Церковный календарь
Новости


2017-12-13 / russportal
"Церковныя Вѣдомости" № 14-15. (1/14-15/28 октября) 1922 года
2017-12-12 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 8-я (1904)
2017-12-12 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 7-я (1904)
2017-12-12 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 6-я (1904)
2017-12-12 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 5-я (1904)
2017-12-12 / russportal
Указъ Архіер. Сѵнода РПЦЗ отъ 30 авг. 1938 г. о порядкѣ произнесенія поминовеній
2017-12-12 / russportal
"Церковныя Вѣдомости" № 12-13. (1/14-15/28 сентября) 1922 года
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 4-я (1904)
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 3-я (1904)
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 2-я (1904)
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 1-я (1904)
2017-12-10 / russportal
Отвѣтъ Зарубежн. Церк. Собора Августѣйшему Главѣ Россійскаго Имп. Дома (1939)
2017-12-10 / russportal
Высочайшее привѣтствіе Августѣйшаго Главы Россійскаго Императ. Дома (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 30-я (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 29-я (1939)
2017-12-10 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. О Соборѣ (1939)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 13 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 10.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

И. А. Ильинъ († 1954 г.)

Иванъ Александровичъ Ильинъ (1883-1954), знаменитый русскій философъ, писатель и публицистъ, сторонникъ Бѣлаго движенія и послѣдовательный критикъ коммунистической власти въ Россіи, идеологъ Русскаго Обще-Воинскаго Союза (РОВС). Родился 28 марта (10 апрѣля) въ Москвѣ, въ религіозной дворянской семьѣ. Окончилъ Московскій университетъ по юридическому и историко-философскому факультету (1912). Приватъ-доцентъ (1909) и профессоръ философіи (1918-1922) Московскаго университета. Въ силу своихъ православно-монархическихъ убѣжденій не принялъ февральскую революцію и категорически отвергъ октябрьскій переворотъ, ставъ активнымъ противникомъ большевицкаго режима. По подозрѣнію въ антиправительственной дѣятельности И. А. Ильина шесть разъ арестовывали. Послѣ послѣдняго, шестого, ареста онъ съ группой ученыхъ, философовъ и литераторовъ въ 1922 г. былъ высланъ изъ совѣтской Россіи въ Германію. Съ 1922 по 1938 гг. проживалъ въ Берлинѣ. Профессоръ Русскаго научнаго института въ Берлинѣ (1922-1934). Редакторъ-издатель журнала «Русскій колоколъ» (1927-1930). Съ 1938 г. до смерти въ 1954 г. проживалъ въ Швейцаріи. Авторъ болѣе 40 книгъ и 300 статей на русскомъ и нѣмецкомъ языкахъ. Нѣкоторые свои труды И. А. Ильинъ публиковалъ подъ псевдонимами: Н. Ивановъ, Н. Костомаровъ, И. Л. Юстусъ, Иверъ, С. П., Старый Политикъ, К. П., Ослябя, Пересвѣтъ, Помѣщикъ, д-ръ Альфредъ Нормани, Юліусъ Швейкертъ. Въ теченіе всего зарубежнаго періода жизни И. А. Ильинъ былъ вѣрнымъ чадомъ РПЦЗ. Имѣлъ тѣсныя и добрыя отношенія съ митрополитами Антоніемъ (Храповицкимъ) и Анастасіемъ (Грибановскимъ), архим. Константиномъ (Зайцевымъ), проф. И. М. Андреевымъ. Скончался 8 (21) декабря 1954 г. въ Цюрихѣ, былъ отпѣтъ въ Русской Зарубежной Церкви и похороненъ на кладбищѣ въ Цолликонѣ (Швейцарія). Осенью 2005 г. останки И. А. Ильина были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. А. Ильина

И. А. Ильинъ († 1954 г.)
О СОПРОТИВЛЕНІИ ЗЛУ СИЛОЮ.

