Церковный календарь
Новости


2018-09-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Фантастическая исторія (1970)
2018-09-20 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 62-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-19 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №3 (18 марта 1906 г.)
2018-09-19 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 61-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-18 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святая Русь въ исторіи Россіи (1970)
2018-09-18 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №2 (16 марта 1906 г.)
2018-09-17 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Кончина и погребеніе Блаж. Митр. Антонія (1970)
2018-09-17 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 60-е (5 декабря 1917 г.)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Какъ Митр. Антоній создалъ Зарубежную Церковь (1970)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Митрополитъ Антоній какъ учитель пастырства (1970)
2018-09-16 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №1 (14 марта 1906 г.)
2018-09-16 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Раздѣленіе на секціи (1906)
2018-09-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). А. С. Хомяковъ и Митрополитъ Антоній (1970)
2018-09-15 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 59-е (4 декабря 1917 г.)
2018-09-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). А. С. Хомяковъ, соборность и современность (1970)
2018-09-14 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 58-е (2 декабря 1917 г.)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - пятница, 21 сентября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 10.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

И. А. Ильинъ († 1954 г.)

Иванъ Александровичъ Ильинъ (1883-1954), знаменитый русскій философъ, писатель и публицистъ, сторонникъ Бѣлаго движенія и послѣдовательный критикъ коммунистической власти въ Россіи, идеологъ Русскаго Обще-Воинскаго Союза (РОВС). Родился 28 марта (10 апрѣля) въ Москвѣ, въ религіозной дворянской семьѣ. Окончилъ Московскій университетъ по юридическому и историко-философскому факультету (1912). Приватъ-доцентъ (1909) и профессоръ философіи (1918-1922) Московскаго университета. Въ силу своихъ православно-монархическихъ убѣжденій не принялъ февральскую революцію и категорически отвергъ октябрьскій переворотъ, ставъ активнымъ противникомъ большевицкаго режима. По подозрѣнію въ антиправительственной дѣятельности И. А. Ильина шесть разъ арестовывали. Послѣ послѣдняго, шестого, ареста онъ съ группой ученыхъ, философовъ и литераторовъ въ 1922 г. былъ высланъ изъ совѣтской Россіи въ Германію. Съ 1922 по 1938 гг. проживалъ въ Берлинѣ. Профессоръ Русскаго научнаго института въ Берлинѣ (1922-1934). Редакторъ-издатель журнала «Русскій колоколъ» (1927-1930). Съ 1938 г. до смерти въ 1954 г. проживалъ въ Швейцаріи. Авторъ болѣе 40 книгъ и 300 статей на русскомъ и нѣмецкомъ языкахъ. Нѣкоторые свои труды И. А. Ильинъ публиковалъ подъ псевдонимами: Н. Ивановъ, Н. Костомаровъ, И. Л. Юстусъ, Иверъ, С. П., Старый Политикъ, К. П., Ослябя, Пересвѣтъ, Помѣщикъ, д-ръ Альфредъ Нормани, Юліусъ Швейкертъ. Въ теченіе всего зарубежнаго періода жизни И. А. Ильинъ былъ вѣрнымъ чадомъ РПЦЗ. Имѣлъ тѣсныя и добрыя отношенія съ митрополитами Антоніемъ (Храповицкимъ) и Анастасіемъ (Грибановскимъ), архим. Константиномъ (Зайцевымъ), проф. И. М. Андреевымъ. Скончался 8 (21) декабря 1954 г. въ Цюрихѣ, былъ отпѣтъ въ Русской Зарубежной Церкви и похороненъ на кладбищѣ въ Цолликонѣ (Швейцарія). Осенью 2005 г. останки И. А. Ильина были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. А. Ильина

И. А. Ильинъ († 1954 г.)
О СОПРОТИВЛЕНІИ ЗЛУ СИЛОЮ.

«И сдѣлавъ бичъ изъ веревокъ, выгналъ изъ храма всѣхъ, также и овецъ, и воловъ, и деньги у мѣновщиковъ разсыпалъ, а столы ихъ опрокинулъ» (Іоан. II, 15).

11. О нигилизмѣ и жалости.

Идея любви, выдвинутая Л. Н. Толстымъ и его послѣдователями, страдаетъ, однако, не только чертами наслажденчества, безволія, сентиментальности, эгоцентризма и противо-общественности. Она описываетъ и утверждаетъ, въ качествѣ идеальнаго состоянія, чувство въ извѣстномъ смыслѣ бездуховное и противодуховное; и эта особенность сентиментальной любви имѣетъ, можетъ быть, наибольшее значеніе для проблемы сопротивленія злу.

Какъ уже показано выше, все міросозерцаніе Л. Н. Толстого выращено имъ изъ моральнаго опыта, который за/с. 85/ мѣнилъ или вытѣснилъ собою всѣ другіе источники духовности въ человѣкѣ, обезцѣнивъ ихъ или устранивъ ихъ совсѣмъ.

