Церковный календарь
Новости


2018-11-20 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 6-я (1922)
2018-11-20 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 5-я (1922)
2018-11-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 117-й (1899)
2018-11-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 115-й (1899)
2018-11-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). О Зарубежномъ церковн. законодательствѣ (1996)
2018-11-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Сомнит. православіе группы митр. Кипріана (1996)
2018-11-19 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 4-я (1922)
2018-11-19 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 3-я (1922)
2018-11-19 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово въ первый день Пасхи (1883)
2018-11-19 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово (3-е) въ Великій пятокъ (1883)
2018-11-19 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Ди Пи въ Канадѣ (1975)
2018-11-19 / russportal
Архіеп. Никонъ. Видѣнія Св. Руси на просторахъ Канады (1975)
2018-11-19 / russportal
"Почему правосл. христ. нельзя быть экуменистомъ". 5-е основаніе (1992)
2018-11-19 / russportal
"Почему правосл. христ. нельзя быть экуменистомъ". 4-е основаніе (1992)
2018-11-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 2-я (1922)
2018-11-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 1-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 20 ноября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 13.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

И. А. Ильинъ († 1954 г.)

Иванъ Александровичъ Ильинъ (1883-1954), знаменитый русскій философъ, писатель и публицистъ, сторонникъ Бѣлаго движенія и послѣдовательный критикъ коммунистической власти въ Россіи, идеологъ Русскаго Обще-Воинскаго Союза (РОВС). Родился 28 марта (10 апрѣля) въ Москвѣ, въ религіозной дворянской семьѣ. Окончилъ Московскій университетъ по юридическому и историко-философскому факультету (1912). Приватъ-доцентъ (1909) и профессоръ философіи (1918-1922) Московскаго университета. Въ силу своихъ православно-монархическихъ убѣжденій не принялъ февральскую революцію и категорически отвергъ октябрьскій переворотъ, ставъ активнымъ противникомъ большевицкаго режима. По подозрѣнію въ антиправительственной дѣятельности И. А. Ильина шесть разъ арестовывали. Послѣ послѣдняго, шестого, ареста онъ съ группой ученыхъ, философовъ и литераторовъ въ 1922 г. былъ высланъ изъ совѣтской Россіи въ Германію. Съ 1922 по 1938 гг. проживалъ въ Берлинѣ. Профессоръ Русскаго научнаго института въ Берлинѣ (1922-1934). Редакторъ-издатель журнала «Русскій колоколъ» (1927-1930). Съ 1938 г. до смерти въ 1954 г. проживалъ въ Швейцаріи. Авторъ болѣе 40 книгъ и 300 статей на русскомъ и нѣмецкомъ языкахъ. Нѣкоторые свои труды И. А. Ильинъ публиковалъ подъ псевдонимами: Н. Ивановъ, Н. Костомаровъ, И. Л. Юстусъ, Иверъ, С. П., Старый Политикъ, К. П., Ослябя, Пересвѣтъ, Помѣщикъ, д-ръ Альфредъ Нормани, Юліусъ Швейкертъ. Въ теченіе всего зарубежнаго періода жизни И. А. Ильинъ былъ вѣрнымъ чадомъ РПЦЗ. Имѣлъ тѣсныя и добрыя отношенія съ митрополитами Антоніемъ (Храповицкимъ) и Анастасіемъ (Грибановскимъ), архим. Константиномъ (Зайцевымъ), проф. И. М. Андреевымъ. Скончался 8 (21) декабря 1954 г. въ Цюрихѣ, былъ отпѣтъ въ Русской Зарубежной Церкви и похороненъ на кладбищѣ въ Цолликонѣ (Швейцарія). Осенью 2005 г. останки И. А. Ильина были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. А. Ильина

И. А. Ильинъ († 1954 г.)
О СОПРОТИВЛЕНІИ ЗЛУ СИЛОЮ.

«И сдѣлавъ бичъ изъ веревокъ, выгналъ изъ храма всѣхъ, также и овецъ, и воловъ, и деньги у мѣновщиковъ разсыпалъ, а столы ихъ опрокинулъ» (Іоан. II, 15).

16. О видоизмѣненіяхъ любви.

Итакъ, начало духа видоизмѣняетъ внутреннее строеніе любви и форму ея проявленія.

