Церковный календарь
Новости


2018-11-14 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 39-я (1922)
2018-11-14 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 38-я (1922)
2018-11-14 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Бесѣда (2-я) въ день Срѣтенія Господня (1883)
2018-11-14 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Бесѣда (1-я) въ день Срѣтенія Господня (1883)
2018-11-14 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Евангеліе въ церкви (1975)
2018-11-14 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Новый храмъ въ Бруклинѣ (1975)
2018-11-14 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 4-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-14 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 3-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Отвѣтъ (1-й) архіеп. Іоанну Шаховскому (1996)
2018-11-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Неправильный отвѣтъ (1996)
2018-11-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 37-я (1922)
2018-11-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 36-я (1922)
2018-11-13 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово въ день Богоявленія (1883)
2018-11-13 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово въ навечеріе Новаго года (1883)
2018-11-13 / russportal
"Книга Правилъ". Правила св. Кирилла, архіеп. Александрійскаго (1974)
2018-11-13 / russportal
"Книга Правилъ". Правила Ѳеофила, архіеп. Александрійскаго (1974)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - четвергъ, 15 ноября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 7.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

И. А. Ильинъ († 1954 г.)

Иванъ Александровичъ Ильинъ (1883-1954), знаменитый русскій философъ, писатель и публицистъ, сторонникъ Бѣлаго движенія и послѣдовательный критикъ коммунистической власти въ Россіи, идеологъ Русскаго Обще-Воинскаго Союза (РОВС). Родился 28 марта (10 апрѣля) въ Москвѣ, въ религіозной дворянской семьѣ. Окончилъ Московскій университетъ по юридическому и историко-философскому факультету (1912). Приватъ-доцентъ (1909) и профессоръ философіи (1918-1922) Московскаго университета. Въ силу своихъ православно-монархическихъ убѣжденій не принялъ февральскую революцію и категорически отвергъ октябрьскій переворотъ, ставъ активнымъ противникомъ большевицкаго режима. По подозрѣнію въ антиправительственной дѣятельности И. А. Ильина шесть разъ арестовывали. Послѣ послѣдняго, шестого, ареста онъ съ группой ученыхъ, философовъ и литераторовъ въ 1922 г. былъ высланъ изъ совѣтской Россіи въ Германію. Съ 1922 по 1938 гг. проживалъ въ Берлинѣ. Профессоръ Русскаго научнаго института въ Берлинѣ (1922-1934). Редакторъ-издатель журнала «Русскій колоколъ» (1927-1930). Съ 1938 г. до смерти въ 1954 г. проживалъ въ Швейцаріи. Авторъ болѣе 40 книгъ и 300 статей на русскомъ и нѣмецкомъ языкахъ. Нѣкоторые свои труды И. А. Ильинъ публиковалъ подъ псевдонимами: Н. Ивановъ, Н. Костомаровъ, И. Л. Юстусъ, Иверъ, С. П., Старый Политикъ, К. П., Ослябя, Пересвѣтъ, Помѣщикъ, д-ръ Альфредъ Нормани, Юліусъ Швейкертъ. Въ теченіе всего зарубежнаго періода жизни И. А. Ильинъ былъ вѣрнымъ чадомъ РПЦЗ. Имѣлъ тѣсныя и добрыя отношенія съ митрополитами Антоніемъ (Храповицкимъ) и Анастасіемъ (Грибановскимъ), архим. Константиномъ (Зайцевымъ), проф. И. М. Андреевымъ. Скончался 8 (21) декабря 1954 г. въ Цюрихѣ, былъ отпѣтъ въ Русской Зарубежной Церкви и похороненъ на кладбищѣ въ Цолликонѣ (Швейцарія). Осенью 2005 г. останки И. А. Ильина были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. А. Ильина

И. А. Ильинъ († 1954 г.)
ПУТЬ ДУХОВНАГО ОБНОВЛЕНІЯ.
(Изд. 2-е. Мюнхенъ: Типографія Обители преп. Іова Почаевскаго, 1962).

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
О СОВѢСТИ.

«Возможно ли, чтобы великая душа не имѣла совѣсти, — самаго существа всѣхъ дѣйствительныхъ душъ, великихъ и малыхъ?» (Карлейль).