«И сдѣлавъ бичъ изъ веревокъ, выгналъ изъ храма всѣхъ, также и овецъ, и воловъ, и деньги у мѣновщиковъ разсыпалъ, а столы ихъ опрокинулъ» (Іоан. II, 15).

13. Общія основы.

Послѣ всего раскрытаго и установленнаго врядъ ли у непредубѣжденнаго изслѣдователя можетъ остаться сомнѣніе въ необходимости обновленной и углубленной постановки всей проблемы внѣшняго понужденія. Вѣрный отвѣтъ возможенъ только тогда, если вѣрно поставленъ вопросъ; а вѣрная постановка вопроса требуетъ отъ вопрошающаго — вѣрнаго и свободнаго напряженія всѣхъ силъ души и духа, и, прежде всего, духовно зрячей любви и религіозно напряженной воли. Есть душевные уклады, которые совсѣмъ неспособны къ такому вѣрному напряженію; но именно поэтому людямъ такого уклада разумнѣе и честнѣе признавать свое безсиліе и скромно молчать, не участвуя въ обсужденіи этой проблемы. Когда нравственно-благородная душа ищетъ въ своей любви — религіозно-вѣрнаго, волевого отвѣта на буйный напоръ извнѣ идущаго зла [1], то люди робкіе, неискренніе, безразличные, безрелигіозные, настроенные нигилистически или релятивистически («все относительно и условно»), безвольные, сентиментальные, міра непріемлющіе, зла невидящіе — могутъ только мѣшать этому исканію, путая, искажая и уводя его на ложные пути.

Вопросъ о допустимости внѣшняго понужденія и пресѣченія ставится правильно только тогда, если онъ ставится отъ лица живого добра, исторически борющагося въ исторіи человѣчества съ живою стихіею зла. Допустимо ли, чтобы въ этой борьбѣ представители подлиннаго живого добра психически понуждали слабыхъ людей и физически понуждали и пресѣкали дѣятельность злыхъ, воздѣйствуя на ихъ злодѣйствующія души и злотворящія тѣла, и если допу/с. 111/стимо, то въ какихъ предѣлахъ, при какихъ условіяхъ и въ какихъ формахъ? Самая сущность этого вопроса уже предрѣшаетъ и предусматриваетъ источникъ, направленіе и цѣль этого воздѣйствія: оно должно проистекать изъ подлинной воли къ добру; оно должно быть направлено само и направлять принуждаемаго къ подлинному добру; оно должно имѣть цѣлью укрѣпленіе и осуществленіе добра въ душахъ. Это необходимый уровень изслѣдованія, ниже котораго весь вопросъ утрачиваетъ свой философскій интересъ и свое жизненное значеніе: ибо не стóитъ спрашивать о томъ, чтó именно позволительно злодѣю, желающему злодѣйски подвигнуть чужую душу къ злодѣяніямъ: ему ничто не позволительно; онъ это знаетъ; и потому, не спрашивая, самъ позволяетъ себѣ все. Весь вопросъ ставится не отъ лица злодѣя, а отъ лица того, кто любитъ добро, и цѣльно, искренно служитъ ему.

