Церковный календарь
Новости


2018-09-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Фантастическая исторія (1970)
2018-09-20 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 62-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-19 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №3 (18 марта 1906 г.)
2018-09-19 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 61-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-18 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святая Русь въ исторіи Россіи (1970)
2018-09-18 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №2 (16 марта 1906 г.)
2018-09-17 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Кончина и погребеніе Блаж. Митр. Антонія (1970)
2018-09-17 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 60-е (5 декабря 1917 г.)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Какъ Митр. Антоній создалъ Зарубежную Церковь (1970)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Митрополитъ Антоній какъ учитель пастырства (1970)
2018-09-16 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №1 (14 марта 1906 г.)
2018-09-16 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Раздѣленіе на секціи (1906)
2018-09-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). А. С. Хомяковъ и Митрополитъ Антоній (1970)
2018-09-15 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 59-е (4 декабря 1917 г.)
2018-09-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). А. С. Хомяковъ, соборность и современность (1970)
2018-09-14 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 58-е (2 декабря 1917 г.)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - пятница, 21 сентября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

И. А. Ильинъ († 1954 г.)

Иванъ Александровичъ Ильинъ (1883-1954), знаменитый русскій философъ, писатель и публицистъ, сторонникъ Бѣлаго движенія и послѣдовательный критикъ коммунистической власти въ Россіи, идеологъ Русскаго Обще-Воинскаго Союза (РОВС). Родился 28 марта (10 апрѣля) въ Москвѣ, въ религіозной дворянской семьѣ. Окончилъ Московскій университетъ по юридическому и историко-философскому факультету (1912). Приватъ-доцентъ (1909) и профессоръ философіи (1918-1922) Московскаго университета. Въ силу своихъ православно-монархическихъ убѣжденій не принялъ февральскую революцію и категорически отвергъ октябрьскій переворотъ, ставъ активнымъ противникомъ большевицкаго режима. По подозрѣнію въ антиправительственной дѣятельности И. А. Ильина шесть разъ арестовывали. Послѣ послѣдняго, шестого, ареста онъ съ группой ученыхъ, философовъ и литераторовъ въ 1922 г. былъ высланъ изъ совѣтской Россіи въ Германію. Съ 1922 по 1938 гг. проживалъ въ Берлинѣ. Профессоръ Русскаго научнаго института въ Берлинѣ (1922-1934). Редакторъ-издатель журнала «Русскій колоколъ» (1927-1930). Съ 1938 г. до смерти въ 1954 г. проживалъ въ Швейцаріи. Авторъ болѣе 40 книгъ и 300 статей на русскомъ и нѣмецкомъ языкахъ. Нѣкоторые свои труды И. А. Ильинъ публиковалъ подъ псевдонимами: Н. Ивановъ, Н. Костомаровъ, И. Л. Юстусъ, Иверъ, С. П., Старый Политикъ, К. П., Ослябя, Пересвѣтъ, Помѣщикъ, д-ръ Альфредъ Нормани, Юліусъ Швейкертъ. Въ теченіе всего зарубежнаго періода жизни И. А. Ильинъ былъ вѣрнымъ чадомъ РПЦЗ. Имѣлъ тѣсныя и добрыя отношенія съ митрополитами Антоніемъ (Храповицкимъ) и Анастасіемъ (Грибановскимъ), архим. Константиномъ (Зайцевымъ), проф. И. М. Андреевымъ. Скончался 8 (21) декабря 1954 г. въ Цюрихѣ, былъ отпѣтъ въ Русской Зарубежной Церкви и похороненъ на кладбищѣ въ Цолликонѣ (Швейцарія). Осенью 2005 г. останки И. А. Ильина были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. А. Ильина

И. А. Ильинъ († 1954 г.)
О СОПРОТИВЛЕНІИ ЗЛУ СИЛОЮ.

«И сдѣлавъ бичъ изъ веревокъ, выгналъ изъ храма всѣхъ, также и овецъ, и воловъ, и деньги у мѣновщиковъ разсыпалъ, а столы ихъ опрокинулъ» (Іоан. II, 15).

