Церковный календарь
Новости


2018-09-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Фантастическая исторія (1970)
2018-09-20 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 62-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-19 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №3 (18 марта 1906 г.)
2018-09-19 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 61-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-18 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святая Русь въ исторіи Россіи (1970)
2018-09-18 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №2 (16 марта 1906 г.)
2018-09-17 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Кончина и погребеніе Блаж. Митр. Антонія (1970)
2018-09-17 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 60-е (5 декабря 1917 г.)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Какъ Митр. Антоній создалъ Зарубежную Церковь (1970)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Митрополитъ Антоній какъ учитель пастырства (1970)
2018-09-16 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №1 (14 марта 1906 г.)
2018-09-16 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Раздѣленіе на секціи (1906)
2018-09-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). А. С. Хомяковъ и Митрополитъ Антоній (1970)
2018-09-15 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 59-е (4 декабря 1917 г.)
2018-09-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). А. С. Хомяковъ, соборность и современность (1970)
2018-09-14 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 58-е (2 декабря 1917 г.)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - пятница, 21 сентября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 12.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

И. А. Ильинъ († 1954 г.)

Иванъ Александровичъ Ильинъ (1883-1954), знаменитый русскій философъ, писатель и публицистъ, сторонникъ Бѣлаго движенія и послѣдовательный критикъ коммунистической власти въ Россіи, идеологъ Русскаго Обще-Воинскаго Союза (РОВС). Родился 28 марта (10 апрѣля) въ Москвѣ, въ религіозной дворянской семьѣ. Окончилъ Московскій университетъ по юридическому и историко-философскому факультету (1912). Приватъ-доцентъ (1909) и профессоръ философіи (1918-1922) Московскаго университета. Въ силу своихъ православно-монархическихъ убѣжденій не принялъ февральскую революцію и категорически отвергъ октябрьскій переворотъ, ставъ активнымъ противникомъ большевицкаго режима. По подозрѣнію въ антиправительственной дѣятельности И. А. Ильина шесть разъ арестовывали. Послѣ послѣдняго, шестого, ареста онъ съ группой ученыхъ, философовъ и литераторовъ въ 1922 г. былъ высланъ изъ совѣтской Россіи въ Германію. Съ 1922 по 1938 гг. проживалъ въ Берлинѣ. Профессоръ Русскаго научнаго института въ Берлинѣ (1922-1934). Редакторъ-издатель журнала «Русскій колоколъ» (1927-1930). Съ 1938 г. до смерти въ 1954 г. проживалъ въ Швейцаріи. Авторъ болѣе 40 книгъ и 300 статей на русскомъ и нѣмецкомъ языкахъ. Нѣкоторые свои труды И. А. Ильинъ публиковалъ подъ псевдонимами: Н. Ивановъ, Н. Костомаровъ, И. Л. Юстусъ, Иверъ, С. П., Старый Политикъ, К. П., Ослябя, Пересвѣтъ, Помѣщикъ, д-ръ Альфредъ Нормани, Юліусъ Швейкертъ. Въ теченіе всего зарубежнаго періода жизни И. А. Ильинъ былъ вѣрнымъ чадомъ РПЦЗ. Имѣлъ тѣсныя и добрыя отношенія съ митрополитами Антоніемъ (Храповицкимъ) и Анастасіемъ (Грибановскимъ), архим. Константиномъ (Зайцевымъ), проф. И. М. Андреевымъ. Скончался 8 (21) декабря 1954 г. въ Цюрихѣ, былъ отпѣтъ въ Русской Зарубежной Церкви и похороненъ на кладбищѣ въ Цолликонѣ (Швейцарія). Осенью 2005 г. останки И. А. Ильина были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. А. Ильина

И. А. Ильинъ († 1954 г.)
О СОПРОТИВЛЕНІИ ЗЛУ СИЛОЮ.

«И сдѣлавъ бичъ изъ веревокъ, выгналъ изъ храма всѣхъ, также и овецъ, и воловъ, и деньги у мѣновщиковъ разсыпалъ, а столы ихъ опрокинулъ» (Іоан. II, 15).

18. Обоснованіе сопротивляющейся силы.

Если попытаться объединить выводы, вытекающіе изъ этой всеобщей взаимной связанности людей въ добрѣ и злѣ, то можно сказать: духовное раствореніе и преображеніе зла знаменуетъ конечную, завершенную побѣду надъ нимъ (цѣль), но понужденіе къ необходимымъ для этого усиліямъ и прямое пресѣченіе злодѣяній — необходимы для этой побѣды, какъ средства или способы сопротивенія.