Обычно, или нерѣдко, «любовью» называютъ лишь одну изъ ея разновидностей, и, притомъ, наименѣе духовную. Эта низшая разновидность любви слагается согласно формулѣ «по милу хорошъ», и то сводится къ инстинктивному наслажденію чужимъ присутствіемъ, то исчерпывается жалостью къ чужому тѣлесно-душевному страданію. Въ противоположность этому, духовное начало, останавливая безсмысленный разливъ чувствительности, и указывая любви ея подлинный, достойный предметъ, постоянно пріучаетъ ее не идеализировать нравящееся («по милу хорошъ»), а наслаждаться совершеннымъ («пóхорошу милъ»), и, вслѣдъ затѣмъ, сообщаетъ ей необходимую для духовной жизни внутреннюю гибкость и многообразіе, внѣшнихъ проявленій.

У человѣка, духовно неразвитаго и безпомощнаго, «любовь» начинается тамъ, гдѣ ему что-то «нравится», или гдѣ ему отъ чего-то «пріятно»: она протекаетъ въ плоскости бездуховнаго «да» и стремится къ максимальному внутреннему и внѣшнему наслажденію. Эта бездуховная любовь чаще всего отвращена отъ воли и разума и обращена къ воображенію и чувственному ощущенію.

Напротивъ, духовная любовь имѣетъ власть отвернуться отъ «нравящагося» и «пріятнаго»; она имѣетъ силу утвердить себя на уровнѣ стойкаго «нѣтъ»; она способна принять форму тяжкаго и безрадостнаго служенія.

Единственная, неизмѣнная функція духовной любви — это «благо-желательство»; это значитъ, что она всегда и всѣмъ искренно желаетъ, — не удовольствія, не наслажде/с. 136/нія, не удачи, не счастья и даже не отсутствія страданій, — а духовнаго совершенства, даже тогда, когда его можно пріобрѣсти только цѣною страданій и несчастія. Уже слѣдующая функція духовной любви, — опытное и интуитивное воспріятіе чужой личности, доводимое, въ его полнотѣ, до художественнаго отождествленія, — осуществляется далеко не всегда: на низшихъ ступеняхъ духовнаго самовоспитанія она осуществляется преимущественно по отношенію къ идеальнымъ, совершеннымъ человѣческимъ образцамъ (святые и герои): на среднихъ ступеняхъ — можетъ быть только по отношенію къ Богу (уединеніе); на высшихъ ступеняхъ — только въ Богѣ и черезъ Бога, а изъ людей только по отношенію къ тѣмъ, кто самъ проситъ о помощи (старчество). Духовно любящій всегда «благожелательствуетъ», но не всегда «отождествляется»: и когда «отождествляется», то далеко не всегда «творчески пріемлетъ», «одобряетъ» и «жалѣетъ»; и, когда одобряетъ, то совсѣмъ не «по милу»; и когда «жалѣетъ», то не повергая въ безвольное размягченіе — ни себя, ни страдающаго. Любовь его есть любовь къ совершенству любимаго или къ любимому, въ его совершенствѣ: и эта любовь къ совершенству любимаго всегда остается сильнѣе, чѣмъ страхъ передъ его возможнымъ страданіемъ.

Обычная любовь любитъ земной составъ индивидуальнаго человѣка и не знаетъ ничего, что можно было бы противопоставить ему, какъ высшее: отсюда ея чувственная и слащавая мораль, ставящая выше всего безпредметное «умиленіе» и безпринципную «доброту».

Напротивъ, духовная любовь знаетъ это высшее и, передъ его лицомъ, умѣетъ владѣть и своимъ умиленіемъ, и своей добротой. Она знаетъ, что между двумя основными заповѣдями Христа (о любви къ Богу и любви къ ближнему) возможны видимыя столкновенія, въ которыхъ служеніе дѣлу Божьему можетъ требовать безжалостной суровости къ человѣку, а жалость къ человѣку бываетъ равносильна предательству по отношенію къ Божьему дѣлу. И, зная это, она знаетъ также, какъ слѣдуетъ выходить изъ этихъ мнимыхъ «столкновеній», ибо отношеніе къ Богу всегда остается для нея мѣриломъ, которому подчинены отношенія къ лю/с. 137/дямъ. Поэтому для нея не можетъ быть условій, при которыхъ слѣдовало бы предать дѣло Божіе изъ жалости къ человѣку, но всегда возможны положенія, въ которыхъ изъ любви къ Богу можно и должно сдержать любовь къ человѣку и свести ее къ строгости духовнаго благо-желательства; такъ, что вторая заповѣдь остается при этомъ ненарушенной; ибо, вообще говоря, любовь совсѣмъ не сводится къ животной жалости, разслабляющей и того, кто жалѣетъ, и того, кого жалѣютъ. Человѣкъ, угасившій въ себѣ образъ Божій, нуждается не въ безвольно-сочувствующемъ «да», а въ сурово осуждающемъ «нѣтъ»; и это останавливающее и отрезвляющее его «нѣтъ» можетъ и должно имѣть своимъ подлиннымъ источникомъ любовь къ Богу въ небесахъ и къ Божественному въ падшей и духовно-угасшей душѣ.