10. О сентиментальности и наслажденіи.

Еще болѣе глубокія и опредѣляющія связи соединяютъ доктрину «непротивленія» съ содержательными корнями всего ученія. Ибо идея «любви», выношенная и выдвинутая Л. Н. Толстымъ, вноситъ отъ себя такое содержаніе во всѣ его основоположенія и выводы, которое предопредѣляетъ собою невѣрность почти всѣхъ его вопросовъ и отвѣтовъ.

«Любовь», воспѣваемая его ученіемъ, есть, по существу своему, чувство жалостливаго состраданія, которое можетъ относиться къ какому-нибудь одному опредѣленному существу, но можетъ захватывать душу и безотносительно, погружая ее въ состояніе безпредметной умиленности и размягченности. Именно такое чувство, укоренясь въ душѣ, захватывая ея глубочайшее чувствилище и опредѣляя собою направленіе и ритмъ ея жизни, несетъ ей цѣлый рядъ опасностей и соблазновъ.

Такъ, прежде всего это чувство само по себѣ даетъ душѣ такое наслажденіе, о полнотѣ и возможной остротѣ ко/с. 76/тораго знаютъ только тѣ, кто его пережилъ [1]. Испытывать его — есть благо, совсѣмъ не въ томъ только смыслѣ, что оно морально цѣнно и что его слѣдуетъ испытывать; но и въ томъ смыслѣ, что оно само по себѣ даетъ душѣ величайшее удовлетвореніе, услаждая ее и насыщая ее этою сладостью. Въ этомъ состояніи душа переживаетъ себя блаженно-единою, цѣлостно охваченною и растворенною; въ ней все какъ бы течетъ и струится, звучитъ и свѣтится, поетъ и сіяетъ; она обрѣтаетъ въ себѣ самой источникъ ни въ чемъ другомъ не нуждающагося счастья, и, притомъ, такой источникъ, котораго не можетъ отнять у нея чужой произволъ и по сравненію съ которымъ другіе источники кажутся скудными, слабыми и ненадежными. Но именно эта непосредственная доступность ключа къ наслажденію, его самодовлѣющій характеръ, интенсивность даруемаго имъ удовлетворенія и, особенно, способность его играть и пѣть въ безпредметномъ умиленіи [2], — могутъ незамѣтно пріучить душу къ духовно неоправданному и духовно-малозначительному самоуслажденію, къ сосредоточенности на этомъ самоуслажденіи и на его добываніи. Это «благо можетъ приковать къ себѣ душу не силою своего духовнаго превосходства и совершенства, а силою своего услаждающаго блаженства [3]; и, далѣе, именно /с. 77/ постольку, оно можетъ повести къ охлажденію и инстинктивному отвращенію ото всего, что не есть это благо или что не ведетъ къ нему. Это можетъ породить практику и теорію моральнаго наслажденчества («гедонизма»), искажающую и силу очевидности, и міросозерцаніе, и основы личнаго характера.

Моральный гедонистъ [4] инстинктивно тяготѣетъ ко всему, что вызываетъ въ немъ состояніе блаженнаго умиленія, и столь же инстинктивно отвращается ото всего, что грозитъ нарушить, оборвать и погасить это состояніе. Его духовное око начинаетъ искать во всемъ умиляющаго; и быстро отвертывается или закрывается, какъ только въ полѣ его зрѣнія появляется что-нибудь возмущающее или отвратительное. Раздраженіе, ожесточеніе, злоба — тягостны ему и въ немъ самомъ, какъ чувства, противоположныя искомому блаженству, и въ другихъ, какъ колеблющія его собственное блаженное равновѣсіе и самочувствіе; поэтому онъ, какъ бы изъ инстинкта самосохраненія, пріучается отвертываться отъ зла и предаваться своему внутреннему благу. Постепенно его духовное око приспособляется и научается видѣть во всемъ «умилительное» и не видѣть того, что подлинно отвратительно. Тягостный, мучительный, изнуряющій душу опытъ подлиннаго зла совсѣмъ отстраняется имъ и отводится; онъ не хочетъ этого опыта, не позволяетъ ему состояться въ своей душѣ и вслѣдствіе этого постепенно начинаетъ вообще «не вѣрить во зло» и въ его возможность. Осознавъ этотъ пріемъ свой, онъ формулируетъ его въ видѣ правила, рекомендующаго отвертываться отъ зла, недосматривать, забывать [5]. И, согласно этому правилу, все, вос/с. 78/принимаемое имъ начинаетъ систематически процѣживаться, перетолковываться, искажаться. Моральный гедонистъ не видитъ того, что ему реально дается; и видитъ не то, что подлинно есть. Онъ цѣнитъ въ опытѣ не объективную вѣрность и точность, а соотвѣтствіе своимъ субъективнымъ настроеніямъ и выросшимъ изъ нихъ фантазіямъ. Онъ пріучается фантазировать въ опытѣ и испытывать свои фантазіи какъ реальность [6]: его міросозерцаніе пріобрѣтаетъ черты идиллической противопредметности. Понятно, какъ отзывается это все на его жизнеучительствѣ, особенно когда онъ касается вопроса о сопротивленіи «злу» «насиліемъ»... Только по недоразумѣнію можно видѣть въ немъ учителя и вождя.

