Церковный календарь
Новости


2017-10-21 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 20-я (1939)
2017-10-21 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 19-я (1939)
2017-10-21 / russportal
"Кіево-Печерскій Патерикъ". Житіе преп. Симона, еп. Владимірскаго (1967)
2017-10-21 / russportal
"Печерскій Патерикъ". Житіе преп. Нестора, лѣтописца Россійскаго (1967)
2017-10-21 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Христосъ Воскресе! (1975)
2017-10-21 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Есть ли у насъ покаяніе? (1975)
2017-10-21 / russportal
И. А. Ильинъ. «О сопротивленіи злу силою». Глава 15-я (1925)
2017-10-21 / russportal
И. А. Ильинъ. «О сопротивленіи злу силою». Глава 14-я (1925)
2017-10-20 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 18-я (1939)
2017-10-20 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 17-я (1939)
2017-10-20 / russportal
"Кіево-Печерскій Патерикъ". Житіе преподобнаго Нифонта (1967)
2017-10-20 / russportal
"Кіево-Печерскій Патерикъ". Житіе преп. Тита пресвитера (1967)
2017-10-20 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Боже, милостивъ буди намъ, грѣшнымъ" (1975)
2017-10-20 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Слова и рѣчи. Томъ II. (1961-1968). Вступленіе (1975)
2017-10-19 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Православіе и религія будущаго". Глава 4-я (1991)
2017-10-19 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Православіе и религія будущаго". Глава 3-я (1991)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - воскресенiе, 22 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 26.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

И. А. Ильинъ († 1954 г.)

Иванъ Александровичъ Ильинъ (1883-1954), знаменитый русскій философъ, писатель и публицистъ, сторонникъ Бѣлаго движенія и послѣдовательный критикъ коммунистической власти въ Россіи, идеологъ Русскаго Обще-Воинскаго Союза (РОВС). Родился 28 марта (10 апрѣля) въ Москвѣ, въ религіозной дворянской семьѣ. Окончилъ Московскій университетъ по юридическому и историко-философскому факультету (1912). Приватъ-доцентъ (1909) и профессоръ философіи (1918-1922) Московскаго университета. Въ силу своихъ православно-монархическихъ убѣжденій не принялъ февральскую революцію и категорически отвергъ октябрьскій переворотъ, ставъ активнымъ противникомъ большевицкаго режима. По подозрѣнію въ антиправительственной дѣятельности И. А. Ильина шесть разъ арестовывали. Послѣ послѣдняго, шестого, ареста онъ съ группой ученыхъ, философовъ и литераторовъ въ 1922 г. былъ высланъ изъ совѣтской Россіи въ Германію. Съ 1922 по 1938 гг. проживалъ въ Берлинѣ. Профессоръ Русскаго научнаго института въ Берлинѣ (1922-1934). Редакторъ-издатель журнала «Русскій колоколъ» (1927-1930). Съ 1938 г. до смерти въ 1954 г. проживалъ въ Швейцаріи. Авторъ болѣе 40 книгъ и 300 статей на русскомъ и нѣмецкомъ языкахъ. Нѣкоторые свои труды И. А. Ильинъ публиковалъ подъ псевдонимами: Н. Ивановъ, Н. Костомаровъ, И. Л. Юстусъ, Иверъ, С. П., Старый Политикъ, К. П., Ослябя, Пересвѣтъ, Помѣщикъ, д-ръ Альфредъ Нормани, Юліусъ Швейкертъ. Въ теченіе всего зарубежнаго періода жизни И. А. Ильинъ былъ вѣрнымъ чадомъ РПЦЗ. Имѣлъ тѣсныя и добрыя отношенія съ митрополитами Антоніемъ (Храповицкимъ) и Анастасіемъ (Грибановскимъ), архим. Константиномъ (Зайцевымъ), проф. И. М. Андреевымъ. Скончался 8 (21) декабря 1954 г. въ Цюрихѣ, былъ отпѣтъ въ Русской Зарубежной Церкви и похороненъ на кладбищѣ въ Цолликонѣ (Швейцарія). Осенью 2005 г. останки И. А. Ильина были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. А. Ильина

И. А. Ильинъ († 1954 г.)
О СОПРОТИВЛЕНІИ ЗЛУ СИЛОЮ.

«И сдѣлавъ бичъ изъ веревокъ, выгналъ изъ храма всѣхъ, также и овецъ, и воловъ, и деньги у мѣновщиковъ разсыпалъ, а столы ихъ опрокинулъ» (Іоан. II, 15).

12. О міроотвергающей религіи.