Такъ, моральный опытъ замѣняетъ собою религіозный опытъ и занимаетъ его мѣсто [1]. Мораль выше религіи; она судитъ своимъ критеріемъ всякое религіозное содержаніе и утверждаетъ предѣлы своего опыта, какъ обязательные для религіи. Вся глубина религіознаго воспріятія, религіознаго предмета, религіозной тайны и символики, все богатство положительной религіи — критически и скептически пропускается сквозь душную тѣснину личнаго моральнаго переживанія, полуслѣпого, ограниченнаго и самодовольнаго. Вооруженный «простымъ здравымъ разсудкомъ» во всей его плоской скудости, моралистъ перебираетъ и разбираетъ догматы и обряды христіанской церкви, отметая все, что ему кажется страннымъ и непонятнымъ, и принимая каждое близорукое соображеніе свое за проявленіе критической честности и мудрости [2]. Идея о томъ, что религіознымъ измѣреніемъ проникается, освящается и углубляется вся духовная культура и что постольку житейски-обывательскій разсудокъ съ его «трезвостью» и прозаичностью теряетъ свою компетентность, — остается ему чуждою; ибо онъ не видитъ того, что всякое духовное состояніе человѣка (а не только моральное) ставитъ его передъ лицо Божіе, даетъ ему живой, самоцѣнный опытъ тайны и скрытаго въ тайнѣ откровенія. И, не подозрѣвая, повидимому, что тво/с. 86/римое имъ дѣло есть въ глубокомъ смыслѣ пошлое дѣло, онъ издѣвается надъ недоступною для него тайною и глубиною и придаетъ своему разсудочно-моральному міросозерцанію характеръ религіознаго нигилизма.

Подобно этому, моральный опытъ утверждаетъ свое верховенство и въ сферѣ науки. Не усматривая духовную самоцѣнность истины и ея измѣренія, моралистъ считаетъ себя верховнымъ судьею надо всѣмъ тѣмъ, что дѣлаетъ ученый: онъ судитъ его дѣло и его предметы [3], измѣряя все мѣрою моральной пользы и моральнаго вреда [4]; судитъ, осуждаетъ и отвергаетъ, какъ дѣло праздное, пустое и даже развратное [5]. Вся научная культура, поскольку она не обслуживаетъ заданій сентиментальной морали [6] и не поставляетъ моралисту «нужнаго» ему матеріала, объявляется дѣломъ дурнымъ и вреднымъ, порожденіемъ празднаго любопытства, профессіональнаго тщеславія и обмана [7]. Умственный трудъ вообще не есть трудъ, а симуляція и болтовня лѣниваго и хитраго человѣка [8]. Духовно-самоцѣнная категорія истины ничего не говоритъ личному опыту Льва Толстого, и онъ отметаетъ ее, не понимая того, что измѣреніемъ истины, какъ таковой, проникается, осмысли/с. 87/вается и поддерживается вся духовная культура: ибо въ дѣйствительности всякое духовное состояніе человѣка таитъ въ себѣ нѣкую истину и несетъ ему нѣкое вѣдѣніе. Границы личнаго духовнаго опыта оказываются узаконенными и здѣсь. Научное знаніе разсматривается съ точки зрѣнія моральнаго утилитаризма, и это придаетъ всему міросозерцанію характеръ своеобразнаго научнаго нигилизма.

Тотъ же самый моральный утилитаризмъ торжествуетъ и въ отношеніи къ искусству. Самоцѣнность художественнаго ви́дѣнія отвергается, и искусство превращается въ средство [9], обслуживающее мораль и моральныя цѣли. Художественность допускается, если она несетъ въ себѣ «доступное всѣмъ людямъ всего міра» [10] морально-полезное поученіе [11]; и отметается, какъ произведеніе праздности и проявленіе разврата [12], если она въ себѣ его не несетъ, или если она «учитъ» чему-нибудь морально-непризнанному. Всякое произведеніе искусства, не говорящее личному опыту моральнаго утилитариста, отвергается и высмѣивается [13], за то всякій морально-полезный продуктъ одобряется и превозносится [14], нерѣдко вопреки своей эстетической несостоятельности. Разсудокъ моралиста послѣдовательно дѣлаетъ всѣ выводы, рисуясь своею прямолинейностью и парадоксами. Эстетическое измѣреніе извращается и угасаетъ; всепроникающая, утончающая и углубляющая сила художественнаго ви́дѣнія, призванная не морализировать, а видѣть въ óбразахъ Божественное и строить форму человѣческаго духа, — слабѣетъ и меркнетъ, уступая мѣсто нраво/с. 88/учительному резонерству [15] Моралистъ стремится навязать искусству чуждую ему природу и утрачиваетъ его самобытность, его достоинство и его призваніе. Онъ самъ видитъ это, сознаетъ и выговариваетъ это въ формѣ опредѣленнаго принципа и ученія и тѣмъ самымъ придаетъ всей своей теоріи черту своеобразнаго эстетическаго нигилизма.