Такъ зарождается и формулируется тотъ отрицательный ликъ любви, который всегда приводилъ и будетъ приводить въ соблазнъ близорукихъ и сентиментальныхъ людей. Судя обо всемъ но внѣшней видимости и не усматривая въ проявленіяхъ такой любви — ни сладостнаго сочувствія, ни умиленной жалости, они начинаютъ негодующе говоритъ о «враждѣ», «ненависти» и «злобѣ», ужасаются и призываютъ къ противодуховному и малодушному «состраданію». А между тѣмъ, на самомъ дѣлѣ, духовное оформленіе любви, столь необходимое человѣку и столь трудно пріобрѣтаемое имъ, придаетъ любви цѣлый рядъ драгоцѣнныхъ видоизмѣненій и отнюдь не угашаетъ и не искажаетъ при этомъ ея основной любовной природы: въ своемъ духовномъ «нѣтъ» — человѣкъ любитъ свой настоящій подлинный Предметъ нисколько не менѣе, чѣмъ въ своемъ духовномъ «да», и гораздо болѣе, чѣмъ въ своемъ бездуховномъ «да»: мало того, любовь, способная принять духовно-отрицающій ликъ, является всегда болѣе глубокой, болѣе интенсивной, болѣе вѣрно-преданной, чѣмъ «любовь», малодушно отвертывающаяся отъ зла, чтобы его не видѣть, или готовая сострадательно «принять» его.

Для того, чтобы понять этотъ отрицательный ликъ любви, необходимо имѣть въ виду, что духовно-опредмеченная [1] и оформленная любовь, оставаясь всегда благо-жела/с. 138/тельствомъ, т. е. желая каждому человѣку духовнаго просвѣтлѣнія и преображенія, въ то же время не можетъ любить зла въ человѣкѣ. Поэтому всюду, гдѣ она воспринимаетъ въ человѣкѣ подлинное зло (не слабость, не заблужденіе, не паденіе, не грѣшность, а самоутверждающуюся противодуховную злобу), — она оказывается вынужденной видоизмѣнить свое индивидуальное отношеніе къ данному человѣку въ соотвѣтствіи съ наличнымъ въ его душѣ зломъ. Попрежнему всегда желая ему обращенія и очищенія, и, можетъ быть, радостно трепеща, отъ одной мысли о возможности такого преображенія злой души, — духовно-любящій человѣкъ по необходимости переживаетъ цѣлый рядъ видоизмѣненій во всѣхъ остальныхъ функціяхъ своей любви: въ сочувствіи, одобреніи, содѣйствіи, въ творческомъ пріятіи, въ желаніи «входить въ его положеніе» (отождествляться), въ готовности общаться и, наконецъ, даже въ способности отнестись къ нему съ элементарною жалостью. Каждый изъ насъ долженъ знать это по собственному опыту: есть злые поступки, которымъ мы не можемъ дать ни сочувствія, ни одобренія: есть злыя цѣли, которымъ мы не можемъ творчески содѣйствовать, такъ, что отъ одной идеи о томъ, что «я былъ ей косвенно полезенъ», душою овладѣваетъ смертная тоска: есть злыя жизненныя положенія, входить въ которыя воображенію — отвратительно, а волѣ — невыносимо: есть злые люди, отъ простого разговора съ которыми душа начинаетъ стонать, какъ раненая; есть злодѣи, по отношенію къ которымъ послѣдняя вспышка угасшей жалости только и можетъ выразиться въ ускореніи ихъ смертной казни. Всѣ эти состоянія въ ихъ основномъ существѣ, въ насыщающей ихъ стихіи — остаются видоизмѣненіемъ духовности и любви; и потому они не становятся злыми состояніями и не ведутъ къ злымъ дѣламъ: и только близорукость или верхоглядство можетъ характеризовать ихъ, какъ проявленія зла и злобы. Однако въ предѣлахъ доступной человѣку любви и возможнаго нравственнаго совершенства эти состоянія являются, конечно, нецѣльными и ущербными.