3. Вѣрный путь.

Эти критическія указанія даютъ намъ возможность формулировать тѣ положительныя требованія, безъ соблюденія которыхъ совѣстный актъ не можетъ состояться во всей своей силѣ и свободѣ.

Итакъ, совѣстный актъ осуществляется не въ порядкѣ разсудочнаго умничанія, сужденій, разсужденій, выводовъ, доказательствъ и т. под., но въ порядкѣ ирраціональнаго сосредоточенія души. Онъ не нуждается ни въ какихъ теоретическихъ «построеніяхъ», метафизическихъ или эмпирическихъ обобщеніяхъ и т. под. Все это не содѣйствуетъ его наступленію, а мѣшаетъ ему. Тотъ, кто хочетъ пережить совѣстный актъ во всей его силѣ и свободѣ, тотъ долженъ въ особенности отказаться отъ всякаго сознательнаго взвѣшиванія различныхъ доводовъ «за» и «противъ», отъ умственнаго разсмотрѣнія пользъ, нуждъ и цѣлесообразностей, отъ попытокъ предусмотрѣть возможныя послѣдствія того или иного поступка и т. д. Все это необходимо въ политикѣ, медицинѣ, торговлѣ и другихъ жизненно-практическихъ сферахъ; но для осуществленія совѣстнаго акта необходимо прежде всего освободить горизонтъ своей души отъ бремени этого условнаго, относительнаго и предположительнаго матеріала. Все это остается въ предѣлахъ личнаго знанія и субъективнаго мнѣнія; во все это можетъ быть вложено много житейскаго опыта, ума и интуиціи, но для совѣстнаго акта необходимо оставить все это въ сторонѣ, извлечь себя изъ всего этого и уйти въ глубину ирраціональнаго чувствованія... Конечно, въ видѣ исключенія, можетъ случиться и такъ, что совѣстный актъ состоится вопреки всему этому умствованію, прорвется черезъ всѣ эти интеллектуальныя баррикады «соображеній», «комбинацій», «конструкцій» и доказывающихъ усилій, и смоетъ ихъ своимъ чистымъ и могучимъ токомъ. Но разсчитывать на это нельзя и не слѣдуетъ.

Это требованіе «свободнаго горизонта души» относится не только къ умственно-разсудочнымъ соображеніямъ, но и къ воображенію, особенно постольку, поскольку оно приводится въ движеніе и руководится личнымъ интересомъ и личными склонностями даннаго человѣка. Мечтая и опасаясь, вожделѣя и отвращаясь, человѣкъ почти всегда склоненъ предвос/с. 99/хищать воображеніемъ — то желанное, какъ бы зазывая и подкупая самъ себя, то нежеланное, какъ бы отталкиваясь отъ него и застращивая себя имъ. Эти желанные образы и отвратигельныя фантазіи повисаютъ на душѣ цѣлыми гирляндами, то помогая, то мѣшая всякому доказательству, окрашивая эмоціонально и фантастически умственный процессъ и загромождая горизонтъ души не менѣе если не болѣе умственныхъ соображеній. Въ этомъ отношеніи Маркъ Аврелій былъ правъ и мудръ, когда писалъ: «устрани воображеніе, останови влеченіе, подави свои склонности: предоставь Руководящему Началу господствовать надъ тобою» («Наединѣ съ собою» (IX, 7).