Еще острѣе оказывается то отрицаніе, съ которымъ моралистъ подходитъ къ праву и государству. Духовная необходимость и духовная функція правосознанія ускользаетъ отъ него совершенно [16]. Вся эта сфера драгоцѣннаго, воспитывающаго душу духовнаго опыта не говоритъ его личному самочувствію ничего; онъ видитъ здѣсь только самую поверхностную внѣшность событій и дѣяній; онъ квалифицируетъ эту внѣшность, какъ грубое «насиліе» и произвольно характеризуетъ скрывающіяся за этимъ «насиліемъ» намѣренія какъ злыя, мстительныя, своекорыстныя и порочныя. Право и государство не только не воспитываютъ людей, но развиваютъ въ нихъ дурныя черты [17] и склонности; государственные дѣятели отвѣчаютъ созерцательно-организованнымъ и лицемѣрно-оправдываемымъ [18] зломъ [19] на «рѣдкія попытки насилія», исходящія отъ «такъ называемыхъ убійцъ, грабителей и воровъ» [20] и другихъ несчастныхъ, падшихъ братьевъ. Сочувствіе сентиментальнаго моралиста оказывается всецѣло на сторонѣ этихъ несчастныхъ [21], а дѣятельность государственно мыслящихъ патріотовъ объявляется «самой пустой и при томъ же вредной человѣческой дѣятельностью» [22]. Естественно, что гнѣвъ его обрушивается съ особенной силой на всю ту сферу духов/с. 89/наго компромисса, къ которой оказывается вынужденной государственная власть и личное участіе въ которой является для гражданина несеніемъ отвѣтственнаго и почетнаго бремени: функція охраны, функція пресѣченія, функція суда, функція наказанія, функція меча — глубоко возмущаютъ сентиментальную душу и вызываютъ у нея слова отвращенія и клеймящаго негодованія. Понятно также, что вмѣстѣ съ отверженіемъ права, какъ такового, отвергаются и всѣ оформленныя правомъ установленія, отношенія и способы жизни: земельная собственность [23], наслѣдованіе; деньги, которыя «сами по себѣ суть зло» [24]; искъ; воинская повинность [25], судъ и приговоръ — все это смывается потокомъ негодующаго отрицанія, ироническаго осмѣянія, изобразительнаго опороченія. Все это заслуживаетъ въ глазахъ наивнаго и щеголяющаго своею наивностью моралиста — только осужденія, непріятія и стойкаго пассивнаго сопротивленія [26]. Неизбѣжнымъ выводомъ изо всего этого отверженія является, наконецъ, и отрицаніе родины, ея бытія, ея государственной формы и необходимости ея обороны [27]. Моральное братство объемлетъ всѣхъ людей безъ различія расы и національности, и, тѣмъ болѣе, независимо отъ ихъ государственной принадлежности: братскаго состраданія достойны всѣ, а «насилія» не заслуживаетъ никто; надо отдать отнимающему врагу все, что онъ отнимаетъ, надо жалѣть его за то, что ему не хватаетъ своего, и приглашать его къ переселенію и совмѣстной жизни [28] въ любви и братствѣ. Ибо у человѣка нѣтъ на землѣ ничего такого, что стóило бы оборонять на жизнь и смерть, умирая и убивая.

/с. 90/ Сентиментальный моралистъ не видитъ и не разумѣетъ, что право есть необходимый и священный атрибутъ человѣческаго духа, что каждое духовное состояніе человѣка есть видоизмѣненіе права и правоты; и что ограждать духовный расцвѣтъ человѣчества на землѣ невозможно внѣ принудительной общественной организаціи, внѣ закона, суда и меча. Здѣсь его личный духовный опытъ молчитъ, а сострадательная душа впадаетъ въ гнѣвъ и «пророческое» негодованіе. И въ результатѣ этого его ученіе оказывается разновидностью правового, государственнаго и патріотическаго нигилизма.

При такомъ слѣпомъ и наивно морализирующемъ подходѣ, все огромное хранилище духовной культуры оказывается опустошеннымъ и сокровища его извергнутыми; все творческое духовное напряженіе человѣческаго духа оказывается осужденнымъ и запрещеннымъ. Религіозно обезкрыленный, осмѣянный и низведенный; познавательно обезсилѣнный и ослѣпленный; художественно урѣзанный и порабощенный; лишенный правъ, обороны и родины — человѣкъ остается къ концу этого противодуховнаго циклона жалкимъ существомъ объ одномъ, моральномъ измѣреніи; и высшимъ призваніемъ его оказывается самопонужденіе къ безвольно-сентиментальной жалости. Сентиментальный моралистъ знаетъ только одно измѣреніе совершенства — моральное; вся сущность духа, вся жизнь духа сводится для него къ моральному самоулучшенію; и все моральное достиженіе сводится для него къ насыщенію души жалостливымъ состраданіемъ. И въ результатѣ этого все пониманіе человѣка, добра и зла — становится мелкимъ, плоскимъ и бездуховнымъ [29].