Абсолютно цѣльною и полною можетъ быть только любовь къ Богу — къ абсолютно цѣльному и полному совершенству. Подобное отношеніе къ человѣку, какъ таково/с. 139/му, взятому въ отрывѣ отъ Бога, — было бы всегда невѣрнымъ, основаннымъ на неви́дѣніи и идеализаціи. Въ любви же къ человѣку, обнаруживающему подлинное начало зла, — необходимость урѣзанности и нецѣльности становится самоочевидною. Здѣсь есть предметно обоснованная справедливая мѣра, необходимая и субъективно неустранимая грань. Конечно, эта мѣра любви не поддается точному, количественному установленію; и умственное разсѣченіе полу-злого человѣка на «любимую добродѣтельность» и «нелюбимую порочность» остается неосуществимымъ. Но именно поэтому сложность нецѣльно-любимаго предмета требуетъ соотвѣтствующей сложности въ строеніи нецѣльно-любящаго акта; она требуетъ отъ любви самообладанія и приспособляемости.

Всѣ эти видоизмѣненія любви, вызываемыя встрѣчею между подлинною духовностью и подлиннымъ зломъ, сводятся къ тому, что любящее «да» скудѣетъ въ своихъ функціяхъ, урѣзывается въ своей полнотѣ и по мѣрѣ ухудшенія предмета все болѣе приближается къ благо-желающему «нѣтъ»: отрицающая любовь постепенно какъ бы преобразуется въ отрицательную любовь и находитъ свое завершеніе въ земномъ устраненіи отрицаемаго злодѣя. Но и во время этого устраненія и послѣ него духовная любовь не превращается въ злобу и не становится зломъ: человѣку дано молиться и за казнимаго злодѣя, и за казненнаго злодѣя; и Церковь знаетъ эту молитву.

Въ этомъ предметно вынужденномъ функціональномъ скудѣніи своемъ и въ постепенномъ усиленіи элемента «нѣтъ» въ лонѣ «да» — духовная любовь проходитъ черезъ цѣлый рядъ классическихъ состояній, духовно необходимыхъ, предметно обоснованныхъ и религіозно вѣрныхъ. Эти состоянія выражаютъ собою постепенное отъединеніе и удаленіе того, кто любитъ, отъ того, кто утрачиваетъ право на полноту любви; они начинаются съ возможно полной любви къ человѣку и кончаются молитвою за казненнаго злодѣя. Таковы въ постепенно нарастающей послѣдовательности: неодобреніе, несочувствіе, огорченіе, выговоръ, осужденіе, отказъ въ содѣйствіи, протестъ, обличеніе, требованіе, настойчивость, психическое понужденіе, причиненіе психическихъ страданій, строгость, суровость, негодованіе, гнѣвъ, /с. 140/ разрывъ въ общеніи, бойкотъ, физическое понужденіе, отвращеніе, неуваженіе, невозможность войти въ положеніе, пресѣченіе, безжалостность, казнь. И каждое изъ этихъ состояній, при наличности подлиннаго зла и вѣрнаго видѣнія, можетъ быть и бываетъ духовно-здоровою и жизненно-цѣлесообразною реакціею на злодѣйскія проявленія и поступки; такъ, что задача человѣка, стремящагося къ духовно вѣрной жизни, будетъ состоять не въ томъ, чтобы безусловно избѣгать этихъ состояній, а въ томъ, чтобы не допускать ихъ въ себѣ безъ достаточныхъ основаній, чтобы духовно владѣть ими, чтобы не давать имъ затмевать ясность духовнаго взора и чтобы всегда удерживать ихъ въ родовомъ лонѣ коренного благо-желательства и всегда сохранять въ себѣ способность къ возстановленію любовной полноты [2]. Самое высшее и чистое безстрастіе есть свобода отъ злыхъ и личныхъ страстей, отъ страстей духовно-неопредмеченной, безбожной самости; но оно совсѣмъ не есть ни безразличіе, ни камененіе, ни безволіе, ни бездѣйствіе. Самое высшее и чистое безстрастіе знаетъ свои подъемы и напряженія, свои бури, и громы, и изверженія: но только источникомъ ихъ является не животное въ человѣкѣ, и не похоти животнаго, а духъ, его видѣніе и его горѣніе. Эти грозы и громы являютъ тогда не зло, и не злобу, и не слабость человѣка, а силу его въ добрѣ; и не наличность ихъ повреждаетъ естество духа, а отсутствіе ихъ было бы духовно противоестественнымъ. И если бы христіанинъ когда-нибудь усомнился въ этомъ, то ему достаточно было бы вспомнить о тѣхъ громахъ, которые божественно гремѣли надъ фарисеями и книжниками, надъ торговцами въ храмѣ, надъ Іерусалимомъ, избивающимъ своихъ пророковъ и надъ тѣми, кто соблазняетъ малолѣтнихъ. Достаточно одинъ разъ воспринять въ этихъ громахъ ту самую силу любви, которая учитъ благотворить врагамъ, прощать обиды и радостно отдавать свое достояніе, чтобы въ душѣ начала угасать идеализація сентиментальнаго безволія.