Третье требованіе состоитъ въ томъ, чтобы человѣкъ, подготовляющій себя къ совѣстному акту, не выдвигалъ готовыхъ вопросительныхъ формулъ, въ которыхъ бываетъ предусмотрѣна какая-нибудь дилемма («или — , или — ...»). Напримѣръ: «что мнѣ въ этомъ случаѣ — говорить или промолчать?»; «идти ли мнѣ добровольцемъ на войну, обрекая мою семью голоду и холоду, или посвятить себя своей семьѣ и оставить родину на произволъ судьбы»; или еще: «если я брошусь въ воду спасать этого утопающаго, то я пожалуй, чего добраго, простужусь?» и т. д. Всѣ такіе вопросы (и имъ подобные) — ошибочны и безцѣльны. Они могутъ только помѣшать осуществленію совѣстнаго акта, и притомъ потому, что они замыкаютъ его силу и свободу въ произвольныя, выдуманныя, искусственныя границы. Объемъ человѣческаго ума и опыта — узокъ и ограниченъ; а творческая сила совѣсти велика и непредусмотрима. Не слѣдуетъ ставить генію, — а совѣсть есть именно начало нравственной геніальности въ человѣкѣ, — узкіе, маленькіе, глупые вопросы: онъ на нихъ не можетъ и не обязанъ отвѣчать; и если не отвѣтитъ, то будетъ правъ. Всѣ эти вопросы вращаются какъ бы въ двухъ измѣреніяхъ и не предвидятъ возможностей третьяго измѣренія; а генію видны именно эти, какъ бы «сверхсмѣтныя» возможности... Люди вообще должны понять и усвоить, что искусство ставить вѣрные вопросы нисколько не менѣе искусства давать вѣрные отвѣты; ибо есть множество дурныхъ, ложныхъ вопросовъ, на которые вообще нельзя и не слѣдуетъ отвѣчать: всѣ отвѣты на нихъ могутъ быть только дурными и ложными. Напр., не слѣдуетъ спрашивать: «въ какой части тѣла находится душа человѣка?» — потому что она не находится ни въ какой части тѣла, ибо она вообще непротяженна и непространственна и т. под. Къ сожалѣнію, повседневная человѣческая жизнь изобилуетъ такими ложными вопросами, которые нерѣдко переносятся и въ публицистику, и въ философію, и въ науку.

Возможно, конечно, что совѣстный актъ осуществится несмотря на такой дурной вопросъ и прорвется сквозь эту нелѣпую преграду, но тогда вопрошающій человѣкъ увидитъ внезапно, что все его вопрошаніе опрокинуто и отвергнуто и что онъ самъ попалъ въ великое смущеніе и затрудненіе; и тѣмъ труднѣе будетъ ему вѣрно воспринятъ и постигнуть отвѣтъ совѣсти, /с. 100/ чѣмъ больше вѣса и значенія онъ, по своей наивности, придавалъ съ самаго начала своему дурному вопросу. Однако возможенъ и худшій исходъ, а именно: человѣкъ, насильственно и упорно нажимающій на свое совѣстное вдохновеніе, — а совѣстный актъ есть именно актъ нравственнаго вдохновенія, — пресѣчетъ и обезсилитъ его, не дастъ ему состояться и не получитъ никакого отвѣта. И тогда наступитъ описанная уже классическая опасность — произвольнаго искаженія или субъективистической подмѣны совѣстнаго показанія.

Четвертое требованіе состоитъ въ томъ, чтобы человѣкъ, вопрошающій свою совѣсть, обращался къ ней не въ качествѣ изслѣдователя, а въ качествѣ дѣятеля. Испытаніе совѣстнаго акта не должно исходить изъ отвлеченной любознательности, желающей установить нѣкую теоретическую истину, или (еще хуже) изъ празднаго любопытства, желающаго производить ни къ чему не обязывающія наблюденія. Конечно, указанія и содержанія, даруемыя совѣстнымъ актомъ, могутъ быть впослѣдствіи теоретически продуманы, формулированы и теоретизированы; мало того — вообще невозможно написать этику, т. е. изслѣдованіе о добрѣ и злѣ, безъ живого, творческаго акта совѣсти, ибо при отсутствіи его, человѣкъ лишается основного: самостоятельнаго и непосредственнаго нравственнаго опыта. И тѣмъ не менѣе, человѣкъ, приближающійся внутренно къ акту совѣсти, какъ бы къ нѣкоему алтарю, не долженъ дѣлать это въ качествѣ теоретическаго изслѣдователя или философа, и не долженъ вопрошать о какомъ-то отвлеченно-теоретическомъ жизненномъ случаѣ. Если онъ это дѣлаетъ, то онъ превращаетъ себя въ нѣкотораго отвлеченнаго субъекта познанія, а самъ онъ, какъ живой человѣкъ со всей его настоящей сердечной глубиной, онъ самъ, какъ цѣлостная личность — остается гдѣ-то въ сторонѣ, и въ переживаніи совѣстнаго акта не участвуетъ. Это значитъ, что онъ не живетъ совѣстью, а какъ бы подсматриваетъ за нею; что онъ ограждается отъ нея, какъ бы прячется въ щель, для того, чтобы оттуда «спровоцировать» ее, отнюдь не отдаваясь ей, отнюдь не вводя въ это событіе всего себя, не бросаясь въ него героически, цѣликомъ. А вслѣдствіе этого возникаетъ опасность, что совѣстный актъ совсѣмъ не состоится и что вмѣсто этого «изслѣдователь», сидя въ своей засадѣ, придумаетъ болѣе или менѣе подходящій или правдоподобный (probabile) отвѣтъ — вмѣсто совѣсти и какъ бы отъ ея лица; о затѣмъ онъ приметъ этотъ отвѣтъ за совѣстное указаніе и увѣритъ другихъ въ томъ, что такъ и было на самомъ дѣлѣ. Въ результатѣ совершится подмѣна совѣстнаго акта: содержанія его окажутся не подлинными, а выдуманными; человѣкъ совершитъ самообманъ и въ дѣйствительности не познáетъ ничего.