/с. 91/ Если усвоить эту точку зрѣнія и довѣриться ей, то окажется, что человѣкъ не есть индивидуальный духъ съ живымъ отношеніемъ къ живому и личному Богу, со священными правами на участіе въ жизни богосозданнаго міра, съ ви́дѣніемъ нечувственной тайны и чувственной красоты, съ изученіемъ закона и вѣдѣніемъ мудрости... Нѣтъ; все это отвергнуто и погашено. Человѣкъ есть, съ одной стороны, — страдающій субъектъ и, тѣмъ самымъ, объектъ жалости и состраданія; съ другой стороны, — онъ есть жалѣющій субъектъ и, соотвѣтственно, объектъ, ограждаемый отъ страданія. Вся жизнь человѣчества сводится къ тому, что люди страдаютъ и причиняютъ другъ другу страданія; что люди то жалѣютъ, то не жалѣютъ другъ друга. Хорошо, когда люди жалѣютъ другъ друга, не мучаютъ и «соединяются» [30]; плохо, когда люди другъ друга не жалѣютъ, мучаютъ и разъединяются. Высшая цѣль человѣчества — жалѣть и не мучить; высшее совершенство, доступное человѣку, сводится ко всеобъемлющей жалости (всѣхъ жалѣть, всей душой); праведная дѣятельность состоитъ въ огражденіи всѣхъ отъ страданій, хотя бы цѣною своихъ страданій и своей жизни. Дальше этого сентиментальный моралистъ не видитъ, не показываетъ, не учитъ, не зоветъ. Мало того, онъ отвергаетъ и осмѣиваетъ все остальное.

Именно въ этомъ обнаруживается съ полною очевидностью ограниченность и упрощенность его жизнепониманія. Сентиментальность его — эта повышенная и обостренная, но безпредметная и безвольная чувствительность, — чрезвычайно легко, быстро и остро отвѣчаетъ на всякую человѣческую неудовлетворенность, на всякое чужое страданіе; она ранится имъ, содрогается, ужасается и начинаетъ безвольно мечтать о его устраненіи, о его прекращеніи, о его концѣ. И къ этому сводится вся жизненная «мудрость». Страданіе есть зло; вотъ первая, скрытая аксіома /с. 92/ этой мудрости, изъ которой выводится все остальное. Если страданіе есть зло, то и причиненіе страданій (насиліе!) есть зло. Наоборотъ, отсутствіе страданій есть добро, а сочувствіе чужимъ страданіямъ есть добродѣтель [31]. Этимъ опредѣляется и судьба нашей основной проблемы: въ борьбѣ съ страданіемъ — допустимо ли причинять новыя страданія, умножая и осложняя ихъ общій объемъ и составъ? Отвѣтъ ясенъ: нѣтъ смысла громоздить Пелеонъ на Оссу... «Сатану» нельзя изгнать «сатаною»; «неправду» нельзя очистить «неправдою»; «зло» нельзя побѣдить «зломъ»; «грязь» нельзя смыть «грязью» [32]. И отвѣтъ этотъ только послѣдователенъ: если страданіе, дѣйствительно, есть зло, то кто же согласится увеличивать его объемъ, стремясь къ уменьшенію этого объема? Или — кто согласится вступить на «путь діавола» для того, чтобы на него не вступать?..

Такъ вскрывается первооснова сентиментальной морали: она покоится на противодуховномъ гедонизмѣ. —