Въ одинъ великій и страшный историческій моментъ актъ божественной любви въ обличіи гнѣва и бича изгналъ изъ храма кощунствующую толпу. Этотъ актъ былъ и бу/с. 141/детъ величайшимъ прообразомъ и оправданіемъ для всѣхъ духовно и предметно обоснованныхъ проявленій отрицающей любви. Имѣя его передъ своимъ умственнымъ взоромъ, всѣ пророки, государи, судьи, воспитатели и воины могутъ спокойно относиться къ возможному суду, идущему на нихъ со стороны безвольной сентиментальности, и къ возможному причисленію ихъ къ «богоотверженнымъ ненавистникамъ»... Ихъ дѣло — утверждаться въ силѣ духовнаго благо-желательства и въ ясности духовнаго взора. И еще помнить о безрадостной трудности ведомой борьбы.

Ибо отрицающая любовь безрадостна и мучительна для человѣка; она требуетъ отъ него подвига, и притомъ суроваго подвига. Здѣсь необходима сила, выдержка и стойкость; здѣсь нужны огромныя волевыя напряженія, вѣрность принятымъ на себя тягостнымъ обязанностямъ, самоотверженіе и постоянная духовная активность въ самоочищеніи [3]. И, такъ какъ отрицающая любовь покоится не на личныхъ разсчетахъ и пристрастіяхъ, а на подлинномъ испытаніи зла и на духовной необходимости отвѣта ему, то она не поддается произвольному угашенію или превращенію въ положительную любовь, какъ бы объ этомъ ни молила, можетъ бытъ, утомленная или изнемогающая душа. Непониманіе этой борьбы и ея бремени, и морально кривой судъ, идущій отъ людей лѣнивыхъ, робкихъ, чувствительныхъ и лицемѣрныхъ, довершаетъ безрадостность этого подвига, подъ бременемъ котораго всегда мужались благородныя и утонченныя души; и, мужаясь, не сомнѣвались въ правотѣ своего дѣла...

Такъ, начало духа видоизмѣняетъ обличіе любви и форму ея проявленія. —

Именно благодаря такому воздѣйствію духа на первобытную, наивно-непосредственную и слѣпую силу любви, она пріобрѣтаетъ высшія способности и высшія заданія; и вслѣдствіе этого все ея отношеніе къ злу утверждается на нижеслѣдующихъ основаніяхъ.

Для того, чтобы любовь могла дѣйственно противиться злу, она должна быть духовно осмыслена, ограничена и видоизмѣнена. Но, разъ осмысленная и видоизмѣненная, она /с. 142/ является исходнымъ и верховнымъ основаніемъ всей, ведущейся человѣкомъ, борьбы со зломъ.

Вся проблема сопротивленія злу разрѣшается этимъ основнымъ принципомъ: борьба ведется именно любовью, но одухотворенною любовью.