Однимъ изъ самыхъ знаменательныхъ послѣдствій всей этой морально-нигилистической установки является то своеобразное практическое міронепріятіе, которое служитъ для «непротивляющагося» послѣднимъ и самымъ надежнымъ убѣжищемъ и прикрытіемъ. Это отверженіе внѣшняго міра проистекаетъ, повидимому, изъ моральныхъ основаній, но въ дѣйствительности коренится въ смутной и сбивчивой религіозной концепціи внѣшняго міра.

Моралистъ, какъ уже установлено, ведетъ жизнь, завернувшуюся въ себя и, вслѣдствіе этого, онъ оказывается отвернувшимся ото всего, что не есть его собственная душа, /с. 98/ съ ея, то грѣховными, то добродѣтельными наслажденіями. Понятно, что весь «внѣшній міръ» отходитъ для него на второй планъ и блекнетъ въ своей реальности. Имѣя въ своемъ внутреннемъ мірѣ верховную и единственную цѣнность (добродѣтельную жалость и жалѣющее наслажденіе), моральная душа не цѣнитъ и не культивируетъ центробѣжнаго уклона жизни; ей трудно выйти изъ своей установки и обратиться къ «внѣшнему міру», и, если она бываетъ вынуждена «брать» что-нибудь «внѣшнее», то она соглашается на это лишь постольку, поскольку этотъ матеріалъ имѣетъ характеръ умилительный, сентиментальный, идиллическій; все же остальное осуждается, отвергается и обрекается на исключеніе какъ «безнравственное».

Именно этимъ объясняется то обстоятельство, что у Л. Н. Толстого имѣются два, прямо-противоположныхъ воззрѣнія на «природу» и на «человѣческое общество», — на эти двѣ великія части «внѣшняго міра».

Согласно первому воззрѣнію, природа божественна и благодатна. Она создана Богомъ [1]; она связана съ Нимъ настолько, что ея законъ есть Его законъ, такъ что религія устанавливаетъ связь человѣка не только съ Богомъ (первопричиной), но и съ «вѣчнымъ, безконечнымъ міромъ», отъ Него происшедшимъ [2]. Воля Бога не только не расходится съ «вѣчными, неизмѣнными» законами природы, но прямо совпадаетъ съ ними [3]: исполненіе этихъ законовъ есть исполненіе Его воли. Этотъ міръ движимъ любовью; и даже животныя живутъ въ немъ мирно [4] и не обижаютъ другъ друга. Понятно, что и плоть человѣка, созданная Богомъ [5] и вводящая его въ составъ внѣшней природы, не осуждается, а пріемлется: человѣку данъ «законъ труда» и «законъ рожденія дѣтей» [6], — законъ «вѣчный, неизмѣнный», — это «законъ Бога и воля Бога», пославшаго въ міръ [7], и жен/с. 99/щина, рождая дѣтей, не грѣшитъ, а «служитъ Богу» [8]. Связь съ природой признается прямымъ условіемъ счастія и добродѣтели [9]; трудовое одолѣніе ея стихій является первой и несомнѣнной «обязанностью человѣка» [10]; единеніе людей другъ съ другомъ объявляется высшимъ благомъ, «доступнымъ людямъ» «въ нашемъ мірѣ» [11].

Этому идиллическому воззрѣнію на внѣшній міръ, по которому все покоится на любви, и «насиліе» просто не нужно, — противостоитъ второе, обратное пониманіе. Согласно ему, «внѣшній міръ есть міръ розни, вражды и эгоизма» [12], онъ «лежитъ во злѣ и соблазнахъ» [13], въ немъ царитъ «неотразимый» «законъ борьбы за существованіе и переживаніе способнѣйшаго»; этотъ законъ «руководитъ жизнью всего органическаго міра, а потому и человѣка, разсматриваемаго, какъ животное» [14]; это — «вѣчный для всего живого» «законъ эволюціи», который въ то же время «противенъ закону нравственности» [15]. Моралистъ не пріемлетъ этого міра розни, состязанія и конкурренціи; этотъ міръ живетъ внѣ морали и противъ морали, движимый естественнымъ, жаднымъ, безжалостнымъ, безстыднымъ инстинктомъ, который ищетъ наслажденія въ грѣхѣ и окаянно грѣхомъ наслаждается. Какъ бы человѣкъ ни разукрашивалъ эту рознь и этотъ грѣхъ, — «борьба всегда останется борьбой, т. е. дѣятельностью, въ корнѣ исключающей возможность признаваемой нами христіанской нравственности» [16]. И потому всѣ формы и разновидности этой борьбы людей другъ съ другомъ предосудительны и запретны: и хозяйственная конкурренція, развивающая технику и матеріальную культуру [17], и борьба, возгорающаяся изъ-за половой /с. 100/ любви, и общественно-политическая борьба за право и за власть.