Душевно-духовная связанность людей въ добрѣ и злѣ настолько существенна и проникающа, что человѣкъ, разъ испытавшій и осознавшій ее, реально видитъ единство и общность злого начала въ мірѣ и чувствуетъ непрестанную потребность не только неучаствовать въ его заражающемъ распространеніи, но и противостать ему въ цѣльномъ, волевомъ сопротивленіи. Едино и обще всѣмъ людямъ не только начало добра, въ его живомъ, благодатномъ и очистительномъ вѣяніи, но и начало зла, въ его разлагающемъ и отравляющемъ дыханіи: и человѣкъ, осязавшій это единство, оказывается уже не въ состояніи «умственно отвлекаться» отъ него, или дѣлать видъ, будто его нѣтъ, или занимать безразличную позицію какимъ либо инымъ способомъ. Злое начало едино и аггрессивно, и, въ аггрессивности своей лукаво и многообразно. Тотъ кто ему не сопротивляется, тотъ уступаетъ ему и идетъ въ его свитѣ; кто не пресѣкаетъ его нападенія, тотъ становится его орудіемъ или гибнетъ отъ его лукавства. Здѣсь нельзя выжидать, вилять или прятаться; ибо не говорить злу ни «да» ни «нѣтъ», значитъ говорить ему «да»; и потому выжидающій и прячущійся совсѣмъ не «выжидаетъ» и не «прячется», а предаетъ и предается.

/с. 157/ Для того, чтобы вести вѣрное сопротивленіе злу, необходимо все время имѣть въ виду всѣ четыре основныя свойства его: единство, аггрессивность, лукавство и многообразіе; и считаться съ ними со всѣми. Только духовно слѣпой можетъ, признавая аггрессивностъ, лукавство и многообразіе зла, не замѣчать его единства и общности, замыкаться окончательно въ свою личную «безгрѣшность» и искать «спасенія» для себя одного; это будетъ добродѣтель слѣпого, совершенство бѣглеца, спасеніе себялюбца; и все — будетъ мнимое. Только лишенный жизненнаго опыта можетъ не видѣть аггрессивности зла, его естественной тяги къ расширенію, его одержимости, его властнаго напора, и воображать, что силу зла можно и должно истощать безпрепятственностью, терпѣливой покорностью и жертвеннымъ обреченіемъ ему всѣхъ святынь, всѣхъ человѣческихъ душъ и всей культуры. Только наивный человѣкъ можетъ не видѣть лукавства зла и полагать, что злу присуще простодушіе, прямота и рыцарственная корректность, что съ нимъ можно договариваться, ожидая отъ него вѣрности, лойяльности и чувства долга. Только поверхностный умъ можетъ упускать изъ вида, что зло есть начало въ высшей степени удобопревратное, способное использовать весь діапазонъ внутреннихъ и внѣшнихъ состояній человѣка, то разгораясь огнемъ открытой страсти, то замирая въ умолчаніи, то принимая обличіе доброты и благородства (вѣдь имъ, напримѣръ, нашептано и самое ученіе о «свободѣ злодѣянія»). Зло, вообще говоря, совсѣмъ не сводится къ «дурной цѣли»: для него настолько же характерны и «дурныя средства». Его формула гласитъ: всѣми, и злыми, и добрыми средствами — къ злой цѣли; причемъ въ терминѣ «злой» содержится не идея «отступленія отъ добра», а идея «безразличія» или «отвращенія» къ добру. И вотъ, ведущій борьбу со зломъ и постигшій его исключительно духовную растворимость и преобразимость, естественно, долженъ поставить передъ собою вопросъ, слѣдуетъ или не слѣдуетъ противопоставить этому обще-единому, лукавому и многообразному началу во всей его аггрессивности — внѣшнее понужденіе и пресѣченіе, или нѣтъ? Требуетъ этого подлинная, /с. 158/ преображающая побѣда надъ зломъ, или нѣтъ? И, если требуетъ, то почему?

Всеобщая взаимная связанность людей, дѣлающая зло единымъ и общимъ началомъ, ставитъ каждаго человѣка въ положеніе вольнаго или невольнаго соучастника зла [1] и держитъ его въ этомъ положеніи до тѣхъ поръ, пока онъ не совершитъ волевой отрывъ отъ злодѣя и не обратится къ нему во всей силѣ активно-отрицающей любви [2]. Человѣкъ, видящій эту связанность людей и обладающій живою совѣстью, всегда испытываетъ себя какъ бы присутствующимъ при томъ злѣ, о которомъ онъ знаетъ, что оно совершается или совершится. Но присутствуя при злодѣяніи, онъ не можетъ не порвать въ себѣ того «едино-воленія» и «единочувствія» со злодѣемъ, въ которомъ его обычно удерживаетъ любовь къ другимъ людямъ. Этотъ отрывъ и есть первое проявленіе родившагося праведнаго гнѣва и негодованія. При этомъ онъ не боится порвать это «единеніе» со злодѣемъ, ибо онъ видитъ и понимаетъ, что злодѣй уже порвалъ въ своей душѣ единеніе любви со своею жертвою, что онъ, осуществляя свое злодѣйство, рветъ нити этого единенія и въ душѣ своей жертвы, и въ душѣ защитника, и во всѣхъ душахъ. Поэтому поддерживать единеніе положительной любви со злодѣемъ, — противоестественно, отвратительно и гибельно; напротивъ, оторваться отъ сочувствія ему и всякаго соучастія съ нимъ, не выходя изъ предѣловъ духовнаго благожелательства — естественно, необходимо, единственно вѣрно. Но въ соучастіи остается повиненъ всякій, кто не положилъ всю свою личную силу на активное пресѣченіе злодѣянія. Всякій отвернувшійся, убоявшійся, поберегшій себя, не вмѣшавшійся, «ничего не сдѣлавшій», не воспротивившійся до конца, — несетъ на себѣ вину духовнаго соучастія; и нравственно чуткій человѣкъ знаетъ эту вину и вызываемое ею внутреннее угрызеніе, и испытываетъ его даже тогда, когда злодѣйство почему нибудь случайно не состоится («я отъ лѣни или трусости чуть чуть не сталъ соучастникомъ»...). Такому «хоронякѣ» остается только два исхода: или почувствовать презрѣніе къ самому себѣ и /с. 159/ почерпнуть въ немъ мужество для рѣшительной борьбы въ будущемъ; или же вступить на «успокоительный путь обѣленія зла [3], который и приведетъ его постепенно къ покорности, выводя его совсѣмъ изъ ряда сопротивляющихся.