Вопреки всему этому въ дѣйствительности человѣкъ съ его природой, его влеченіями, способностями и заданіями, устроенъ такъ, что легче всего ему дается удовлетвореніе потребностей и наслажденіе; и труднѣе всего ему дается воля къ духовному совершенству, усилія, возводящія къ нему, и достиженіе его. Человѣка всегда тянетъ внизъ, къ наслажденіямъ и, особенно, къ чувственнымъ наслажденіямъ; и рѣдко влечетъ его вверхъ, къ совершенному, его увидѣнію и созданію. Путь вверхъ открывается человѣку и дается ему, но дается только въ страданіи и только благодаря страданіямъ. Ибо сущность страданія состоитъ прежде всего въ томъ, что для человѣка оказывается закрытымъ или недоступнымъ путь внизъ, къ низшимъ наслажденіямъ. Эта закрытость низшаго пути не означаетъ еще духовнаго достиженія, но есть первое и основное условіе восхожденія. /с. 93/ Не всякое страданіе, не всякаго человѣка и не всегда — возводитъ и одухотворяетъ, ибо здѣсь необходима нѣкая вѣрная направленность страдающей души и нѣкое внутреннее умѣніе. Но всякое, подлинно духовное движеніе и достиженіе вырастаетъ изъ страданія, давняго или новаго, кратко-глубокаго или долго-длительнаго, забытаго или незабвеннаго. Къ Богу восходитъ только та часть, только та сила души, которая не нашла себѣ наслажденія и успокоенія въ первобытномъ, земномъ отправленіи; только та, которая не изжилась въ слишкомъ человѣческихъ удовлетвореніяхъ, которая не радовалась имъ, а страдала, и стыдилась, и ужасалась отъ ихъ приближенія. Страданіе есть цѣна духовности и предѣлъ для животности; это есть грань безпечному наслажденчеству, увлекающему и совлекающему человѣка; это есть источникъ воли и духа, начало очищенія и ви́дѣнія, основа характера и умудренія. Поэтому жизненная мудрость состоитъ не въ бѣгствѣ отъ страданія, какъ отъ мнимаго зла, а въ пріятіи его какъ дара и залога, въ использованіи его и окрыленіи черезъ него. Это пріятіе должно быть совершено не только для себя и за себя, но и для другихъ. Оно не означаетъ, что человѣкъ будетъ нарочно мучить себя и ближнихъ; но оно означаетъ, что человѣкъ преодолѣетъ въ себѣ страхъ передъ страданіемъ, перестанетъ видѣть въ немъ зло и не будетъ стремиться прекратить его во что бы то ни стало. Мало того: онъ найдетъ въ себѣ рѣшимость и силу причинить страданіе и себѣ, и ближнему — въ мѣру высшей, духовной необходимости, заботясь объ одномъ, чтобы это страданіе не повреждало силу духовной очевидности и духовной любви въ человѣкѣ. Ибо духъ больше души, а страданіе есть цѣна духовности.

Именно передъ этимъ трагическимъ закономъ человѣческаго существа сентиментальный моралистъ остановился, содрогнулся и не принялъ его [33]. Онъ не принялъ такую /с. 94/ цѣну одухотворенія и закрылъ себѣ глаза на основную трагедію человѣка. Онъ испыталъ страданіе какъ зло; и отвергъ его. Согласно этому отверженію, онъ началъ искать путь къ внутреннему наслажденію и нашелъ его въ упоеніи жалостью; онъ началъ жалѣть всякаго страдающаго и положилъ какъ высшее — непричиненіе страданій другимъ. И, далѣе, онъ не только отвергъ страдающій путь, но и самую цѣль страдающаго восхожденія: духъ. Сентиментальность его излилась въ гедонизмъ и привела его къ противодуховности. Вся духовная сокровищница, все духовное дѣланіе человѣчества было осуждено и отвергнуто ради того, чтобы люди не мучились и не «обижали» другъ друга, — ради единственнаго, высшаго достиженія: всеобщаго наслажденія всеобщею взаимною жалостью.

Этотъ сентиментальный гедонизмъ учитъ, что нѣтъ на свѣтѣ ничего высшаго, во имя чего людямъ стоило бы страдать самимъ и возлагать страданія на своихъ ближнихъ. Вся задача въ томъ, чтобы всѣ внутренно претворили свое страданіе въ состраданіе и тѣмъ проложили себѣ путь къ высшему наслажденію. Выше этого идти некуда и незачѣмъ. «Насильственно» этого нельзя достигнуть, и потому «насиліе», какъ безцѣльно умножающее страданія людей, осуждается безусловно. Но это и означаетъ, что духовный нигилизмъ есть порожденіе сентиментальнаго гедонизма; ученіе о непротивленіи злу насиліемъ есть послѣдовательный выводъ изъ того и другого.

