв.: «Я не заробѣлъ передъ выводами разума». «О назначеніи науки и искусства». XI. 385; «Я ужасался своимъ выводамъ, хотѣлъ не вѣрить имъ, но не вѣрить нельзя было». «Послѣсловіе къ Крейцеровой Сонатѣ». XII, 441; срв.: «наше разумное сознаніе». «Царство Божіе». 137.
[18] «Любовь есть единственная разумная дѣятельность человѣка». «О жизни». XI. 417.
[19] Обычно у Толстого противопоставляется «разумное я», «духовный человѣкъ» — «животному я», «животному человѣку», «животной личности», которая для своего блага готова пожертвовать «благами всего міра». Срв., напр.: главы «О жизни». XI. 415-430; «Послѣсловіе къ Крейцеровой Сонатѣ». XII. 433-444; «Воскресеніе». XIV. 63; «Страхъ смерти». XI. 443.
[20] Срв.: «Послѣсловіе къ Крейцеровой Сонатѣ». XII. 437: «а идеалъ только тогда идеалъ, когда осуществленіе его возможно только въ идеѣ». 438; «указаніе никогда не достижимаго совершенства». 439; «спустить требованія идеала значитъ»... «уничтожить самый идеалъ». «Царство Божіе». 37.
[21] «Жизнь есть только то, что я сознаю въ себѣ». «Разныя мысли». XIII. 522; «истинное знаніе человѣка кончается познаніемъ своей личности, своего животнаго. Это свое животное... человѣкъ знаетъ совершенно особенно отъ знанія всего того, что не есть его личность». «Все, что находится внѣ этого своего я, человѣкъ не знаетъ, но можетъ только наблюдать и опредѣлять внѣшнимъ, условнымъ образомъ». О другихъ людяхъ человѣкъ имѣетъ «нѣкоторое внѣшнее представленіе, но не знаетъ ихъ». XIII. 525; «вполнѣ знаемъ мы только нашу жизнь, наше стремленіе къ благу и разумъ, указывающій намъ на это благо». 527; «нужно намъ знать и мы знаемъ только себя». 529.

Источникъ: И. Ильинъ. О сопротивленіи злу силою. — Берлинъ: Типографія Об-ва «Presse», 1925. — С. 66-75.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.