Но именно поэтому безсмысленны и духовно мертвы всѣ и всякія попытки отвлечь этотъ вопросъ отъ вопрошающаго субъекта, отъ его заданій и намѣреній, — попытки формально «уравнять» добро и зло, благороднаго борца и злодѣя въ обсужденіи ихъ «правъ» на понужденіе и пресѣченіе. Эти попытки, обычно исходящія (помимо сентиментальныхъ людей) отъ трусливыхъ индифферентенъ, нигилистовъ или безстыдныхъ софистовъ, сводятся къ отрѣшенію способа воздѣйствія отъ его душевнаго источника, отъ его направленія и его цѣли, и далѣе, къ «осужденію» этого способа какъ такового. «Не все ли равно, кто угрожаетъ, чѣмъ, кому и во имя чего — если угроза на лицо? Угрожать при всѣхъ условіяхъ негуманно». Или, иначе: «Не все ли равно, кто заключаетъ въ тюрьму и казнитъ, кого и во имя чего, — если заключеніе и казнь на лицо? Гуманность не мирится съ тюрьмами и казнями». При этомъ обычно подобныя утвержденія произносятся тономъ, недопускающимъ возраженій, такъ, какъ если бы дѣло сводилось къ провозглашенію нѣкой непререкаемой моральной аксіомы, побѣждающей уже одною своею произнесенностью. На самомъ же дѣлѣ эта мнимая аксіома является порожденіемъ не живого духовнаго и нравственнаго опыта, а, въ лучшемъ случаѣ, — невѣжественнаго разсудка, пытающагося мо/с. 112/рально расцѣнивать внѣшнее, какъ таковое, по его формально-отвлеченнымъ признакамъ какъ таковымъ [2]. Добро и зло въ дѣйствительности не равноцѣнны и не равноправны; и точно также не равноцѣнны и не равноправны ихъ живые носители, осуществители и слуги. Называть того, кто пресѣкаетъ злодѣйство, «насильникомъ» — можно только отъ слѣпоты или отъ лицемѣрія; осуждать «наравнѣ» казнь злодѣя и убіеніе праведнаго мученика — можно только отъ лицемѣрія или отъ слѣпоты. Только для лицемѣра или слѣпца равноправны Георгій Побѣдоносецъ и закалаемый имъ драконъ; только лицемѣръ или слѣпецъ можетъ при видѣ этого подвига «держать нейтралитетъ», и взывать къ «гуманности», ограждая себя и выжидая.

Именно природою самого добра опредѣляется и вопросъ о допустимости физическаго понужденія и пресѣченія, и отвѣтъ на него; ибо живое добро (живущее въ своихъ носителяхъ, осуществителяхъ и слугахъ) есть подлинный источникъ, направленіе и цѣль понужденія и пресѣченія, направленнаго противъ злодѣевъ.

По самой природѣ своей, добро и зло имѣютъ душевно-духовную природу, и «мѣстонахожденіемъ» ихъ является человѣческая душа [3]. Поэтому борьба со зломъ есть процессъ душевно-духовный; побѣждаетъ зло тотъ, кто превращаетъ его въ добро, т. е. изъ глубины преображаетъ духовную слѣпоту въ духовную зрячесть, а силу каменѣющей ненависти въ благодатность пріемлющей любви [4]. Въ этомъ основная сущность борьбы со зломъ и побѣды надъ нимъ; и поэтому всякая мѣра, направленная противъ зла, должна въ конечномъ счетѣ служить именно этой цѣли, получая отъ нея смыслъ и значеніе. Вотъ почему физическое понужденіе и пресѣченіе никогда не были и не будутъ самодовлѣющимъ средствомъ въ этой борьбѣ: тотъ, кто, лишая злодѣя свободы или жизни, думаетъ, что въ этомъ «главное» и что бóльшаго и не нужно, — тотъ не понимаетъ ни природы добра и зла, ни борьбы съ ними; онъ не видитъ ничего, кромѣ внѣшнихъ симптомовъ болѣзни, и направляетъ свою энер/с. 113/гію мимо самого недуга; и дѣятельность его при своей поверхностной полезности можетъ оказаться вредною по существу. Физическое понужденіе и пресѣченіе пріобрѣтаютъ все свое значеніе лишь въ системѣ вѣрно направленнаго соціальнаго воспитанія, соблюдающаго законы духа и любви.