Все это можетъ быть выражено такъ: мораль Л. Н. Толстого видитъ въ идеѣ добра элементъ любви и не видитъ элемента духа. Поэтому она утверждаетъ какъ высшую цѣнность бездуховную и противодуховную любовь, которая оказывается безвольной, сентиментальной жалостью и совлекаетъ вслѣдъ за собою всѣ высшія жизненныя цѣнности на уровень элементарной, инстинктивной душевности. Соотвѣтственно съ этимъ, мораль Л. Н. Толстого видитъ въ идеѣ зла элементъ ненависти и не видитъ элемента противодуховности. Поэтому она усматриваетъ самый тяжкій грѣхъ во враждѣ или ея внѣшнихъ проявленіяхъ, осуждаетъ духовно вѣрное отъединеніе незлодѣевъ отъ злодѣевъ, и не замѣчаетъ, что она сама включаетъ въ свой «идеалъ» /с. 95/ черту сущаго зла — противодуховность. Вслѣдствіе этого все ученіе о добрѣ и злѣ оказывается искаженнымъ и несостоятельнымъ. «Добро» предстаетъ въ образѣ мелкомъ и плоскомъ, гедонистически-самодовлѣющемъ, духовно мертвенномъ и сентиментально-идиллическомъ. «Зло» предстаетъ въ образѣ сравнительно безвредномъ (внѣшнее насиліе), легко преодолимомъ, лишенномъ своей существенной ядовитости и, въ то же время, вызывающемъ у моралиста несоотвѣтственно преувеличенное, аффектированное негодованіе. Все размежеваніе добра и зла оказывается невѣрнымъ: духовно-нигилистическія, сентиментально-пошлыя, безвольныя и духовно-безотвѣтственныя настроенія и поступки относятся къ добродѣтельнымъ; напротивъ, дѣянія героически-волевыя, пророчески-гнѣвныя, пресѣкающія зло и карающія злодѣя причисляются къ самымъ позорнымъ и низменнымъ проявленіямъ человѣка [34]. И надо всѣмъ этимъ царитъ прямолинейность разсудка и наивность разсуждающаго обывателя.

Естественно, что вмѣстѣ съ отверженіемъ духа и рѣшительнымъ предпочтеніемъ бездуховной, жалѣющей и наслаждающейся души, все въ жизни перемѣщается и обезцѣнивается. То, во имя чего человѣку стóитъ жить на землѣ и страдать, отпадаетъ; а то, что остается и стремится занять мѣсто отпавшаго, оказывается не таковымъ, чтобы изъ-за него стóило страдать и умирать.

Въ самомъ дѣлѣ, духовное начало въ человѣкѣ есть источникъ и орудіе божественнаго откровенія; оно даетъ человѣку нѣчто такое, изъ-за чего стóитъ жить, стóитъ воспитывать себя и другихъ, нести страданія и поднимать бремена; здѣсь есть драгоцѣнность, которою стóитъ жить и ради которой стóитъ и умереть. Ею осмысливается и жизнь, и страданія, и смерть. Эта святыня не только больше личности, больше личной морали и личнаго наслажденія; она больше, чѣмъ любая совокупность людей, отвергнувшая ее и противопоставившая себя — ей. Ибо ею, этой святынею, опредѣляется главное, реальное и священное въ человѣкѣ, въ людяхъ, въ человѣчествѣ. И именно въ служеніи ей че/с. 96/ловѣкъ находитъ послѣднее и главное основаніе для понужденія и пресѣченія.

Съ отпаденіемъ этой святыни все сводится ко множеству индивидуальныхъ людей, то предающихся взаимному «обижанію» и «насилію», то наслаждающихся взаимнымъ состраданіемъ. Всѣ они суть равные моральные атомы и нѣтъ среди нихъ ни слугъ, ни óргановъ святыни, передъ нею отвѣтственныхъ, ею уполномоченныхъ, ее представляющихъ и за нее умирающихъ и карающихъ. Нѣтъ церкви, хранительницы откровенія; нѣтъ родины, живой сокровищницы духа; нѣтъ мудрости и національнаго восхожденія къ ней; нѣтъ красоты, нѣтъ героизма, чести и ихъ живой традиціи; грубое и пошлое насиліе усмотрѣно тамъ, гдѣ на самомъ дѣлѣ творится живая тайна политическаго единенія... Людямъ не изъ-за чего понуждать и воспитывать другъ друга. Человѣкъ чувствуетъ только свою личную «обиду» и желаніе «отомстить»; и задача его сводится къ тому, чтобы не мстить, а «простить» и «пожалѣть»; и если ему удается любить своихъ обидчиковъ и никого не обижать, то задача его жизни рѣшена. Сентиментальный моралистъ не видитъ, что онъ духовно опустошилъ человѣческую душу и повергъ ее въ состояніе ослѣпленія и пошлости. Онъ не понимаетъ, что человѣкъ значителенъ только въ мѣру своей духовности и что въ мѣру своей бездуховности и противодуховности человѣкъ слѣпъ и пошлъ. Онъ не видитъ того, что духовно пустая душа, отвернувшаяся и насмѣявшаяся, становится религіозно уродливымъ явленіемъ, заслуживающимъ не умиленной жалости, а гнѣва и отрезвленія. Онъ не понимаетъ того, что чужая пошлость нисколько не лучше моей собственной и нисколько не заслуживаетъ ни любви, ни поддержки, ни жертвы; что альтруизмъ совсѣмъ не состоитъ въ обслуживаніи чужой пошлости только потому, что она «чужая»; что любовь къ ближнему есть любовь къ его духу и его духовности, а не просто жалость къ его страдающей животности. Онъ проповѣдуетъ любовь и не замѣчаетъ того, что онъ низводитъ и совлекаетъ это великое начало, отрывая его отъ духовности. Ибо «любовь» сентиментальнаго и противодуховнаго гедониста идетъ не отъ духа и не къ духу, она не ставитъ ни себя, ни /с. 97/ любимаго предъ лицо Божіе; это не есть встрѣча въ божественномъ, въ совмѣстномъ испытаніи и увидѣніи Его, во взаимномъ наученіи, ободреніи, воспитаніи, окрыленіи и въ объединеніи двухъ духовныхъ горѣніи. Нѣтъ; это есть взаимное разслабленіе во взаимной животной жалости; это безвольное потаканіе сентиментальнаго человѣка, больше всего боящагося, какъ бы ему не причинить ближнему «непріятность»; это безхарактерное, сладостное сочувствіе, одинаково изливающееся и на кроткаго, и на злодѣя, и вредящее обоимъ. Такое противодуховное состраданіе недостойно человѣка, его духа и его призванія; ибо любовь унизительна и для любимаго, и для любящаго, если она не есть при всей своей радостной нѣжности духовная воля къ духовному совершенству любимаго. —