Именно это воззрѣніе на внѣшній міръ, какъ на среду глубоко противоморальную, ведетъ къ проповѣди аскетизма, опрощенія и непротивленія.

Моралистъ есть существо, испуганное и подавленное непомѣрною, навязчивою, претенціозною реальностью своего «тѣла» и его инстинктивныхъ влеченій. Эти влеченія онъ переживаетъ, какъ направленныя во внѣшній міръ, какъ наступательныя, нападающія: начиная отъ борьбы за пищу и кровъ, за собственность, богатство и власть, и кончая агрессивностью полового инстинкта и его борьбою за обладаніе. Все это влечетъ къ «насилію»; все это ставитъ на «путь діавола» и тянетъ къ смертному грѣху; все это будитъ въ человѣкѣ его «животную личность» и превращаетъ его въ жестокаго звѣря; все это идетъ отъ «внѣшняго міра» и тянетъ во «внѣшній міръ»; все это должно быть сведено къ минимуму и, въ идеалѣ, совсѣмъ подавлено.

Такъ, въ природѣ разлито нѣкое, съ моралью несчитающееся, сладострастіе, не только вчужѣ безпокоющее человѣка, но живущее въ немъ самомъ и то и дѣло возстающее въ его душѣ въ видѣ «грѣховной похоти». Эту грѣховную похоть моралистъ воспринимаетъ въ самомъ себѣ какъ начало зла, какъ вѣчно и ненасытно шевелящагося въ душѣ врага добродѣтели. Понятно, что моральный законъ категорически требуетъ его подавленія. Предаваться этой «похоти» — «недостойно человѣка» [18], «унизительно» [19], постыдно и грѣшно: «добродѣтель» требуетъ, чтобы человѣкъ жалѣлъ человѣка, а не велъ его ко грѣху черезъ стыдъ и боль, наслаждаясь его страданіями. Добродѣтель требуетъ «цѣломудрія», «полнаго цѣломудрія» [20]; вступленіе въ бракъ «не можетъ содѣйствовать» «служенію Богу и ближнему» [21], и «плотская любовь» — это «служеніе себѣ самому» [22], — /с. 101/ должна быть замѣнена «чистыми отношеніями сестры и брата» [23]; пусть прекратится отъ этого родъ человѣческій — люди все равно уже свыклись съ этой идеей, одни въ порядкѣ религіознаго вѣрованія, другіе въ порядкѣ научнаго прогноза [24]. Рожденіе дѣтей было бы допустимо для сострадательнаго моралиста развѣ только въ томъ случаѣ, если бы онъ увидѣлъ, что «всѣ существующія жизни дѣтей уже обезпечены»... [25]

Аскетически отвергая въ самомъ себѣ начало «плоти» и «инстинкта» какъ начало «внѣшнее», «противодуховное», «насильственное» и злое, моралистъ категорически требуетъ, чтобы человѣкъ какъ можно меньше предавался своей тѣлесности, чтобы онъ свелъ ея потребности къ самому необходимому и вложилъ всю свою тѣлесную энергію въ единственный достойный человѣка, морально-честный и почетный [26], никого не обижающій и не эксплуатирующій физическій трудъ [27]. Трудится только тотъ, кто работаетъ физически; всякій иной, «умственный» трудъ — есть мнимый: это пустословіе и обманъ [28]. Чтобы быть морально на высотѣ, человѣкъ долженъ забыть всякую распущенность и прикрывающіе ее обманы; онъ долженъ упростить жизнь и опроститься. Упростить жизнь надо и внутренно и внѣшне, настолько, чтобы совсѣмъ не возникали ни потребности, ни отношенія, уводящія человѣка въ «міръ насилія». Надо упростить культуру, общественную организацію, хозяйство, обстановку, одежду и столъ, исключая и вытравляя отовсюду элементъ внѣшняго насилія и пользованія чужимъ трудомъ: надо упразднить собственность на землю; наемъ и /с. 102/ аренду; досугъ, необходимый для духовнаго творчества; власть и законы; половую любовь и роскошь; фабричное производство и деньги; охоту и мясояденіе; вмѣшательство въ чужую жизнь и армію; словомъ, все то, что навязываетъ человѣку «внѣшній» — природный и общественный міръ. Надо опуститься на тотъ уровень первобытной простоты, который «доступенъ всѣмъ людямъ всего міра» [29], такъ, чтобы всѣ дѣлали только то, что всѣ могутъ дѣлать, и всякій обслуживалъ бы самъ себя [30], не одолжаясь у другихъ и не мѣшая имъ дѣлать, что хотятъ.