Далѣе, добро и зло, являясь, по существу, душевно-духовными величинами, живутъ въ человѣкѣ и осуществляются именно человѣкомъ, а потому вступаютъ черезъ него въ міръ тѣла и матеріи. Понятно, что если бы человѣкъ былъ существомъ чисто духовнымъ и вполнѣ безтѣлеснымъ, то борьба со зломъ ограничивалась бы душевно-духовными усиліями и свершеніями, и тогда физическое воздѣйствіе незлодѣя на злодѣя было бы невозможно; но въ дѣйствительности міръ устроенъ иначе и оно вполнѣ возможно. Точно также, если бы человѣкъ переживалъ зло одною душою и, обладая тѣломъ, былъ бы лишенъ возможности проявить зло тѣлесно и излить его во внѣшнемъ поступкѣ; или, если бы душа и тѣло человѣка не были связаны отъ природы въ живое, органически-символическое соединеніе, и не «передавали» бы непосредственно другъ другу свои состоянія и измѣненія, то физическое пресѣченіе и понужденіе отпали бы, какъ ненужныя и безсмысленныя; однако на самомъ дѣлѣ человѣкъ устроенъ иначе: онъ фактически изливаетъ внутреннее зло во внѣшніе поступки и фактически его тѣло передаетъ его душѣ чужой протестъ противъ его злого поступка. Напротивъ, если бы человѣкъ былъ существомъ чисто тѣлеснымъ, лишеннымъ души и духа, то физическое понужденіе и пресѣченіе оказались бы единственнымъ и исключительнымъ средствомъ борьбы со зломъ; однако въ дѣйствительности дѣло обстоитъ именно не такъ.

Въ виду всего этого употребленіе физической силы въ борьбѣ со зломъ является возможнымъ и небезсмысленнымъ, но отнюдь не исключительнымъ и не самодовлѣющимъ, а вторичнымъ и подчиненнымъ средствомъ въ общей системѣ духовнаго воздѣйствія и воспитанія и, притомъ, средствомъ, примѣнимымъ въ границахъ духовной допустимости и необходимости. Въ силу самой природы своей оно должно примѣняться не тогда, когда его можно примѣ/с. 114/нить, а тогда, когда его примѣнить необходимо; и всюду, гдѣ въ немъ нѣтъ необходимости, его примѣнять не слѣдуетъ. Ибо его внѣшняя, физическая природа инородна и не адэкватна побораемому началу зла. Физическое понужденіе и пресѣченіе имѣетъ дѣло не съ самимъ зломъ, а только съ его внѣшнимъ проявленіемъ; оно не проникаетъ въ необходимую глубину ожесточенной души, и тотъ уровень, до котораго доходитъ его положительное вліяніе, остается сравнительно весьма поверхностнымъ; поэтому оно безсильно преобразить зло, какъ таковое, и настигаетъ его только тогда, когда духовное преображеніе уже не состоялось и злу удалось излиться во внѣшній поступокъ. Въ качествѣ не самодовлѣющаго, вторичнаго и подчиненнаго средства, оно должно сообразоваться не только съ законами духа и добра, но и съ природою главныхъ средствъ и съ потребностями основной борьбы; оно отнюдь не должно посягать на замѣну духовныхъ усилій и мѣропріятій — физическими; оно отнюдь не должно вредить духовному преображенію человѣка. Физическое понужденіе и пресѣченіе есть крайняя мѣра борьбы; и сфера ея примѣненія начинается только тамъ, гдѣ внутреннія мѣры оказываются несостоятельными и недостаточными.