Таково значеніе и таковы послѣдствія сентиментальнаго нигилизма, выдвинутаго Л. Н. Толстымъ и его послѣдователями, въ качествѣ единоспасительнаго, моральнаго откровенія.

Примѣчанія:
[1] Срв. обычное у Толстого истолкованіе «воли Божіей». Напр., «О назначеніи науки и искусства». XI. 371; «Предисловіе къ сборнику»... XI. 410; «Недѣланіе». XI. 613; «Часовщикъ». XI. 615. 616; «Что такое искусство». XIII. 330; «Законъ насилія». 138; «Религія и нравственность». XIII, 201-219. Въ послѣднемъ опытѣ смыслъ жизни особенно наглядно сводится къ религіозности, а религіозность къ моральности... Эту связь между религіей и нравственностью Толстой совершенно неточно выражаетъ словами: «нравственность включена уже, impliquée, въ религіи». Стр. 211. Срв. «Что такое искусство». XIII. 417 (особенно ясно).
[2] «Старая мудрость, ложь которой уже развѣнчана». «Недѣланіе». XI. 597; срв. о «дикихъ, идолопоклонническихъ суевѣріяхъ», внушаемыхъ церковью. «Царство Божіе». 28. 75; о «безсмысленныхъ кощунствахъ церковныхъ катехизисовъ», тамъ же, 72; о низкихъ мотивахъ, по которымъ духовенство все это дѣлаетъ, тамъ же, 15-16. См. особенно «Критику догматическаго Богословія».
[3] Иногда на первый планъ, какъ будто, выдвигается религіозное мѣрило, напр. въ «Наука и нравственность». XIII. 197-219; но это только видимость, ибо заданныя къ познанію «требованія Высшей воли» (204-205) сводятся по существу къ моральнымъ заповѣдямъ. Примѣнительно къ искусству можно установить то же самое: см. «Что такое искусство». XIII. 321. 381. 415. 454. 458.
[4] Срв. «О назначеніи науки и искусства». XI. 344-345. 362; «Послѣсловіе къ Крейцеровой Сонатѣ». XII. 434; «Что такое искусство». XIII. 458; «Предисловіе къ статьѣ Карпентера». XIII. 484; и др.
[5] «Развращающее душу и тѣло изученіе научнаго талмуда». XI. 369; «ненужныя глупости». XI. 593; срв. еще XI. 594. 596; «праздное любопытство». «Предисловіе къ статьѣ Карпентера». XIII. 484.
[6] Въ мѣру своего моральнаго служенія наука получаетъ пощаду, порабощенная и почти ослѣпленная, срв. «О назначеніи науки и искусства». XI. 341. 351, особ. 354-355.
[7] Срв. «О назначеніи науки и искусства». XI. 327. 329. 336. 337. 340. 353. 362; «вѣдь мы, жрецы науки и искусства, самые дрянные обманщики, имѣющіе на наше положеніе гораздо меньше правъ, чѣмъ самые хитрые и развратные жрецы». 363; срв. «Три притчи». ХIII. 187.
[8] Срв. въ сказкѣ «Иванъ дуракъ» образъ «стараго дьявола», «работающаго головой» на колокольнѣ. Глава XII.
[9] Это прямо выговорено въ «Предисловіи къ роману Поленца». XIII. 117, и въ «Что такое искусство». XIII. 331.
[10] Срв. «Что такое искусство», XIII. 423. 449; «Предисловіе къ роману Поленца». ХIII. 114.
[11] Срв. «О назначеніи науки и искусства». XI. 348-349, особ. 357; «Предисловіе къ сборнику». XI. 410. 411; «Предисловіе къ соч. Мопассана». XIII, 88-89; «Что такое искусство». XIII. 317.
[12] «О назначеніи науки и искусства». XI. 362; «Что такое искусство». ХIII. 276. 278. 342 и др. Срв. огульное осужденіе музыки. XIII. 430.
[13] «Что такое искусство». XIII. 382-383. 392-393. 405. 406-407; срв. особенно чудовищную характеристику Пушкина. 427.
[14] «О назначеніи науки и искусства». XI. 351; «Предисловіе къ соч. Мопассана». XIII. 88-89; срв. XIII. 117; «Что такое искусство». XIII. 424 и сл.