Дѣло въ томъ, что совѣстный актъ есть состояніе вдохновенное и цѣлостное. Онъ не можетъ состояться во всей своей полнотѣ при расщепленіи души, или при ка/с. 101/какихъ-нибудь «резерваціяхъ» (оговоркахъ, обходахъ, исключеніяхъ и т. п.). Всякое «постольку-поскольку» вредитъ дѣлу. Но больше всего вредитъ и затрудняетъ — теоретическій «отводъ» своей собственной личности. Напротивъ, вопрошающій свою совѣсть долженъ самъ предстать передъ ней во всей своей цѣльности; онъ долженъ идти не отъ выдумки, а отправляться отъ самого себя, вводя въ дѣло себя самого и притомъ цѣликомъ; онъ долженъ спрашивать не про другого и не для другого, а про себя и для себя; и не «теоретически», чтобы вывѣдать и узнать, а практически, чтобы такъ рѣшить и сдѣлать. Совѣсть не Пиѳія, дающая совѣты другимъ людямъ; и не теоретическій справочникъ, вродѣ таблицы умноженія или таблицы логариѳмовъ, который примѣнимъ и къ жизни, и къ выдумкѣ. Человѣкъ долженъ обращаться къ совѣсти съ вопросами своей личной жизни и дѣятельности; и притомъ не для знанія, а для дѣланія. Онъ долженъ собрать себя, сосредоточиться и отдаться цѣликомъ этому вопросу: «что мнѣ сдѣлать?»... такъ долженъ начинаться его вопросъ. И спрашивать онъ долженъ, какъ уже сказано, не о «самомъ полезномъ», или самомъ цѣлесообразномъ, или удобномъ, или выгодномъ, или здоровомъ, или умномъ, или успокоительномъ, или легкомъ, или пріятномъ и т. д. и т. д., но о нравственно-лучшемъ. Христіанину будетъ легче всего понять, если сказать: о «христіански-лучшемъ», или о томъ, что Христосъ-Спаситель совершилъ бы Самъ; или за что Онъ одобрилъ бы другого; или о томъ, что слѣдовало бы сдѣлать по Его слову, для Его славы, ради Него... [1]

Итакъ вопросъ, обращаемый къ совѣсти, долженъ былъ бы звучать приблизительно такъ: «что мнѣ сдѣлать, чтобы совершить нравственно лучшее?»...

Этотъ основной вопросъ не долженъ подразумѣвать никакого житейски готоваго исхода и не долженъ предвосхищать никакого отвѣта. И все же онъ можетъ ставиться въ двухъ различныхъ значеніяхъ и толковаться на двое, а именно; во-первыхъ, можно имѣть въ виду опредѣленное, конкретное жизненное положеніе, въ которомъ я нахожусь въ данный моментъ — передъ лицомъ этихъ обстоятельствъ, этихъ людей, этой необходимости дѣйствовать; во-вторыхъ, можно имѣть въ виду общую и основную линію моей жизни и моего поведенія. Что же вѣрнѣе и предпочтительнѣе?