Это означаетъ, что физическое понужденіе и пресѣченіе, во первыхъ, не должно пытаться вызвать въ душѣ человѣка очевидность (познаніе, признаніе, пріятіе, убѣжденіе, вѣрованіе или исповѣданіе). Всякая такая попытка заранѣе обречена на неудачу: въ лучшемъ случаѣ она заставляетъ понуждаемаго вступить на путь лицемѣрія; въ худшемъ случаѣ она расшатываетъ въ немъ самую способность къ очевидности, къ убѣжденности и вѣрѣ и, можетъ быть, угашаетъ эту способность совсѣмъ, духовно уродуя человѣка. Тюрьмы, пытки и казни безсильны подвигнуть душу къ усмотрѣнію, убѣжденію и вѣрованію; они могутъ довести ее только до предательства или до окаменѣвшаго упрямства, завершающагося далеко не всегда осмысленнымъ мученичествомъ. Физическое воздѣйствіе должно при всѣхъ условіяхъ беречь духовную очевидность человѣка, не подавляя въ немъ чувства его собственнаго духовнаго достоинства и не колебля довѣрія человѣка къ самому себѣ. Вотъ /с. 115/ почему должны быть осуждены и отвергнуты всѣ формы физическаго понужденія, разрушающія душевное здоровье и духовную силу человѣка: лишеніе пищи, сна; непосильныя работы; пытки; заключеніе въ обществѣ злодѣевъ; унизительное обхожденіе [5] и т. д.

Во вторыхъ, физическое понужденіе и пресѣченіе не должно пытаться вынудить у человѣка чувство любви (напр., личной преданности, партійной, приверженности, согласія на бракъ, вѣрности, патріотизма). Всякая такая попытка заранѣе обречена на неудачу: въ лучшемъ случаѣ, понуждаемый вступитъ на путь лжи и предательства; въ худшемъ случаѣ душа его проникается презрѣніемъ и ненавистью къ понуждающему и къ навязываемому ей предмету, и ожесточится до полной неспособности любить вообще. Тюрьмы, пытки и казни не могутъ вызвать въ душѣ ни любви, ни вѣрности. Любовь или добровольна и искренна; или ея нѣтъ. Поэтому физическое воздѣйствіе должно при всѣхъ условіяхъ беречь способность человѣка къ любви, усматривая въ ней основную преображающую силу жизни и духа. Вотъ почему должны быть осуждены и отвергнуты всѣ формы физическаго понужденія, ожесточающія человѣка, озлобляющія его и превращающія его въ слѣпого ненавистника и мстителя: грубое, оскорбительное обхожденіе; лишеніе заключеннаго всѣхъ знаковъ любви и вниманія; недопущеніе богослуженія и духовника; снабженіе человѣко-ненавистнической литературой; пытки и тѣлесныя наказанія [6] и т. д.

Наконецъ, въ третьихъ, физическое понужденіе и пресѣченіе, обращаясь непосредственно не къ очевидности и любви, а къ волѣ человѣка, и, притомъ, съ требованіемъ самопонужденія и самопринужденія, должно беречь волевую способность человѣка, не расшатывая и не разслабляя ее, а напротивъ укрѣпляя ее и содѣйствуя ея духовному воспитанію. Всякая форма понужденія, разлагающая волю, дѣлаетъ свою собственную цѣль недостижимой и становится безсмысленной: ибо задача понужденія состоитъ въ томъ, чтобы сдѣлать человѣка ненуждающимся въ понужденіи, /с. 116/ а не въ томъ, чтобы довести его до полной неспособности къ волевому самоуправленію и тѣмъ превратить его навсегда въ объектъ пресѣченія. Вотъ почему должны быть осуждены всѣ формы физическаго понужденія, повреждающія и неукрѣпляющія волю человѣка: вынужденная праздность; безсмысленныя работы; безпросвѣтность пожизненнаго приговора; обезличивающія наказанія [7] и т. д.