Именно въ связи съ этимъ міроотверженіемъ выростаетъ и требованіе воздерживаться отъ активной, пресѣкающей борьбы со зломъ: внѣшній міръ лежитъ во злѣ и въ познаніи его человѣкъ крайне ограниченъ; поэтому онъ долженъ послѣдовательно извлечь изъ него свою волю, предоставляя совершаться неизбѣжному.

«Вопросъ о томъ», пишетъ Л. Н. Толстой, «чтó я долженъ дѣлать для противодѣйствія совершаемому на моихъ глазахъ насилію, основывается все на томъ же грубомъ суевѣріи о возможности для человѣка не только знать будущее, но и устраивать его по своей волѣ. Для человѣка, свободнаго отъ этого суевѣрія, вопроса этого нѣтъ и не можетъ быть» [31]: «полезно ли, не полезно ли, вредно ли, безвредно будетъ употребленіе насилій или претерпѣніе зла, — я не знаю и никто не знаетъ»... [32] Положимъ, что «злодѣй занесъ ножъ надъ своей жертвой, у меня въ рукѣ пистолетъ, я убью его; но вѣдь я не знаю и никакъ не могу знать, совершилъ ли бы или не совершилъ бы занесшій ножъ свое намѣреніе. Онъ могъ бы не совершить своего злого намѣренія, я же навѣрное совершу свое злое дѣло»... [33] Что бы ни происходило во внѣшней общественной жизни, человѣку надо помнить, что каждый управляетъ собою и только собою [34]; надо помнить это и самому не грѣшить, а о послѣд/с. 103/ствіяхъ не думать [35], ибо они никогда не могутъ быть намъ доступны [36].

Такова концепція внѣшняго міра у графа Толстого во всѣхъ ея послѣдствіяхъ. Онъ созерцаетъ міръ, или какъ богоустроенную идиллію и тогда отвергаетъ принужденіе, какъ абсолютно ненужное; или же онъ созерцаетъ міръ, какъ нѣкое царство страстей, грѣха и лжи, въ которомъ принужденіе, можетъ быть, было бы и нужно, и цѣлесообразно [37], но отъ котораго человѣкъ долженъ именно вслѣдствіе этого отвернуться, съ тѣмъ, чтобы не участвовать въ его жизни. Оба эти истолкованія внѣшняго міра связаны однимъ: отверженіемъ «насилія»; и, психологически говоря, оба они, можетъ быть, прямо вырастаютъ изъ моральной потребности отвергнуть его. «Насиліе» ненужно, если міръ со всѣми его законами благодатно изошелъ отъ Бога; «насиліе» есть недопустимый грѣхъ, если міръ лежитъ въ злѣ. Сентиментальный моралистъ то утѣшаетъ себя космической идилліей, то бѣжитъ отъ міра, предоставляя его своей судьбѣ. Однако онъ ищетъ успокоенія и въ бѣгствѣ; и, обосновывая правоту этого бѣгства, какъ бы въ огражденіе своей пассивной добродѣтели и своего внутренняго наслажденія, прикрывается и обороняется ссылкою на «волю Божію».

Согласно этимъ успокоительнымъ указаніямъ, «внѣшній міръ», хотя и лежитъ «во злѣ и соблазнахъ», хотя и правится безнравственнымъ закономъ борьбы, — тѣмъ не менѣе вѣдается и «Божіей волей». Она состоитъ въ томъ, чтобы люди жалѣли другъ друга [38] и не думали о томъ, чтó изъ этого выйдетъ. Надо самому «слѣдовать только тѣмъ указаніямъ разума и любви, которыя Онъ вложилъ въ меня для исполненія Его воли» [39], и предоставить послѣдствія такого дѣланія на Божіе усмотрѣніе: ибо эти послѣдствія суть «дѣло Божіе» [40]. Это отъ Бога устроено такъ, что каж/с. 104/дый человѣкъ отвѣчаетъ только за себя и что никто не имѣетъ ни «права», ни «возможности устраивать жизнь другихъ людей» [41]; «дѣло каждаго устраивать, блюсти только свою жизнь» [42]; и потому при видѣ злодѣйства человѣкъ долженъ «ничего не дѣлать» [43], предоставляя согрѣшившему «каяться или не каяться, исправляться или не исправляться» [44], не мѣшая и не вторгаясь въ его внутренній міръ, въ эту сферу Божьяго вѣдѣнія. Такое вторженіе, такое «выхожденіе за предѣлы своего существа» означало бы попытку присвоить себѣ Божіи права, узурпировать Божію власть, «святотатственно» замѣстить волю Божію, какъ якобы недостаточную [45], но такая попытка всегда равносильна «отрицанію Бога» [46]. Поэтому все, что я могу сдѣлать въ защиту убиваемаго ближняго — это предложить злодѣю удовлетвориться убіеніемъ меня [47]; если же онъ не заинтересуется моимъ предложеніемъ и предпочтетъ убить свою жертву, то мнѣ остается усмотрѣть въ этомъ «волю Божію»...