Такимъ образомъ, каждое внѣшнее злодѣяніе является какъ бы испытаніемъ или пробнымъ камнемъ для всѣхъ, воспринимающихъ его: самымъ осуществленіемъ своимъ оно испытываетъ духовную зрѣлость предстоящихъ, ихъ преданность добру, ихъ силу въ добрѣ, чуткость ихъ совѣсти, ихъ любовь къ ближнему, ихъ способность мириться съ побѣдою зла и потворствовать ему. Присутствующій при злодѣяніи переживаетъ нѣкое искушеніе и соблазнъ: ибо во всякомъ злодѣяніи зло провоцируетъ всѣхъ окружающихъ, властно заставляя ихъ высказаться и обнаружиться, занять рѣшительную позицію: противъ зла или въ пользу зла. Уклониться отъ этого испытанія нельзя: ибо уклонившійся и отвернувшійся — высказывается тѣмъ самымъ въ пользу зла. Именно эта острота проблемы придаетъ каждому злодѣянію характеръ трагическій, — не для злодѣя только, но и для всѣхъ воспринимающихъ. Подавляющее большинство людей предстоитъ злодѣянію въ состояніи внутренней неготовости: ихъ собственная, лично-внутренняя борьба со зломъ незакончена и не завершена, и изъ этого неустойчиваго равновѣсія они вынуждены совершить внѣшнее волевое оказательство, рѣзко ставящее ихъ на одну сторону и нерѣдко заставляющее ихъ нести длительныя или вѣчныя послѣдствія этого поступка. Вотъ почему большинство людей оказывается растеряннымъ передъ лицомъ злодѣянія и растерянность эта бываетъ тѣмъ большею, чѣмъ дерзновеннѣе и самоувѣреннѣе злодѣй. И какіе только благовидные мотивы не приходятъ здѣсь на помощь тому, кто тянется къ «безопасной» пассивности: и «отвращеніе къ насилію»: и «жалость» къ злодѣю; и ложное смиреніе («я и самъ грѣшный человѣкъ»); и ссылка на свою «неуполномоченность»; и обязанность сохранить себя «для семьи»; и нежеланіе «стать доносчикомъ»; и мудрое правило «въ сомнѣніи воздержись»; и многое другое. И все это служитъ одной цѣли: оправдать и приукрасить свое религіозное и нравственное дезертирство. /с. 160/ Именно поэтому неутратившіе совѣсть хороняки нерѣдко чувствуютъ такую благодарность, и даже до восторга, къ тому, кто приметъ бремя искушенія на себя и избавитъ ихъ своимъ пресѣкающимъ актомъ отъ непріятной раздвоенности и послѣдующихъ угрызеній.

Все это означаетъ, что злодѣяніе не только вторгается во всѣ души дерзновеннымъ соблазномъ, призывомъ, отравой примѣра, но требуетъ отъ большинства, духовно непосильнаго для него героизма, ви́дѣнія, духовной зрѣлости и внѣшней рѣшительности. Оно отравляетъ души не только своимъ взрывомъ, но и тѣмъ ядовитымъ сознаніемъ собственнаго предательства, которое оно вызываетъ въ слабыхъ душахъ и которое само по себѣ равносильно полупобѣдѣ зла. Вотъ почему понуждающій и пресѣкающій творитъ вѣрное дѣло, драгоцѣнное для всей внутренней борьбы со зломъ во всѣхъ людяхъ; онъ какъ бы пріемлетъ тотъ мечъ великаго разсѣченія добра и зла, о которомъ говоритъ таинственное слово Евангелія («не миръ пришелъ Я принести, но мечъ» Мтѳ. X, 34-39. Мрк. XIII, 9-13. Луки XII, 51-53). Онъ героически выявляетъ противоположность добра и зла: проводитъ между ними четкую и драгоцѣнную грань; помогаетъ людямъ осознать эту грань и поддержать ее въ своемъ внутреннемъ мірѣ: спасаетъ себя и ихъ отъ вины соучастія и отъ самопрезрѣнія: удерживаетъ буйный разливъ зла и избавляетъ людей отъ непосильнаго для нихъ искушенія. Онъ утверждаетъ въ себѣ и являетъ другимъ силу добра, которая естественно ищетъ цѣльнаго бытія во внѣшнемъ поступкѣ, и, притомъ, не только созидающемъ, но и отражающемъ. И понятно, почему люди имѣя въ виду эту раздѣляющую, различающую и ограждающую функцію благой силы, обращаются умственно къ свѣтлому образу ангела и именно ангела-хранителя.