[15] Напр. весь нравоучительный романъ «Воскресеніе».
[16] Срв. попытки изобразить всю благородную глубину правосознанія какъ результатъ «устрашенія», «подкупа», «гипнотизаціи» и воинскаго «одурѣнія» и «озвѣрѣнія». «Царство Божіе». 71. 72 и др.; все сводится къ «самосѣченію» загипнотизированныхъ людей: стр. 81 и сл.
[17] Срв. «Законъ насилія». 129-130.
[18] «Законъ насилія». 139. 147.
[19] Срв. «Кругъ чтенія». III. 13. 14 и др. Срв. особ. «Царство Божіе». Гл. V. VI. VII. X. XII.
[20] «Законъ насилія», 139.
[21] Срв. напр. «Воскресеніе», XIV, 345-346. 358 и др.
[22] «Законъ насилія». 134. «Царство Божіе». 102. 115.
[23] Срв. «Зерно съ куриное яйцо», т. XI. 170.
[24] Срв. «О переписи въ Москвѣ», томъ XI. 224; «Такъ что же намъ дѣлать». XI. 298.
[25] Срв. особ. «Царство Божіе». 68, 113-114 и главу XII.
[26] Срв.: «борьба всегда останется борьбой, т. е. дѣятельностью, въ корнѣ исключающей возможность признаваемой нами христіанской нравственности». «Религія и нравственность». XIII. 216-217.
[27] Объ отрицаніи патріотизма см. особенно: «любовь къ отечеству» есть нѣчто «отвратительное и жалкое». «Въ чемъ моя вѣра», стр. 252; о «дикомъ суевѣріи патріотизма». «Царство Божіе», стр. 72. 38.
[28] Срв. сказку объ «Иванѣ дуракѣ», гл. XI.
[29] Срв. нижеслѣдующую формулу духовно-нигилистическаго утилитаризма, достойную любого послѣдовательнаго матеріалиста и цѣликомъ вытекающую изъ сентиментальнаго гедонизма: «Въ этомъ одномъ дѣлѣ» (въ «борьбѣ съ природой») «получаетъ человѣкъ, если уже раздѣлять его, полное удовлетвореніе тѣлесныхъ и духовныхъ требованій своей природы: кормить, одѣвать, беречь себя и своихъ близкихъ есть удовлетвореніе тѣлесной потребности; дѣлать то же для другихъ людей — удовлетвореніе духовной потребности. Всякая, всякая другая дѣятельность человѣка только тогда законна, когда она направлена на удовлетвореніе этой первѣйшей потребности человѣка, потому что въ удовлетвореніи /с. 91/ этой потребности состоитъ и вся жизнь человѣка». «Это первый и несомнѣнный законъ Бога или природы». «О назначеніи науки и искусства». XI. 371; срв. «Выдержка изъ частнаго письма»... XI. 401: «служеніе людямъ какъ «призваніе всякаго человѣка».
[30] Срв. «Часовщикъ». XI. 616: «смыслъ... жизни только въ томъ, чтобы содѣйствовать соединенію людей»; «жить» «въ любви съ братьями», къ этому и сводится «дѣланіе Божьяго дѣла» (615).
[31] «Въ Евангеліи съ поразительной грубостью, но за то съ опредѣленностью и ясностью для всѣхъ выражена та мысль, что отношеніе людей къ нищетѣ, страданіямъ людскимъ есть корень, основа всего». См. «О переписи въ Москвѣ», т. XI, стр. 221.
[32] «Законъ насилія». 55. 173-175; «Кругъ чтенія». I. 238-239. III. 220. Срв. «Крестникъ», т. XI. 179; «Три притчи». XIII. 184.
[33] Ранній очеркъ Толстого «Страданія» дѣлаетъ попытку доказать гедонистическую (XI. 461), моральную (XI. 462-471) и біологическую (XI. 461. 469) полезность страданій; но тутъ же устанавливаетъ, что «всѣ наслажденія покупаются страданіями другихъ существъ» (461) и что борьба со страданіемъ, освобождающая ближнихъ отъ него, есть «единственная радостная работа» (470).
[34] Срв. главу первую.

Источникъ: И. Ильинъ. О сопротивленіи злу силою. — Берлинъ: Типографія Об-ва «Presse», 1925. — С. 84-97.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.