Таково практическое міронепріятіе, къ которому приходитъ Л. Н. Толстой, отправляясь отъ своей сентиментальной морали, двигаясь впередъ со всею своею нигилистическою прямолинейностью и не замѣчая ни затрудненій, ни противорѣчій. Близорукій и мнительный, моральный судъ вламывается въ самую сущность живого міровоспріятія, судитъ, критикуетъ и отвергаетъ, не давая ни испытать, ни увидѣть, ни осмыслить: не позволяя ни зародиться, ни расцвѣсти иному, не специфически-моральному, — религіозному, или научному, или духовно-нравственному, — испытанію и увидѣнію. И вотъ, духовный нигилизмъ восполняется столь же нигилистическимъ отношеніемъ къ инстинкту, къ чувству любви и дѣторожденію. Моралистъ учитъ относиться къ жизни инстинкта, къ его живой тайнѣ, къ его здоровой и духовно-значительной глубинѣ, къ святынѣ /с. 105/ брака, отцовства и материнства — съ тѣмъ же отрицаніемъ, какъ и къ жизни духа. Жалость, отвернувшаяся отъ духа и изнемогшая при видѣ чужого страданія, отвергаетъ и основную силу жизни, какъ грѣховную и злую: ибо она усматриваетъ нѣкую «безжалостность» въ природѣ и въ инстинктѣ, не усматривая его таинственной мощи и его удобопревратимости въ духовное благо. Вѣрный себѣ, сентиментальный моралистъ требуетъ отъ «природы» того, чего она дать не можетъ; и не хочетъ, и не можетъ взять отъ нея то, что составляетъ ея богатство и глубину. И, такъ какъ онъ привыкъ измѣрять всякое совершенство моральнымъ мѣриломъ и усматривать вѣяніе божественнаго только въ жалости, то ему остается осудить «внѣшній міръ» и освободить себя отъ волевого участія въ немъ. Да и что же другое могла бы сказать «добродѣтель», не усматривающая божественнаго ни въ чемъ, кромѣ самой себя? Если тяга во «внѣшній міръ» есть тяга къ насилію, уводящая отъ добродѣтели, то этимъ уже произнесенъ приговоръ не только «внѣшнему міру», который вовлекаетъ душу въ грѣхъ, но и тому существу, которое влечется къ насилію. И отсюда неизбѣжное требованіе: отвернуться отъ «внѣшняго міра» и постольку, поскольку онъ внѣ человѣка, и постольку, поскольку онъ скрытъ въ самомъ человѣкѣ, хотя бы для этого пришлось низвести человѣка до уровня первобытнаго варварства, духовной слѣпоты, физической нечистоплотности и повальнаго вымиранія.

Если внѣшній міръ «лежитъ во злѣ» и «вѣчный», «неотразимый» законъ, правящій имъ, «безнравственъ, — то не слѣдуетъ ли, въ самомъ дѣлѣ, отвернуться и бѣжать отъ міра, спасаясь? И вотъ, моралистъ освобождаетъ человѣка отъ призванія участвовать въ великомъ процессѣ природнаго просвѣтленія и въ великомъ историческомъ боѣ между добромъ и зломъ; онъ избавляетъ его отъ заданія найти свое творчески-поборающее мѣсто въ мірѣ вещей и людей; онъ снимаетъ съ него обязанность участвовать въ несеніи бремени мірозданія; онъ даетъ ему въ руки упрощенный трафаретъ для суда надъ міромъ и ставитъ его передъ дилеммой: «или идиллія, или бѣгство»; и этимъ онъ научаетъ его морализирующему верхоглядству и безотвѣтственному /с. 106/ духовному дезертирству. И, наставляя человѣка къ такой мнимой мудрости и праведности, онъ, повидимому, совсѣмъ не даетъ себѣ отчета въ томъ, что его ученіе насаждаетъ въ душахъ противорелигіозное высокомѣріе и ослѣпленіе.

Именно это отсутствіе вѣрнаго религіознаго самосознанія и позволяетъ ему прикрывать свое слѣпое бѣгство ссылкою на «волю Божію». Въ самомъ дѣлѣ, если міръ созданъ Богомъ, то почему же онъ «золъ» и «безнравственъ»? А если онъ «безнравственъ» и «золъ», то какъ же можетъ онъ находиться въ «волѣ Божіей»? Если міръ созданъ Богомъ, то какое право имѣетъ человѣкъ призывать къ міроотверженію? А если онъ бѣжитъ отъ міра, какъ управляемаго безбожнымъ закономъ борьбы, то откуда же эти успокоительныя ссылки на волю Божію, правящую міромъ?