Понятно также, что моральный гедонизмъ повреждаетъ не только очевидность, но и характеръ человѣка. Состояніе умиленности и растворенности не только не включаетъ въ себя волю, но отводитъ ее, какъ начало, съ одной стороны, ненужное, а съ другой стороны, напрягающее, сковывающее и потому мѣшающее растворенію и текучести. Ибо воля не растворяетъ душу, а собираетъ ее и сосредоточиваетъ; она не погружаетъ ее въ безгранное, безпредѣльное теченіе, а творитъ грань и форму; она не безпредметна, а опредѣлительна и опредѣленна; она не можетъ говорить всему — блаженно пріемлющее «да», но нуждается и въ твердомъ, обоснованномъ отрицаніи. Поэтому гедонистическое умиленіе, охватывая душу и завладѣвая ея центральнымъ чувствилищемъ, вовлекаетъ ее въ нѣкое безволіе, выражающееся то въ безразличіи, то въ прямой враждебности ко всѣмъ волевымъ порывамъ и заданіямъ. «Любовь», исповѣдуемая и проповѣдуемая умиленными моралистами, оказывается состояніемъ безвольнымъ или «пассивно-волевымъ»: эта «любовь» не укрѣпляетъ характеръ сосредоточеніемъ силъ и выковываніемъ духовнаго центра личности, а постепенно ослабляетъ его; она не формулируетъ личный духъ, а услаждаетъ душу безпредѣльностью и неопредѣленностью; она отъучаетъ ее отъ стойкаго отрицанія и тянетъ ее къ всепріемлющему и все/с. 79/примиряющему нейтралитету. Такая безвольная любовь не есть уже активная эмоція, ибо эмоція не враждебна волѣ, а нуждается въ ней и ищетъ сближенія съ ней; но это и не пассивный аффектъ, ибо аффектъ по самой глубинѣ своей не можетъ быть безпредметенъ, подобно тому какъ рана невозможна безъ ранящей стрѣлы. Безвольная любовь гедонистическаго моралиста есть скорѣе «настроеніе», легко уживающееся и съ безвольностью, и съ безпредметностью. Въ качествѣ безвольнаго настроенія эта любовь — сентиментальна; а въ качествѣ безпредметнаго настроенія, эта любовь — безцѣльна: она не несетъ въ себѣ ни духовнаго заданія, ни духовной отвѣтственности. Это есть чувствованіе, насыщающееся собою; оно есть не начало, а конецъ; не исходъ, а завершеніе; не ступень, а достиженіе; это есть сладостная самоцѣнность или самоцѣнное наслажденіе; и тотъ, кто пребываетъ въ немъ и не позволяетъ ничему внѣшнему вывести себя изъ него — тотъ объявляется правымъ. Можетъ ли такой, безвольный и сентиментальный характеръ, сознательно угашающій въ себѣ начало героизма, сладостно тонущій въ безграничномъ и безпредметномъ настроеніи и, при этомъ, сознательно утверждающій свою правоту, какъ единственную и образцовую для всѣхъ людей, — можетъ ли онъ поставить и разрѣшить героическую проблему сопротивленія злу? И не ясно ли, что «рѣшая» эту проблему, онъ создастъ скорѣе соблазнъ для безвольныхъ и переутомленныхъ душъ, чѣмъ укрѣпленіе и умудреніе для стоящаго на вѣрномъ пути человѣка?