Понятно, что, если бы зло совсѣмъ не обладало агрессивною тенденціею или не изливалось во внѣшнихъ поступкахъ, то сопротивленіе ему посредствомъ физическаго пресѣченія было бы ненужно и невозможно. Именно аггрессивность зла и необходимость для него изливаться во внѣшнихъ поступкахъ дѣлаютъ необходимымъ и противонаступленіе на него. Напрасно было бы воз/с. 161/ражать противъ этого ссылкою на то, что внѣшній актъ не прибавляетъ ничего къ злопыхательству и, при наличности послѣдняго, является несущественнымъ. Хотящій зла относится къ творящему зло, какъ сдерживающіяся къ несдерживающемуся, какъ несмѣющій къ смѣющему, какъ осуждающій зло (хотя бы еще только уголкомъ своей души) къ одобряющему [4], какъ еще не утвердившійся во злѣ къ тому, кто ему предался. При прочихъ одинаковыхъ условіяхъ, виновность послѣдняго гораздо больше; зловредность же его больше при всякихъ условіяхъ. Напрасно также думать и говорить, что злое дѣйствіе вызывается именно внѣшнимъ противодѣйствіемъ; въ реальной исторической дѣйствительности дѣло обстоитъ какъ разъ обратно...

Вся исторія человѣчества состоитъ въ томъ, что въ разныя эпохи и въ разныхъ общинахъ лучшіе люди гибли, насилуемые худшими, причемъ, это продолжалось до тѣхъ поръ, пока лучшіе не рѣшались дать худшимъ планомѣрный и организованный отпоръ. Такъ всегда было и такъ всегда будетъ: радикальное зло, живущее въ человѣкѣ, торжествуетъ до тѣхъ поръ, пока не обуздывается и поскольку не сдерживается; и всюду, гдѣ эта обуздывающая и сдерживающая сила не возстаетъ въ самомъ индивидуумѣ, она должна придти и приходитъ извнѣ, отъ другихъ, въ видѣ внѣшняго сопротивленія и вызываемаго имъ страха и страданія («timore vel dolore», Бл. Августинъ). Внѣшняя чужая сила нужна человѣку для того, чтобы онъ пріучился блюсти вѣрную соціальную грань въ своемъ поведеніи, такъ, чтобы эта грань постепенно стала его собственною, изнутри поддерживаемою и добровольно признанною гранью; и тогда страхъ претворится въ уваженіе и утвердитъ въ немъ чувство долга; а страданіе побудитъ его обратиться къ себѣ и открыть источникъ его въ своемъ собственномъ несовершенствѣ. Понужденіе и пресѣченіе необходимы для того, чтобы пробудить и укрѣпить къ дефективной душѣ правосознаніе и моральное чувство, изъ коихъ каждое по своему ведетъ къ истинной нравственности или но своему ее приближаетъ.

/с. 162/ Столѣтіями и тысячелѣтіями совершается этотъ обуздывающій и перевоспитывающій процессъ, превращающій человѣкообразное животное — въ существо общественное и дисциплинированное; и чѣмъ общественнѣе и дисциплинированнѣе это животное, тѣмъ доступнѣе оно для духовной культуры и тѣмъ доступнѣе ему самому работа внутренняго самовоспитанія. Самая идея о возможности «сопротивляться посредствомъ непротивленія» даруется человѣчеству и оказывается примѣнимой тогда и постольку, когда и поскольку общій, родовой процессъ обузданія звѣря въ человѣкѣ грозою и карою («Ветхій Завѣтъ») создаетъ накопленный и осѣвшій итогъ обузданности и воспитанности, какъ бы экзистенц-минимумъ правосознанія и морали, открывающій сердца для царства любви и духа («Новый Завѣтъ»). Однако новое ученіе отнюдь не порицаетъ, не отмѣняетъ и не отвергаетъ угрозу и кару: попрежнему необходимъ и мечъ, и «Божій слуга» «въ наказаніе дѣлающему злое» (Римл. XIII, 4.) Но помимо этого пути и рядомъ съ нимъ уже установленъ новый, высшій, благодатный путь, не единственный, но главный: Божій путь, не осуждающій, но осмысливающій и освящающій прежній путь, путь «Кесаря». Именно тамъ, гдѣ звѣрь укрощенъ и діаволъ въ душѣ подавленъ, — просыпается способность, и склонность, и объективная общественная возможность воспитывать души словомъ разума и дѣломъ уступчивой любви; но гдѣ этого нѣтъ, тамъ слово падаетъ на безплодный камень и расточенная доброта попирается свирѣпыми животными (Мтѳ. VII, 6)... Тамъ попрежнему необходима гроза, посылающая страхъ и страданіе.