Однако сентиментальный моралистъ не считается съ этимъ и выдвигаетъ идею «воли Божіей» каждый разъ, какъ ему необходимо прикрыть свое собственное морализирующее безволіе. Волевое участіе человѣка въ несеніи бремени мірозданія онъ объявляетъ «грубымъ суевѣріемъ»; «истинная» же вѣра состоитъ въ томъ, чтобы отнести все, безпокоющее его душу, «внѣшнее» общественное зло — къ волѣ Божіей. Эта «истинная» вѣра утверждаетъ, что всякая неуговоримая злоба и всѣ ея злодѣйскія проявленія — посланы Богомъ, и что всякая попытка пресѣчь эти злодѣйства была бы сущимъ святотатствомъ. Если принять это ученіе, то окажется, что Богъ «хочетъ» не только того, чтобы всѣ люди любили и жалѣли другъ друга, но еще и того, чтобы очень многіе люди, не поддаваясь на жалостливые уговоры другихъ, свирѣпствовали и злодѣйствовали, физически насилуя и убивая добродѣтельныхъ и духовно растлѣвая слабохарактерныхъ и дѣтей; и, далѣе, окажется, что «Богъ» совершенно «не хочетъ» того, чтобы дѣятельность этихъ свирѣпыхъ негодяевъ встрѣчала организованный отпоръ и пресѣченіе. Уговаривать злодѣевъ «Богъ» позволяетъ [48]; расширять объемъ ихъ злодѣйства предложеніемъ себя въ жертвы — «Богъ» то же разрѣшаетъ; но, если кто-нибудь, вмѣсто того, чтобы предоставлять злодѣямъ все новыя беззащитныя жертвы и отдавать имъ младенцевъ въ ду/с. 107/ховное растлѣніе, вознегодуетъ и захочетъ пресѣчь ихъ неуговоримое злодѣйство, — то Богъ осудитъ это, какъ кощунство и безбожіе. Когда злодѣй обижаетъ незлодѣя и развращаетъ душу ребенка, то это означаетъ, что такъ «угодно Богу»; но когда незлодѣй захочетъ помѣшать въ этомъ злодѣю — то это «Богу не угодно». «Воля Божія» состоитъ въ томъ, чтобы никто не обижалъ злодѣевъ, когда они обижаютъ незлодѣевъ; ибо «по Его волѣ» всѣ дѣти, всѣ слабохарактерные, всѣ добрые люди отданы въ непререкаемую и безспорную добычу растлителямъ и злодѣямъ, свирѣпость которыхъ остается неприкосновенною святынею для всѣхъ остальныхъ людей. И тотъ, кто этого не понимаетъ, или не соглашается съ такимъ толкованіемъ, и «беретъ мечъ», предпочитая лучше погибнуть самому «отъ меча», чѣмъ предательски соучаствовать въ торжествѣ зла, тотъ объявляется безнравственнымъ и безрелигіознымъ человѣкомъ, злодѣемъ, не вѣрующимъ въ Бога [49].