Далѣе, какъ это ни странно кажется на первый взглядъ, такая «любовь» не только не сближаетъ «любящаго» съ другими людьми и не вводитъ его въ единую, живую систему совмѣстности, солидарности и общности [7], но наоборотъ, отрываетъ его отъ нихъ, противопоставляетъ его и закрѣпляетъ это противопоставленіе своеобразнымъ, философически «оправдываемымъ», практическимъ безразличіемъ къ ихъ судьбѣ. Эта особенность объясняется, съ одной стороны, /с. 80/ моралистическимъ подходомъ къ «любви», съ другой стороны — ея услаждающимъ дѣйствіемъ.

Мораль требуетъ отъ человѣка состраданія, понуждаетъ къ нему, укоряетъ за его отсутствіе. Этимъ она сосредоточиваетъ вниманіе человѣка на самомъ себѣ, пріучая его къ своеобразному, иногда довольно утонченному эгоцентризму [8]: морализирующій человѣкъ интересуется главнымъ образомъ (иногда исключительно) тѣмъ, чтó онъ самъ испытываетъ и чего онъ самъ не испытываетъ, и, укоряя себя, старается ввести въ составъ своей личной жизни новыя, морально-цѣнныя переживанія. Но, если ему это удается и онъ начинаетъ испытывать и переживать сладость сентиментальныхъ настроеній, то сложившійся эгоцентризмъ не только не ослабѣваетъ и не исчезаетъ, но закрѣпляется и упрочивается въ наслаждающейся душѣ. Вотъ почему для сентиментальнаго моралиста въ его настроеніяхъ существененъ не внѣшній, «любимый» имъ предметъ, а онъ самъ, «любящій» субъектъ. Важно, чтобы «я сострадалъ»; и это морально важнѣе, цѣннѣе и психически реальнѣе, чѣмъ состояніе того, къ которому я имѣю сострадательное отношеніе. Необходимо, чтобы «я умиленно жалѣлъ»; тогда я буду блаженствовать; и по сравненію съ этимъ событіемъ начавшагося во мнѣ блаженства — судьба желаемаго мною предмета рѣшительно отходитъ на второй планъ. Дѣло не въ томъ, что кто-то страдаетъ; страданія даже полезны [9] людямъ. Дѣло и не въ томъ, чтобы во внѣшнихъ отношеніяхъ и дѣлахъ людей — что-то состоялось или чего-то не состоялось: это не въ человѣческой власти, а въ Божіей волѣ [10]. Дѣло вообще не въ «послѣдствіяхъ» поступка; соображенія о нихъ со/с. 81/всѣмъ не должны вѣсить въ мотивахъ и намѣреніяхъ человѣка, настолько, что поступокъ прямо объявляется тѣмъ болѣе морально совершеннымъ, чѣмъ менѣе совершившій его думалъ о его послѣдствіяхъ [11]. Все дѣло въ томъ, чтобы я внутренне исполнялъ «волю Божію», т. е. «любилъ», а остальное не въ моей власти и потому не опредѣляетъ собою моихъ заданій.