Эта точка зрѣнія родового, историческаго преемства обнаруживаетъ съ особенною ясностью несостоятельность тѣхъ, кто «принципіально» отрицаетъ внѣшнее понужденіе и пресѣченіе. Сторонникъ «чистаго» непротивленія, вмѣстѣ со всѣмъ остальнымъ человѣчествомъ, пользуется плодами всей предшествующей борьбы со зломъ: всею своею жизнью, безопасностью, возможностью трудиться и творить — онъ обязанъ усиліямъ, подвигамъ и страданіямъ тѣхъ, кто до него, изъ поколѣнія въ поколѣніе обуздывалъ звѣря въ человѣкѣ и воспитывалъ въ немъ животное, а также тѣхъ, кто нынѣ продолжаетъ это дѣло. Именно благодаря тому, /с. 163/ что находились люди, добровольно принимавшіе на себя бремя активной борьбы со злодѣями, эту, можетъ быть, тягчайшую разновидность мірового бремени, — всѣмъ остальнымъ людямъ открывалась возможность мирно трудиться, духовно творить и нравственно совершенствоваться. Огражденные и обезпеченные отъ злодѣевъ, окруженные незлодѣями, они оказывались въ значительной степени освобожденными отъ напряженій отрицательной любви [5] и свободно могли предаваться, въ мѣру своей нравственной потребности, благамъ высшаго безкорыстія, любовной уступчивости и личнаго непротивленія. И вотъ, сторонники «чистаго» непротивленія, пользуясь этими благами вѣкового дуба, но не усматривая того, что источникъ этихъ благъ именно въ немъ, стали отдавать всю свою «добродѣтель» и свои досуги на то, чтобы подрыть его корни и повалить его. Началось осужденіе благодѣтелей, порицаніе собственныхъ защитниковъ; раздалась проповѣдь противъ самой необходимости нести міровое бремя пресѣченія зла; полились доказательства того, что это бремя — мнимое, что зла нѣтъ, что сами понуждающіе и пресѣкающіе суть настоящіе и единственные злодѣи. И при этомъ всѣ блага огражденія продолжали даваться поносимыми благодѣтелями и продолжали приниматься поносящими «праведниками». И, если ограждающіе, неся свое бремя, принимали на себя вину, то эта вина, по всей справедливости, ложилась и на огражденныхъ: ибо огражденные пользовались всѣми, проистекающими отсюда, благами, и не могли ими не пользоваться, и фактически принимали ихъ: но только дѣлали видъ, что это не блага, что они имъ не нужны, что они ими не пользуются, и что они, при всей этой фальши и неблагодарности, во всемъ своемъ горделивомъ лицемѣріи и моральномъ ханжествѣ, соблюдаютъ нравственную чистоту, «любовность» и «непротивленіе»... И продолжали взрывать подъ собою и подо всѣми пороховой погребъ зла.

Всѣ эти разъясненія окончательно устанавливаютъ не только необходимость внѣшняго понужденія и пресѣченія, но и ихъ сравнительное значеніе въ общей системѣ борьбы со зломъ.

/с. 164/ Это значеніе есть чисто отрицательное. Наивно было бы думать, что внѣшнее воздѣйствіе на человѣка, исходящее отъ другихъ и механически направленное на его тѣлесный составъ, — можетъ замѣнить собою внутреннее, органическое воспитаніе въ духѣ и любви. Посредствомъ внѣшняго понужденія и пресѣченія невозможно сдѣлать человѣка добрымъ или принудить его къ добрымъ дѣламъ (это было бы, самое большее, видимость добрыхъ дѣлъ...); на этомъ пути нельзя погасить зло, живущее въ душѣ, нельзя перевоспитать человѣка или облагородить его чувство и волю: эти мѣры ведутъ не къ умноженію добра, а къ уменьшенію числа злодѣяній; онѣ отрицательно подготовляютъ разрѣшеніе главнаго заданія, но именно постольку онѣ являются безусловно необходимыми.

Внѣшнее понужденіе и пресѣченіе имѣютъ троякую цѣль.

Во первыхъ, недопустить, чтобы данный человѣкъ совершилъ данное злодѣяніе: остановить эту злую волю въ ея зломъ направленіи; отрезвить ее внѣшней помѣхой и отпоромъ: показать ей, что запретность запрещеннаго поддерживается не только мотивами совѣсти и правосознанія, но и внѣшнею силою, то ставящею препятствіе злодѣю, то настигающею его суровыми послѣдствіями: и, наконецъ, — лишеніемъ свободы и причиненіемъ ему душевныхъ непріятностей и страданій побудить его обратиться къ само-осознанію, само-понужденію и само-перевоспитанію. Для души, въ корнѣ благородной, но страстной и падшей, можетъ быть достаточно перваго проблеска внѣшняго пресѣченія, для того, чтобы установить равновѣсіе и самообладаніе. Напротивъ, душа, въ корнѣ извращенная и ожесточенная можетъ не отозваться, въ своей одержимости, ни на какія внѣшнія и внутреннія воздѣйствія и найти свой конецъ въ смертной казни.