Это означаетъ, что правило «противиться злу не изъ любви» (если бы кто-нибудь захотѣлъ его установить) — принципіально отвергается во всѣхъ его возможныхъ толкованіяхъ и осуществленіяхъ. Всякій актъ, выросшій изъ другого источника, — въ дѣйствительности, или не борется со зломъ, а размножаетъ его, или борется не со зломъ, а съ его отдѣльными, поверхностными симптомами. Слѣдовательно, надо осудить и нелюбовное «непротивленіе», — когда кто-нибудь пытается отрезвить злодѣевъ «щедростью» и «уступчивостью», движимый однако не любовью, а, напримѣръ, разсудочнымъ разсчетомъ, или трусливымъ безволіемъ; но надо осудить и полюбовное понужденіе, — если кто-нибудь борется со злодѣями изъ чувства злобы, мести, голода, жадности или властолюбія. И то, и другое — можно психологически понять: и то, и другое — можетъ оказаться и сравнительно вреднымъ, и сравнительно «полезнымъ» въ общей экономіи силъ. Но настоящаго сопротивленія злу не будетъ ни въ одномъ изъ этихъ случаевъ.

Слѣдовательно, остается одно единственное, универсальное правило: «противиться злу изъ любви», — изъ любви отдавая все свое, гдѣ это нужно: изъ любви понуждая и пресѣкая, гдѣ нужно; изъ любви уговаривая и изъ любви казня [4] и изъ любви не отдавая ничего своего, если это «твое» есть больше, чѣмъ твое, если оно есть въ то же время — Божіе: святыня, церковь, родина, или ихъ вещественное воплощеніе. И во всѣхъ этихъ своихъ проявленіяхъ, — и отдавая, и не отдавая, и умоляя, и казня, — эта любовь не будетъ ни безразличіемъ, ни самодовлѣющей чувствительностью, ни робкимъ попущеніемъ, ни безвольною жалостью, ни соучастіемъ.

Сопротивленіе злу творится любовью, но не къ животности человѣка, и не къ его обывательской «душевности», а /с. 143/ къ его духу и духовности; любовью, которая умѣетъ любить и душу человѣка, и все его земное естество, но въ мѣру ихъ духовной освященности и проникнутости, ибо она сознательно и безсознательно воспринимаетъ человѣка и измѣряетъ его сокровенно живущими въ духѣ мѣрилами совѣсти, достоинства, чести, искренности, патріотизма, правоты передъ лицомъ Божіимъ; и потому неизмѣнно повертывается своимъ отрицающимъ ликомъ ко всему безсовѣстному, унизительному, безчестному, фальшивому, предательскому, богомерзкому. Въ борьбѣ со зломъ такая любовь любитъ зрячимъ духомъ и міропріемлющей волею, и потому она видитъ дѣло Божіе въ мірѣ и на землѣ, и активно, творчески пріемлетъ его своею силою. Поэтому то, чтó она любитъ (ея объектъ) есть, прежде всего, единое дѣло Божіе на землѣ; и въ отношеніи къ нему — любовь цѣльна. Далѣе, объектомъ ея является Божественное, воплощенное въ земной святынѣ; и въ отношеніи къ нему — любовь пріобрѣтаетъ ликъ обороняющаго благоговѣнія. Далѣе, это есть божественно-духовное начало въ притѣсненномъ ближнемъ; и въ отношеніи къ нему любовь пріобрѣтаетъ ликъ благо-желающаго состраданія. И, наконецъ, это есть духовное начало, гибнущее въ злодѣѣ; и въ отношеніи къ нему любовь являетъ ликъ чистаго и суроваго благо-желательства...

Вотъ почему все ученіе о томъ, что активное, наступающее на злодѣя, сопротивленіе злу противорѣчитъ любви, — падаетъ, какъ вредный моральный предразсудокъ. Какъ и всякая иная, вѣрная форма сопротивленія злу, — понужденіе и пресѣченіе является дѣломъ именно любви и самой любви; и, если любовь что-нибудь отвергаетъ, то не понужденіе, какъ таковое, и не тѣлесное понужденіе, и не пресѣченіе, а зложелательство въ борьбѣ со зломъ, т. е. зложелательное понужденіе и зложелательное пресѣченіе [5]. Но активное, наступающее на злодѣя, сопротивленіе злу желаетъ и другимъ людямъ, и самому злодѣю — совсѣмъ не зла, а блага. И потому оно можетъ быть и должно быть дѣломъ поборающей любви.

Примѣчанія:
[1] Отъ слова «предметъ».
[2] См. главу двадцать вторую.
[3] См. главы девятнадцатую, двадцать первую и двадцать вторую.
[4] См. мудрый и глубоко-христіанскій опытъ поэта В. А Жуковскаго «О смертной казни».
[5] См. главу седьмую.

Источникъ: И. Ильинъ. О сопротивленіи злу силою. — Берлинъ: Типографія Об-ва «Presse», 1925. — С. 135-143.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.