Вотъ почему «любовь» сентиментальнаго моралиста не уводитъ его душу отъ него самого и не освобождаетъ ее отъ собственнаго бремени и личныхъ предѣловъ, но наоборотъ — закрѣпляетъ ихъ. Сентиментальный человѣкъ не уходитъ въ то, что любитъ, и не отождествляется съ любимымъ, не забываетъ себя. Поэтому онъ и не строитъ любимаго предмета, не творитъ его, ибо для этого необходимо переложить цѣлевой центръ своей жизни изъ себя — въ него. Такой моралистъ центрированъ эгоистически и, именно вслѣдствіе этого, его «любовь» оказывается практически мертвенною! Онъ воспѣваетъ ее и призываетъ къ ней; но то, что онъ воспѣваетъ, есть состояніе внутренней завернутости и практической недѣйственности. Это есть «любовь» безпредметно-экстенсивная и общественно-вялая, безразличная къ послѣдствіямъ своихъ поступковъ и къ общественному благу. Ея лозунгъ выражается словами: предоставить другихъ самимъ себѣ, а самому жить доброю жизнью [12]. Любящій субъектъ оказывается несравненно важнѣе любимаго объекта; и понятно, что въ тотъ моментъ, когда сентиментальной душѣ приходится выбирать между тѣмъ и другимъ, она, оставаясь вѣрною своей природѣ и своимъ принципамъ, останавливаетъ свой выборъ на субъектѣ и его драгоцѣнной моральной правотѣ.

Это не значитъ, что сентиментальный моралистъ отвергаетъ всякое самопожертвованіе и совсѣмъ не способенъ /с. 82/ къ нему. Бываютъ такіе острые случаи, когда онъ прямо совѣтуетъ «ставить самого себя на мѣсто убиваемаго» или жертвовать своей жизнью [13]. Однако при внимательномъ анализѣ обнаруживается, что онъ жертвуетъ своею жизнью не ради спасенія любимаго, а ради собственной праведности. Ибо, какъ уже установлено, отвѣтъ долженъ имѣть въ виду именно тѣ случаи, въ которыхъ спасти любимаго можетъ только физическое противодѣйствіе угнетателю, а не предложеніе самого себя въ замѣстители убиваемой жертвы. Если волевая, героическая, несентиментально-любящая душа стоитъ передъ заданіемъ спасти отъ смерти любимаго человѣка (или, соотвѣтственно, оградить отъ насильниковъ-растлителей семью, церковь, родину), — то она не можетъ считать свое заданіе разрѣшеннымъ, если она праведнически погибнетъ вмѣстѣ со спасаемымъ, и притомъ погибнетъ потому, что не рѣшится преступить предѣловъ своей моральной праведности. Но сентиментальный моралистъ «любитъ» только до предѣловъ своей личной моральной праведности. За спасеніе «любимаго» онъ согласенъ отдать въ крайнемъ случаѣ свою жизнь [14], но не свою моральную безукоризненность. Правда, онъ «любитъ» и готовъ защищать любимое; но лишь до тѣхъ поръ, пока не окажется необходимымъ физическое противодѣйствіе, которое для него морально-запретно, какъ грѣховное, постыдное «насиліе». Поэтому, если жизнь ставитъ его передъ необходимостью выбора между «спасеніемъ любимаго» и «спасеніемъ своей личной праведности», — онъ, не обинуясь, спасаетъ свою праведность (хотя бы цѣною ея смертнаго конца) и предаетъ любимый предметъ [15]. Его жертва заключается не на алтарѣ любимаго предмета, а на алтарѣ собственнаго моральнаго совершенства.

Этимъ и опредѣляется предѣлъ его эгоцентрической любви. Конечно, это совсѣмъ не мало, если человѣкъ ставитъ свою моральную безукоризненность, какъ онъ ее самъ /с. 83/ понимаетъ, выше собственной жизни. Однако именно эта преданность его своей собственной добродѣтели обнаруживаетъ, сколь мало онъ преданъ всему, что не есть она. Если насильникъ нападаетъ на «любимаго» человѣка и я въ этотъ моментъ предпочитаю, чтобы онъ былъ убитъ (хотя бы вмѣстѣ со мною), чѣмъ чтобы я оказалъ насильнику физическое противодѣйствіе, — то вся моя любовь оказывается аффектированнымъ прекраснословіемъ. Я обнаруживаю тѣмъ самымъ, что моя «любовь» ограничена своею собственною природою; что эти предѣлы обрекаютъ ее на своеобразное практическое дезертирство и предательство, и, притомъ, въ наиболѣе критическій моментъ; что я въ дѣйствительности не смѣю любить самозабвенно, цѣльно и героически — изъ боязни согрѣшить; и что вся моя «любовь» есть разновидность практическаго безразличія къ якобы любимому предмету...