Второю задачей является огражденіе всѣхъ другихъ людей отъ злодѣянія и его отравляющаго воздѣйствія, — отъ того душевно-духовнаго ожога, примѣра, искушенія, соблазна, призыва, которой оно несетъ въ себѣ и съ собою; и, далѣе, — избавленіе другихъ отъ опасности, отъ того страха за свою жизнь, за свободу, за права, за свой трудъ, за свое /с. 165/ творчество, за свою семью, который вызываетъ въ людяхъ взаимное недовѣріе, настороженность, отчужденіе, враждебность, ненависть и ожесточеніе (bellum omnium contra omnes). Ожидать отовсюду нападенія и злодѣйства — значитъ подозрѣвать всѣхъ, видѣть всюду враговъ, готовиться къ отпору и гибели, и готовить гибель другимъ. И, если въ огражденіи прежде всего и безусловно нуждаются малолѣтніе, слабые, больные и беззащитные, то и для всѣхъ остальныхъ людей отпадаетъ возможность духовнаго творчества и совершенствованія при наличности ожесточенной борьбы всѣхъ противъ всѣхъ.

Третья задача состоитъ въ томъ, чтобы удержать отъ пути злодѣйства всѣхъ людей, способныхъ соблазниться или увлечься имъ: примѣръ понуждаемаго и пресѣкаемаго злодѣя учитъ воздержанію всѣхъ, слабыхъ въ добрѣ и колеблющихся. Внѣшній стимулъ закрѣпляетъ и усиливаетъ неувѣренное дѣйствіе внутреннихъ мотивовъ и въ полномъ смыслѣ слова идетъ на помощь человѣку въ его внутренней борьбѣ съ самимъ собою. Правовая угроза отпоромъ или тягостными послѣдствіями, сама по себѣ, конечно не единитъ людей, но она, уменьшаетъ и ослабляетъ силу взаимнаго отталкиванія, взаимной аггрессивности, того центробѣжнаго разброда и развала, при господствѣ котораго, совмѣстная жизнь людей становится адомъ. Поддержаніе внѣшняго общественно-правового порядка, само по себѣ, не вызываетъ въ душахъ расцвѣта, христіанской любви, но оно устанавливаетъ въ человѣческомъ общеніи тотъ внѣшній ритмъ миролюбія, терпимости и корректности, который неизбѣжно, хотя и незамѣтно передается и въ души людей; внѣшній правопорядокъ воспитываетъ людей такъ, какъ это дѣлаетъ воинская выправка, дисциплина и отданіе чести: слагаются и крѣпнутъ навыки самообладанія, координаціи и солидарнаго дѣйствія. Дисциплинируя людей, внѣшній правопорядокъ создаетъ психическую атмосферу взаимнаго признанія, уваженія, сговора, и, даже, общее, незримо разлитое въ душахъ, настроеніе довѣрія и дружелюбія. Конечно, это настроеніе имѣетъ свой минимумъ и свой максимумъ; и при наличности минимальнаго уровня — ему, конечно, далеко еще до настоящаго дѣла любви. И, /с. 166/ тѣмъ не менѣе, этимъ расчищаются пути къ возможности единенія; создается почва для взаимнаго благоволенія; и самое злопыхательство, не имѣя возможности излиться въ злодѣяніе, бываетъ вынуждено искать себѣ иныхъ исходовъ и внутренно перегораетъ въ обращенности на свои собственныя страданія.

Такова единая отрицательная задача понужденія и пресѣченія: отрѣзать пути къ злодѣйству, оставляя открытымъ путь единенія. Это далеко еще не созданіе рая; но это есть исключеніе ада и поддержаніе внѣшняго чистилища для дальнѣйшаго внутренняго дѣланія. Это еще не самое движеніе вверхъ, въ гору; но какъ бы прокладка горнаго шоссе. Это еще не самое леченіе недуга зла; но какъ бы изоляція очага, карантинъ и борьба превентивными мѣрами. Это еще не самая жизнь въ обновленномъ домѣ, жизнь здоровая и творческая; но лишь необходимая дезинфекція зараженнаго дома. Осуществляющій эту борьбу служитъ именно дѣлу духа и любви; но служеніе его отрицательное и подготовительное. И это служеніе совсѣмъ не сводится къ употребленію внѣшней, физической силы; но состоитъ въ созданіи увѣренной перспективы ея примѣненія. Понужденіе и пресѣченіе поставлены на должную высоту не тамъ, гдѣ они въ непрерывномъ ходу, но тамъ, гдѣ возможность ихъ всегда на лицо, а необходимость ихъ примѣненія не наступаетъ. Ибо задача ихъ не въ томъ, чтобы наполнять тюрьмы и казнить; а въ томъ, чтобы помочь выработкѣ, установленію и поддержанію внутреннихъ, мотивирующихъ силъ правосознанія. Эта задача окончательно разрѣшена не тогда, когда злодѣй уловленъ и казненъ; но когда не оказывается злодѣевъ, подлежащихъ уловленію и казненію: и вотъ, именно это то и означаетъ, что правосознаніе окрѣпло и что духовное призваніе правовой силы осуществлено [6].