Этимъ уже выясненъ и тотъ предѣлъ, отъ котораго физическое понужденіе и пресѣченіе становится осмысленнымъ и допустимымъ. Оно не можетъ вызвать къ жизни ни очевидности, ни любви, ни духовно-цѣльнаго, положительнаго поступка, ни тѣмъ болѣе нравственно-религіознаго преображенія души; и всюду, гдѣ живутъ, дѣйствуютъ и управляютъ человѣкомъ эти силы и способности, оно ненужно и недопустимо. Всюду, гдѣ человѣкъ самъ работаетъ надъ пріобрѣтеніемъ очевидности и любви, и держитъ себя въ рукахъ; гдѣ въ человѣкѣ цѣла сила духовно-волевого самоуправленія и гдѣ въ душѣ его живутъ начала чести и долга; гдѣ индивидуумъ самъ воспитываетъ себя силою самопонужденія и самопринужденія; гдѣ душа не одержима противодуховностью и противолюбовностью; и даже тамъ, гдѣ просто оказывается достаточнымъ психическое понужденіе, исходящее отъ другихъ людей, — вопросъ о физическомъ понужденіи и пресѣченіи или совсѣмъ не долженъ ставиться, или долженъ рѣшаться отрицательно. Пока обращеніе къ очевидности и любви, или къ разумно-волевому началу человѣка [8] дѣлаютъ свое дѣло, и поскольку они его дѣлаютъ, до тѣхъ поръ и постольку физическое понужденіе и пресѣченіе не должны имѣть мѣста, пребывая какъ бы въ резервѣ; ибо они образуютъ именно замѣщающій и восполняющій резервъ для главной борющейся силы. Понятно, что эти средства, исполняя функцію резерва, должны стоять наготовѣ, въ извѣстной близости къ внутреннимъ средствамъ борьбы и въ подчиненіи имъ. Мало того, въ отличіе отъ военнаго резерва, они должны быть заранѣе извѣстны «противнику» въ качествѣ угрозы и санкціи, и должны всегда вводиться въ бой въ очень размѣренной и /с. 117/ выдержанной постепенности, такъ, чтобы доза физическаго понужденія и пресѣченія являлась всегда индивидуально приспособленной и не чрезмѣрной — ни въ смыслѣ формы наказанія, ни въ смыслѣ его длительности.

Физическое понужденіе и пресѣченіе принципіально примѣнимы тогда и постольку, когда и поскольку внутреннее самоуправленіе измѣняетъ человѣку и нѣтъ душевно-духовныхъ средствъ для того, чтобы удержать и остановить его противодуховныя дѣянія [9]. Это означаетъ, что предѣлъ, отъ котораго становится необходимымъ физическое воздѣйствіе, устанавливается отрицательно: это есть духовная несостоятельность воспитываемаго человѣка и духовная безоружность воспитывающаго человѣка. Понятно, что обѣ эти величины не только совмѣстно устанавливаютъ terminus a quo (предѣлъ допустимости и необходимости), но и въ значительной степени обусловливаютъ другъ друга. Такъ, чѣмъ меньше духовная несостоятельность воспитываемаго, тѣмъ болѣе имѣется духовныхъ возможностей для воздѣйствія на него и, соотвѣтственно, тѣмъ далѣе отодвигается предѣлъ, отъ котораго необходимо физическое воздѣйствіе; за то у воспитывающаго оказывается тѣмъ менѣе основаній ссылаться на объективное «отсутствіе» душевно-духовныхъ средствъ, и неумѣстная ссылка на это отсутствіе прямо обнаруживаетъ его собственную несостоятельность. И обратно: чѣмъ испорченнѣе, злонамѣреннѣе и агрессивнѣе воспитываемый, тѣмъ скорѣе можетъ обнаружиться объективное отсутствіе душевно-духовныхъ средствъ и тѣмъ скорѣе могутъ «опуститься руки» даже и у святого.