Понятно, что, если бы акцентъ любви лежалъ не на самомъ любящемъ субъектѣ, а на любимомъ предметѣ, то обращеніе къ физическому противодѣйствію не выросло бы въ непреодолимую преграду. Спасающій спасъ бы любимаго, не рефлектируя на возможный грѣхъ и не трепеща передъ своею возможною моральною небезукоризненностью; ибо имъ двигала бы реальная любовь и реальная необходимость. Онъ отложилъ бы моральный судъ надъ собою, и этотъ несвоевременный судъ не повергъ бы его въ моментъ дѣйствія въ раздвоенность, колебаніе, безволіе и практическое предательство.

Ясно также, что сентиментальная любовь не единитъ людей, а разъединяетъ ихъ. Въ самомъ дѣлѣ, если бы каждый человѣкъ, слѣдуя правилу субъективистической морали, предоставилъ другихъ самимъ себѣ, заботясь о своей собственной моральной безгрѣшности, то возникло бы не братское единеніе, а распыленіе отвернувшихся другъ отъ друга пассивныхъ атомовъ. Всѣ были бы погружены, каждый про себя и для себя, въ самодовлѣющій процессъ морализирующаго само-умиленія, и каждый сознавалъ бы, что въ критическую для него минуту нападенія онъ не найдетъ у другихъ ничего, кромѣ безвольнаго и пассивнаго «состраданія» или въ самомъ лучшемъ случаѣ, — готовности быть изна/с. 84/силованнымъ и зарѣзаннымъ вмѣстѣ съ нимъ. Трудно представить себѣ, какую общественно-разлагающую струю внесла бы въ жизнь человѣчества такая извращенная, злосчастная установка — если бы всѣ люди послѣдовали за призывами сентиментальной морали, «перестали заботиться о дѣлахъ внѣшнихъ и общихъ» [16] и, «не думая объ единеніи» [17] и «о послѣдствіяхъ своей дѣятельности» [18], вытравили бы изъ своей жизни начала взаимной обороны, совмѣстнаго выступленія противъ насильниковъ, солидарной борьбы противъ злодѣевъ... Осуществилась бы чудовищная программа — самораспыленія добра въ мірѣ, самопреданія и взаимопреданія нравственно-благородныхъ душъ; и, притомъ, все отъ непомѣрной «моральности» и подъ названіемъ взаимной «любви».

Къ счастью для человѣчества, духовно-здоровый инстинктъ не допуститъ его до такого крушенія.