Прикрывая свое сентиментальное безволіе и свой близорукій нигилизмъ такимъ чудовищнымъ религіознымъ построеніемъ, приписывающимъ Богу волю ко злу и къ свободѣ злодѣянія, моралисты, повидимому, не замѣчаютъ, какъ все это обывательское богословствованіе и морализированіе приводитъ ихъ къ цѣлому гнѣзду религіозныхъ противорѣчій и нравственно-фальшивыхъ положеній. Такъ, съ одной стороны, Богъ есть «любовь» и хочетъ отъ людей взаимнаго «состраданія» и «единенія»; съ другой стороны, Онъ хочетъ злодѣйства, свободы и безнаказанности для злодѣевъ. Съ одной стороны, только добро соотвѣтствуетъ волѣ Божіей и человѣческая воля получаетъ недостижимый для нея идеалъ моральнаго совершенства; съ другой стороны, все, что совершается, совершается по волѣ Божіей, и злодѣй, злодѣйствуя по Его волѣ, не имѣетъ никакихъ основаній воздерживаться отъ своихъ злодѣяній, но всегда можетъ прикрыть ихъ тою же ссылкою, которою моралистъ прикрываетъ свое безволіе. Съ одной стороны, человѣкъ долженъ принять волю Божію, какъ свою («совѣсть», «состраданіе»), и исполнять ее въ жизни; съ другой стороны, человѣкъ обязанъ извлечь свою волю изъ той сферы («внѣшній міръ», «чужая /с. 108/ свобода»), гдѣ начинается «воля Божія». Но это означаетъ, что все ученіе о соотношеніи Божіей воли и человѣческой воли становится жертвою противорѣчія и произвола. Сентиментальный моралистъ то «пріемлетъ» волю Божію, когда это пріятіе ведетъ его къ пассивному наслажденію жалостью; то не «пріемлетъ» ее, когда это пріятіе повело бы его къ героическому волевому служенію. Это объясняется тѣмъ, что онъ обращается къ Богу, Его дарамъ и исходящимъ отъ Него испытаніямъ и заданіямъ — не «всею душою, и не всѣмъ помышленіемъ, и не всею крѣпостью», а только сентиментальностью своего ищущаго наслажденія и безвольнаго «сердца». Именно поэтому онъ оказывается религіозно-слѣпымъ въ обращеніи къ «внѣшнему міру», съ его таинственной сложностью, съ его трагедіей разъединенія и волевыми заданіями, съ его сущностью, не сводимою ни къ идилліи, ни къ богопротивному окаянству. Религіозный опытъ моралиста — бездуховенъ, безволенъ, одностороненъ и скуденъ; его «религіозное ученіе» есть порожденіе самодовольнаго разсудка, пытающагося извлечь божественное откровеніе изъ безпредметно умиленной жалостливости. Вся религія его есть не что иное, какъ мораль состраданія. Но эта мораль и ея сострадающій подходъ даетъ человѣку не опытъ Божьяго совершенства, а только опытъ человѣческаго состраданія: она видитъ мучающагося человѣка и сводитъ все откровеніе къ сочувствію этой мукѣ. Но это значитъ, что онъ воспринялъ не человѣка черезъ Бога, а осмыслилъ Бога, черезъ человѣка; и не человѣка освѣтилъ лучомъ любви къ Богу, а воспріятіе Бога затемнилъ состраданіемъ къ мучающимся людямъ; именно поэтому онъ нашелъ страдающаго человѣка, но не нашелъ ни его отношенія къ Богу, ни своего отношенія къ Богу, ни отношенія Бога къ нему, страдающему, и къ себѣ, безвольно и сладостно жалѣющему. И все это недоразумѣніе онъ попытался выдать за ученіе Христа [50].

/с. 109/ Если это религія, то религія, связующая не человѣка съ Богомъ, а человѣка съ человѣкомъ [51], и, притомъ, связующая невѣрно и некрѣпко: не духъ съ духомъ передъ лицомъ Божіимъ, а душу съ душою передъ лицомъ земного мученія; эта связь творится не всею душою и не волею, а лишь аффектомъ внутренняго умиленія; она слагается во взаимномъ сочувствіи къ тягостямъ личной жизни, но распадается въ безвольномъ отверженіи общаго бремени при первомъ же дуновеніи подлиннаго зла. Настоящая религія начинаетъ отъ Бога и идетъ къ міропріятію, а это ученіе начинаетъ отъ человѣка и идетъ къ міроотверженію. Настоящая религія пріемлетъ міръ волею, но цѣльно не пріемлетъ возстающаго въ немъ зла, и потому ведетъ съ нимъ волевую, героическую борьбу; а это ученіе не видитъ міра изъ-за гнѣздящагося въ немъ зла и потому отвертывается и отъ зла, и отъ міра, и отъ волевой борьбы съ нимъ. Настоящая религія есть творческое горѣніе о добрѣ, т. е. о духѣ и любви; а это ученіе утверждается, какъ практическое безразличіе къ работѣ зла въ мірѣ, къ духовности человѣка и къ ея судьбамъ на землѣ. Настоящая религія пріемлетъ бремя міра, какъ бремя Божіе въ мірѣ, а это ученіе отвергаетъ бремя міра и не постигаетъ того, что это міроотверженіе таитъ въ себѣ богонепріятіе...

Таковы религіозныя основы этой сентиментальной морали. Послѣднее слово ея есть религіозное безволіе и духовное безразличіе; и въ этомъ безволіи и безразличіи она утрачиваетъ предметность и силу религіозной любви, и не постигаетъ ни ея земныхъ заданій и путей, ни ея видоизмѣненій и достиженій въ мірѣ.