Теперь уже ясно, что только признаніе этихъ способовъ борьбы можетъ дать началу добра всю полноту необходимаго вооруженія. Нелѣпо думать, что внѣшнее понужденіе и пресѣченіе суть единственные или главные способы сопротивленія злу [7], — т. е, что зло побѣждено, какъ только оно спря/с. 167/талось и притаилось. Но столь же нелѣпо думать, что понужденіе и пресѣченіе суть злодѣйскіе или недопустимые способы борьбы [8], — т. е. что зло неприкосновенно, какъ только оно дерзнуло излиться во внѣшній поступокъ. Внѣшняя, физическая борьба со злодѣемъ не должна быть противодуховна, ибо цѣль ея въ духовномъ воспитаніи; и потому она должна проистекать изъ воли къ духу [9]. И, точно также, эта борьба не должна быть противолюбовна, ибо цѣль ея въ проложеніи путей ко взаимному пріятію и единенію людей; и потому она должна проистекать изъ вѣрной любви къ Богу и людямъ, и изъ благожелательства къ самому злодѣю [10]. Духъ и любовь, съ одной стороны, и внѣшнее понужденіе и пресѣченіе, съ другой стороны, совсѣмъ не стоятъ принципіально въ отношеніи взаимнаго исключенія. Нельзя воспитывать людей, не отправляясь изъ духа и любви, и не обращаясь къ духу и любви; но именно настоящій воспитатель долженъ умѣть, не только уговаривать, но, когда надо, — уговаривать заставляя, и, когда необходимо, — заставлять не уговаривая; и перспективу этой возможности, и даже неизбѣжности, онъ долженъ, когда надо, поставлять передъ умственнымъ окомъ воспитываемаго.

Эта перспектива физическаго понужденія и пресѣченія имѣетъ какъ бы три плана, или три возможности, предстоящіе тому, кто призванъ къ нему въ своемъ предметномъ служеніи; эти возможности опредѣляются душевнымъ состояніемъ одержимаго зломъ человѣка.

Такъ, во первыхъ, человѣкъ, впавшій въ состояніе противодуховности и противолюбовности, можетъ обнаруживать склонность и способность къ злодѣйству. Необходимость сопротивленія злу въ чужой душѣ этимъ уже дана, но весь аппаратъ мѣропріятій выдвигается въ извѣстной духовной послѣдовательности: начиная отъ призыва словомъ и дѣломъ къ очевидности и любви, — и кончая готовностью обратиться къ физическому понужденію и пресѣченію; эта /с. 168/ готовность выдвигается здѣсь лишь съ видѣ угрожающей санкціи.

Во вторыхъ, человѣкъ, захваченный зломъ, можетъ покуситься на реальное злодѣяніе, или даже осуществить его, и, притомъ, можетъ быть, неоднократно, обнаруживая злую волю не считаться съ духовнымъ понужденіемъ, а, можетъ быть и съ физическимъ пресѣченіемъ. Во всѣхъ подобныхъ случаяхъ необходимо въ первую очередь физическое пресѣченіе; въ дальнѣйшемъ — дѣломъ государственнаго суда явится: квалифицировать правосознаніе преступника въ моментъ злодѣянія (виновность) и въ моментъ суда (наказуемость), и, слѣдовательно, рѣшить вопросъ о томъ, необходимо ли и въ какой мѣрѣ необходимо физическое понужденіе; церковь, исправительныя учрежденія и общественное мнѣніе должны будутъ принять на себя бремя духовнаго перевоспитанія.

Наконецъ, въ третьихъ, одержимый зломъ, человѣкъ можетъ обнаружить прямую неспособность воздерживаться отъ злодѣяній: таковъ абсолютный злодѣй, который пожизненно не можетъ не злодѣйствовать, и передъ извращенною волею котораго безсильны всѣ мѣры человѣческаго воздѣйствія. Передъ лицомъ такого урода — духовное воспитаніе и физическое понужденіе могутъ отпасть, какъ безсильныя и безнадежныя; и тогда все сведется къ физическому пресѣченію, которое, въ своемъ чистомъ видѣ, можетъ принять форму смертной казни. —