Примѣчанія:
[1] Л. Толстой настаиваетъ на блаженствѣ праведныхъ и, притомъ, именно въ здѣшней, земной жизни, и согласно этому излагаетъ и ученіе Христа. См.: «Въ чемъ счастье», т. XI. 201-203. Оказывается, что ученіе Христа есть разновидность гедонистической морали: «Христосъ учитъ именно тому, какъ намъ избавиться отъ нашихъ несчастій и жить счастливо», стр. 203; еще болѣе плоско звучитъ другая формула: «Христосъ учитъ людей не дѣлать глупостей», стр. 210; срв. «Въ чемъ моя вѣра», стр. 193; срв. «Такъ что же намъ дѣлать». XI. 300; о «полномъ удовлетвореніи» см.: «О жизни», XI. 428; «любовь — жизнь блаженная и безконечная», тамъ же; «то, что дѣлаетъ жизнь человѣческую доброй и счастливой». «Предисловіе къ статьѣ Карпентера». XIII. 484.
[2] Срв. «О жизни». XI. 429, гдѣ подробно описывается «блаженное чувство умиленія, при которомъ хочется любить всѣхъ» и «чтобы самому сдѣлать такъ, чтобы всѣмъ было хорошо». «Это-то и есть, и это одно есть та любовь, въ которой жизнь человѣка». Срв. «Воскресеніе», XIV, 416-417, «жалость и умиленіе... ко всѣмъ людямъ» и др.
[3] Особенно, если слѣдовать правилу Толстого: «Не разсуждать о томъ... нѣтъ ли какой, еще лучшей любви, чѣмъ та, которая заявляетъ требованія». «О жизни». XI. 428. Можетъ быть, дѣйствительно, «только такая любовь даетъ полное удовлетвореніе» (тамъ же, 428), но зато она навѣрное ведетъ человѣка къ духовной слѣпотѣ.
[4] Отъ греческаго слова «гедонé» (удовольствіе, наслажденіе) образуются термины «гедонизмъ» и «гедонистъ» для обозначенія такого ученія и такого человѣка, которые усматриваютъ въ наслажденіи — высшую цѣль человѣческой жизни. Толстой, повидимому, не замѣчалъ своего гедонизма; именно этимъ объясняется то осужденіе, которое онъ высказываетъ Шопенгауэру, эпикурейцамъ, утилитаристамъ и магометанству за ихъ «гедонизмъ». Срв. «Религія и нравственность». XIII. 205. 208. Было бы, впрочемъ, вообще грубою изслѣдовательскою ошибкою, если бы кто-нибудь захотѣлъ искать у Толстого принципіальной послѣдовательности и систематической философской продуманности.
[5] Срв. «Кругъ чтенія». I. 15.
[6] Срв. «Законъ насилія», 129 — о мирной, ненасильственной жизни среди животныхъ; срв. «изслѣдованіе» князя П. Кропоткина «О взаимопомощи среди людей и животныхъ».
[7] Срв. даже въ хозяйствованіи: «я долженъ какъ можно меньше пользоваться работой другихъ и какъ можно больше самъ работать». «Такъ что же намъ дѣлать». XI. 301.
[8] Интересно отмѣтить, что этотъ наивный эгоцентризмъ выступаетъ и въ отношеніи къ государству. Срв. всю систему аргументовъ въ «Царствѣ Божіемъ», стр. 88: «мнѣ не нужно болѣе государство...»; «мнѣ не нужно отдѣленіе себя отъ другихъ народовъ...»; «мнѣ не нужны всѣ тѣ правительственныя учрежденія...»; «мнѣ не нужны ни управленія, ни суды...». Курсивъ всюду принадлежитъ Толстому.
[9] Срв. «Законъ насилія». 3. «Страданія». XI, 460-471. Замѣчательно, что объ этой «полезности страданій» Толстой вспоминаетъ только тогда, когда эта ссылка подкрѣпляетъ правоту наслаждающагося моралиста, и рѣшительно не считается въ нею при обсужденіи соціально-педагогической работы.
[10] «Законъ насилія». 137. «Кругъ чтенія». II. 18-21 и др.
[11] Срв. «Законъ насилія». 122. 137. «Кругъ чтенія». II. 21-56; особенно II. 56-59. Это не мѣшаетъ, впрочемъ, и самому Л. Толстому и его единомышленникамъ аргументировать въ пользу «непротивленія» — его благими послѣдствіями. Срв. «Крестникъ», т. XI, 177-178; «Свѣчка», т. XI, стр. 47-59; «Кругъ чтенія». I. 238-240 и др.
[12] Срв. «Кругъ чтенія». III. 14; а также «Законъ насилія». 122. 150. 152; срв. «перестать заботиться о дѣлахъ внѣшнихъ и общихъ». «Царство Божіе». 133.
[13] «Кругъ чтенія». II. 162-165. «Законъ насилія». 138.
[14] «Любовь есть предпочтеніе другихъ существъ себѣ — своей животной личности». «О жизни». XI. 425. Курсивъ мой.
[15] Этотъ критерій: кто чѣмъ чему пожертвуетъ при необходимости выбора? — извѣстенъ и Толстому, см.: «Религія и нравственность». XIII. 210. И здѣсь выше всего ставится «исполненіе воли Божіей», т. е. моральныхъ требованій.
[16] «Царство Божіе». 133.
[17] «Законъ насилія». 150.
[18] «Законъ насилія». 122.

Источникъ: И. Ильинъ. О сопротивленіи злу силою. — Берлинъ: Типографія Об-ва «Presse», 1925. — С. 75-84.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.