Примѣчанія:
[1] Срв. «Религія и нравственность», XIII, 197.
[2] «Религія и нравственность», XIII, 201, 208.
[3] Срв. «законъ Бога или природы». «Такъ что же намъ дѣлать», XI, 371 и др.
[4] «Законъ насилія», 129.
[5] «Начало вещественности — Онъ же». «Разныя мысли», XIII, 534.
[6] «Женщинамъ», XI, 394.
[7] «Женщинамъ», XI, 397-401.
[8] Тамъ же, 403.
[9] «Въ чемъ счастье», XI, 205-207.
[10] «Такъ что же намъ дѣлать», XI, 370-371.
[11] «Что такое искусство», XIII, 442.
[12] «Кругъ чтенія», II, 18-21.
[13] «Предисловіе къ сборнику», XI, 410.
[14] «Религія и нравственность», XIII, 214.
[15] Тамъ же, 215, 216.
[16] «Религія и нравственность», XIII, 215, 217.
[17] Ея «полезность» подобна полезности «пожара», послѣ котораго «можно погрѣться и закурить головешкой трубку». «Такъ что же намъ /с. 100/ дѣлать», XI, 343. Срв. «Недѣланіе», XI, 612; «Сказка объ Иванѣ дуракѣ». XI, 134-135.
[18] «Послѣсловіе къ Крейцеровой Сонатѣ», XII, 434, 435, 436.
[19] Тамъ же, 433.
[20] Тамъ же, 436, 440, 441.
[21] Тамъ же, 440.
[22] Тамъ же, 440.
[23] Тамъ же, 444.
[24] Тамъ же, 436-437, 440.
[25] Срв. «Послѣсловіе къ Крейцеровой Сонатѣ», XII, 441; «Воскресеніе», XIV, 413. Нельзя не отмѣтить противорѣчивость этой оговорки: развѣ «всеобщая обезпеченность» сдѣлала бы «животную похоть» какъ таковую менѣе «унизительной»?..
[26] Срв. преклоненіе Толстого передъ послѣдствіями физическаго труда: дурнымъ запахомъ, мозолями на рукахъ и даже появленіемъ насѣкомыхъ на человѣкѣ какъ признакомъ состоявшагося опрощенія; напр., «Сказка объ Иванѣ дуракѣ». Гл. III, IV, XII и др.
[27] «Такъ что же намъ дѣлать», XI, 301, 370-371 и мн. др.
[28] Срв. напр. «Сказка объ Иванѣ дуракѣ», XI, 143-145, гл. XII.
[29] «Что такое искусство», XIII, 423, 449.
[30] «Я долженъ какъ можно меньше пользоваться работой другихъ и какъ можно больше самъ работать». «Такъ что же намъ дѣлать», XI, 301.
[31] «Законъ насилія», 137.
[32] Тамъ же, 173.
[33] «Законъ насилія», 138; срв. «Царство Божіе», 14.
[34] «Кругъ чтенія» II, 18-21, III, 14. Срв. «Законъ насилія», 152.
[35] «Законъ насилія», 122, «Кругъ чтенія», II, 56-59.
[36] «Кругъ чтенія», II, 18-21.
[37] Срв. интересныя оговорки, съ отвращеніемъ допускающія возможность цѣлесообразности «насилія»: «Законъ насилія», 80, 161. «Кругъ чтенія», I, 238-240, II, 73, 163. «Царство Божіе», 66.
[38] «Кругъ чтенія», II, 56-59.
[39] «Недѣланіе», XI, 613.
[40] «Кругъ чтенія», II, 21-59.
[41] «Законъ насилія», 152.
[42] Тамъ же.
[43] Подлинныя слова Толстого: «Кругъ чтенія», II, 14.
[44] Тамъ же.
[45] «Кругъ чтенія», II, 18-21.
[46] Тамъ же.
[47] Срв. «Законъ насилія», 138. «Кругъ чтенія», II, 162-165, III, 101-102.
[48] Срв. особенно «Кругъ чтенія», II, 162-165, III, 101.
[49] «Законъ насилія», 80, 129, 134, 143, 147. «Кругъ чтенія», II, 18-21.
[50] Срв. напр. «О переписи въ Москвѣ», XI, 221: «Въ Евангеліи съ поразительной грубостью, но за то съ опредѣленностью и ясностью для всѣхъ выражена мысль, что отношеніе людей къ нищетѣ, страданіямъ людскимъ есть корень, основа всего»; срв. «Законъ насилія», 54, 108, 109. 173 и др.; срв. изображеніе «заповѣди непротивленія злу насиліемъ», какъ самой «благой вѣсти Царства Божія». «Царство Божіе», 102, 34.
[51] Срв. «Что такое искусство», XIII, 442: «Назначеніе человѣка есть благо; высшее же въ нашемъ мірѣ, доступное людямъ благо жизни достигается единеніемъ ихъ между собой».

Источникъ: И. Ильинъ. О сопротивленіи злу силою. — Берлинъ: Типографія Об-ва «Presse», 1925. — С. 97-109.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.