Такъ надлежитъ представлять себѣ организацію внѣшне-понудительной борьбы со зломъ въ условіяхъ мирнаго правопорядка и государственнаго равновѣсія. Совсѣмъ иначе можетъ сложиться эта борьба въ условіяхъ революціонныхъ потрясеній, гражданскихъ и международныхъ войнъ: въ этихъ условіяхъ необходимость оборонять родину, вѣру и святыни ставитъ человѣка въ положеніе не воспитателя, а воина; его призваніемъ является не пробужденіе очевидности и любви въ душѣ нападающаго, не размягченіе его ожесточенности и не облагороженіе его намѣреній: нѣтъ, онъ призванъ физически остановить и пресѣчь, онъ долженъ принудительно положить конецъ напору: необходима гроза, сѣющая страхъ, страданіе и смерть. Необходи/с. 169/мость рѣшительнаго внѣшняго воздѣйствія вызывается здѣсь сосредоточеніемъ всѣхъ, обостряющихъ борьбу и запирающихъ другіе выходы условій [11]: буйная аггрессивность возставшаго; невозможность терять время; необходимость овладѣть пространствомъ: неопредѣленно-обширный объектъ воздѣйствія: неудобоуговоримость одержимаго врага: невозможность предать обороняемую драгоцѣнность, — все это можетъ какъ бы погасить на время всѣ положительныя задачи борьбы со зломъ и временно отклонить какъ несостоятельныя, всѣ духовно-любовные пути воздѣйствія. Физическое пресѣченіе выступаетъ тогда во всемъ своемъ безжалостномъ и суровомъ видѣ, ведя наступленіе на нападающаго и оставляя для начала положительной любви сравнительно лишь самое небольшое поле дѣйствія (акты личнаго состраданія и пощады: законы о раненыхъ, больныхъ и плѣнныхъ).

Опасность такого обособленія и исключительнаго дѣйствія физической силы — самоочевидна. Увлекая и ожесточая человѣческія души, пресѣченіе начинаетъ терять подъ собою настоящую духовную почву; оно незамѣтно начинаетъ переоцѣниваться самими пресѣкающими и пріобрѣтаетъ въ ихъ глазахъ значеніе главнаго, самодовлѣющаго, обычнаго и чуть ли не исключительнаго средства борьбы со зломъ: оно какъ бы выходитъ изъ общей лѣстницы средствъ [12] и начинаетъ считаться самой подлинной и настоящей «борьбою по преимуществу», повреждая и души поборающихъ, и души побораемыхъ и души присутствующихъ при борьбѣ. Необходима большая сила видѣнія, мудрости и воли для того, чтобы вовремя положить конецъ преобладанію этого способа борьбы, найти вѣрную мѣру для дѣйствія меча и приступить къ дѣйственному цѣленію состоявшихся духовныхъ разрывовъ — силою положительной любви (начиная отъ политической амнистіи и заключенія мира, и кончая всенароднымъ покаяніемъ и обрѣтеніемъ новой справедливости).

Не надо быть сентиментальнымъ человѣкомъ для того, чтобы испытывать эти періоды самодовлѣющаго пресѣченія, /с. 170/ эти эпохи меча и крови, съ ихъ ожесточеніемъ, съ ихъ страданіями, съ жертвеннымъ самозакланіемъ лучшихъ людей и духовнымъ утомленіемъ и оскудѣніемъ уцѣлѣвшихъ, — какъ бремя и проклятіе въ земной жизни человѣчества. Но надо быть и сентиментальнымъ, и неумнымъ человѣкомъ для того, чтобы, изъ отвращенія къ этимъ тягостнымъ періодамъ, проклясть мечъ, какъ таковой, и отвергнуть всякое пресѣченіе. Пока въ человѣческой душѣ живетъ зло, мечъ будетъ необходимъ для пресѣченія его внѣшняго дѣйствія, — мечъ, сильный и въ своей неизвлеченности, и въ своемъ пресѣкающемъ ударѣ. Но никогда мечъ не будетъ ни созидающимъ, ни послѣднимъ, ни глубочайшимъ проявленіемъ борьбы. Мечъ служитъ внѣшней борьбѣ, но во имя духа; и потому, пока въ человѣкѣ жива духовность, призваніе меча будетъ состоять въ томъ, чтобы его борьба была религіозно-осмысленна и духовно чиста.

Послѣ всего разъясненнаго и высказаннаго, остается еще установить это призваніе меча.

Примѣчанія:
[1] См. главу семнадцатую.
[2] См. главу шестнадцатую.
[3] См. главу вторую.
[4] См. главу вторую.
[5] См. главу шестнадцатую.
[6] См. главу пятую.
[7] См. главы шестую и седьмую.
[8] См. главу тринадцатую.
[9] См. главы седьмую, восьмую, одиннадцатую и тринадцатую.
[10] См. главы шестую, четырнадцатую, пятнадцатую и шестнадцатую.
[11] См. главу тринадцатую.
[12] См. главы четвертую, пятую, тринадцатую и восемнадцатую.

Источникъ: И. Ильинъ. О сопротивленіи злу силою. — Берлинъ: Типографія Об-ва «Presse», 1925. — С. 156-170.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.