Физическое воздѣйствіе допустимо тогда, когда оно необходимо; а необходимо оно тогда, когда душевно-духовное воздѣйствіе недостаточно, недѣйствительно или неосуществимо. Условія, опредѣляющія собою наступленіе и наличность такого момента, многообразны и сложны и врядъ ли могутъ быть сполна перечислены. Это могутъ быть, во первыхъ, объективныя условія, не связанныя ни съ личностью понуждаемаго, ни съ личностью понуждающаго; таковы условія времени, пространства и объема воздѣйствія. Чѣмъ короче время, данное для воздѣйствія или для предотвра/с. 118/щенія поступка (напр. за одинъ мигъ до выстрѣла); чѣмъ дальше разстояніе, отдѣляющее пресѣкающаго отъ злоумышленника (напр. телеграмма объ арестѣ злодѣя, какъ единственный выходъ); чѣмъ обширнѣе по составу объектъ воздѣйствія (напр. необходимость быстраго и энергичнаго воздѣйствія на толпу, на армію, на населеніе занятой территоріи) — тѣмъ менѣе осуществимы «внутреннія» мѣры борьбы, тѣмъ скорѣе обнаруживается ихъ нецѣлесообразность, можетъ быть, ихъ полная безнадежность. Это могутъ быть, во вторыхъ, субъективныя условія, связанныя или съ личностью понуждаемаго, или съ личностью понуждающаго. Чѣмъ ниже общій духовный уровень понуждаемаго (напр. умственная неразвитость или нравственная тупость человѣка; темнота, безграмотность, нетрезвость народной массы; воспитанность въ религіи жестокости и ненависти; слабость правосознанія и патріотическаго чувства въ странѣ); чѣмъ сильнѣе одержимость человѣка (напр. буйство сумасшедшаго, массовый психозъ) или его злая воля (напр. ожесточенность злодѣя), — тѣмъ скорѣе можетъ наступить критическій моментъ, обезсиливающій всѣ душевно-духовныя средства какъ таковыя. Наконецъ, чѣмъ душевно-безпомощнѣе (напр. глухонѣмой; иностранецъ, не владѣющій языкомъ; лишенный дара слова) или духовно-безоружнѣе понуждающій человѣкъ (напр. педагогическая неопытность; непризванность вождя; безсиліе правительства при отсутствіи въ странѣ общественнаго мнѣнія, неподкупности, честной печати) — тѣмъ труднѣе ему вести борьбу чисто духовными средствами.

Установить здѣсь разъ навсегда какой-нибудь единый содержательный критерій для безошибочнаго рѣшенія вопроса въ конкретныхъ историческихъ ситуаціяхъ — нельзя. Возможно, что духовно сильный, мудрый и опытный человѣкъ будетъ еще продолжать душевно-духовную борьбу тамъ, гдѣ духовно слабый, неискушенный и неумудренный человѣкъ будетъ склоненъ признать, что духовныя средства всѣ исчерпаны; но возможно и обратное: именно, что духовно сильный и прозорливый человѣкъ обратится къ мечу тамъ, гдѣ слабый, близорукій или глупый все еще будетъ пытаться уговаривать и доказывать. Борьба со зломъ /с. 119/ есть живой процессъ, очень сложный и отвѣтственный, въ которомъ самое «зло» дается всегда въ образѣ единичнаго, — индивидуальнаго или общественнаго, — явленія. Задача борющагося всегда состоитъ въ томъ, чтобы предметно постигнуть природу даннаго явленія и найти цѣлесообразныя средства для одолѣнія. Участвуя въ этой борьбѣ, каждый долженъ дѣйствовать по своему крайнему разумѣнію, .движимый любовью, довѣряя своему духу и полагаясь на свое наблюденіе; и каждый, дѣйствуя такъ, не можетъ считать себя обезпеченнымъ отъ возможной ошибки, недосмотра, неудачи и причиненія вреда. Ибо человѣку, даже самому искреннему и благонамѣренному, свойственно ошибаться; тѣмъ болѣе — борющемуся; тѣмъ болѣе — вынужденному бороться крайними мѣрами. Отъ ошибки и вреда не обезпеченъ никто: ни воздерживающійся совсѣмъ отъ борьбы, ибо онъ навѣрное вредитъ поощреніемъ и потаканіемъ [10]; ни сопротивляющійся чисто духовными мѣрами, ибо, при возможной неумѣстности ихъ, онъ предоставляетъ злодѣю свободу дѣйствія и, въ то же время, профанируетъ и дискредитируетъ силу и святость духовнаго обращенія («не давайте святыни псамъ» – Мтѳ. VII, 6); ни сопротивляющійся внѣшнимъ понужденіемъ и пресѣченіемъ, ибо онъ можетъ переоцѣнить силу злой воли и недооцѣнить силу духовнаго понужденія...

Все, что философское изслѣдованіе можетъ дать въ качествѣ критерія для руководства при сопротивленіи злу, сводится цѣликомъ къ нѣсколькимъ, сравнительно, формальнымъ правиламъ.

Во первыхъ, сопротивляющійся долженъ развивать въ себѣ чуткость и зоркость для распознаванія зла и для отличенія его отъ явленій, сходныхъ съ нимъ по внѣшней видимости. Это дается лишь постепенно, только въ долгомъ нравственномъ и религіозномъ очищеніи личной души, только въ личномъ и подлинномъ, духовно осмысленномъ жизненномъ опытѣ.

Во вторыхъ, сопротивляющійся долженъ стремиться къ постиженію тѣхъ путей и законовъ, по которымъ протекаетъ /с. 120/ жизнь зла въ человѣческихъ душахъ, а также всей, выработанной великими праведниками и аскетами техники его внутренняго одолѣнія. Только тотъ, кто владѣетъ этими законами и этой техникой, сможетъ вѣрно разрѣшить всѣ очередные вопросы соціальнаго воспитанія.

Въ третьихъ, выбирая въ борьбѣ мѣры и средства, сопротивляющійся всегда долженъ мысленно начинать съ духовныхъ средствъ, нисходя къ мѣрамъ внѣшней борьбы лишь постольку, поскольку духовныя средства оказываются неосуществимыми, недѣйствительными и недостаточными. И даже тогда, когда необходимость физическаго воздѣйствія выясняется съ самаго начала и сразу, сопротивляющійся долженъ помнить, что эта мѣра есть несамостоятельная, вторичная, подчиненная и крайняя.

Въ четвертыхъ, обращаясь къ физическому воздѣйствію, сопротивляющійся долженъ всегда искать умственно и практически тотъ моментъ и тѣ условія, при которыхъ физическое воздѣйствіе сможетъ быть прекращено, не повредивъ духовной борьбѣ, подготовивъ ей путь и, вотъ, уступая ей свое мѣсто. Ибо, при вѣрномъ веденіи борьбы со зломъ, всѣ мѣры противодѣйствія ему (начиная отъ самоумиленія и благотворенія своему личному врагу, и кончая смертной казнью для абсолютнаго злодѣя) пребываютъ во внутренней органической связи взаимоподдержанія и подчиненія единой цѣли.

Наконецъ, въ пятыхъ, сопротивляющійся долженъ постоянно провѣрять подлинные, внутренніе истоки и мотивы своей личной борьбы со зломъ, въ увѣренности, что отъ этого зависитъ и предметное постиженіе побораемаго зла, и овладѣніе духовной техникой борьбы, и выборъ средствъ, и осуществленіе самой борьбы; мало того, онъ долженъ быть увѣренъ, что отъ этого зависитъ его личная правота и стойкость въ сопротивленіи, что этимъ въ послѣднемъ счетѣ опредѣляется и самая побѣда или пораженіе [11].

И, если первые четыре правила не должны вызывать сомнѣнія послѣ всего вышеустановленнаго, то пятое правило нуждается еще въ углубленномъ анализѣ и обоснованіи.

Примѣчанія:
[1] См. главы восьмую и девятую.
[2] См. главы третью и шестую.
[3] См. главу третью.
[4] Тамъ же.
[5] См. главу шестую.
[6] См. главу шестую.
[7] См. главу шестую.
[8] См. главы четвертую и пятую.
[9] См. главы шестую и седьмую.
[10] См. главы шестую и седьмую.
[11] См. главы двадцать первую и двадцать вторую.

Источникъ: И. Ильинъ. О сопротивленіи злу силою. — Берлинъ: Типографія Об-ва «Presse», 1925. — С. 110-120.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.