Первая форма вопроса заслуживаетъ предпочтенія въ силу цѣлаго ряда основаній.

/с. 102/ Надо признать, что область совѣстнаго опыта вообще совсѣмъ не такъ просто и легко доступна для насъ, людей, въ нравственномъ отношеніи неустойчивыхъ и часто даже безпомощныхъ; поэтому намъ не слѣдуетъ браться за самое сложное и трудное, требующее великой духовной мудрости, огромнаго горизонта и долгаго нравственнаго дыханія. Надо идти къ великому отъ малаго; къ трудному отъ легкаго; къ общему отъ частнаго; къ силѣ — отъ слабости. Между тѣмъ вторая постановка вопроса о всей жизни и объ ея основной линіи является весьма радикальной и трудной; она предполагаетъ въ вопрошающемъ человѣкѣ большую внутреннюю свободу, силу характера и, главное, большое и опытно укрѣпленное искусство въ обхожденіи съ совѣстью. Но даже и при наличности всѣхъ этихъ условій остается опасность, что человѣкъ не сумѣетъ вѣрно внять указаніямъ совѣсти и впадетъ въ теоретическое доктринерство, въ отвлеченныя выдумки, въ чисто утопическія требованія и построенія. Отсюда-то и родятся всѣ эти мечтательныя, преувеличенно-требовательныя, утопическія построенія, въ которыхъ нежизненность сочетается съ непримиримостью, а образующаяся между жизнью и доктриною пропасть заполняется (въ зависимости отъ личнаго темперамента) сентиментальными или свирѣпыми словами. Напротивъ, первая формула вопроса, направленная на исходъ изъ моего конкретнаго жизненнаго положенія, начинаетъ именно съ малаго, легкаго, частнаго и слабаго; она ограничивается скромными предѣлами личнаго жизненнаго случая; она является по силамъ для начинающаго, а мы всѣ, увы, все еще остаемся начинающими въ сферѣ совѣстнаго опыта; опасность же празднаго теоретизированія отпадаетъ здѣсь совсѣмъ.

На свѣтѣ есть не мало моральныхъ философовъ, которые съ этой опасностью не справились; и не только въ томъ смыслѣ, что они желали получить отвѣтъ о всей своей жизни сразу, но и въ томъ, что они этотъ якобы полученный отвѣтъ стремились отнести ко всѣмъ людямъ и строили нежизненную утопію.

Такова напр. судьба графа Л. Н. Толстого. Онъ является несомнѣнно однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ носителей совѣстнаго акта въ 19 вѣкѣ. И тѣмъ не менѣе можно съ увѣренностью сказать, что если бы онъ держался въ предѣлахъ личнаго и единоличнаго, а не теоретизировалъ бы объ «общемъ» и о великихъ рецептахъ спасенія всѣхъ людей отъ всѣхъ золъ и пороковъ, то онъ не пришелъ бы къ той парадоксальной, нежизненной и противокультурной доктринѣ, которая называется «толстовствомъ»; ограничиваясь личнымъ самосовершенствованіемъ, не выступая въ качествѣ пророка и всеобщаго обличителя, онъ былъ бы цѣленъ въ своемъ совѣстномъ актѣ: онъ бы сталъ больше дѣйствовать и поступать, и меньше проповѣдывать и обличать; онъ достигъ бы бóльшаго, а требовалъ бы меньшаго; и наконецъ, онъ понялъ бы, что эти общеутвердительныя и /с. 103/ общеотрицательныя сужденія («всѣ люди должны дѣлать то-то, никто изъ людей не долженъ дѣлать того-то»), въ которыхъ выражалась его доктрина, шли не отъ совѣсти, а отъ его собственнаго разсудка.

Несомнѣнно также, что другой замѣчательный носитель совѣсти въ 19 вѣкѣ, Викторъ Гюго, создалъ бы гораздо менѣе театральныхъ позъ и аффектированныхъ (т. е. въ выраженіи чувства преувеличенныхъ и потому неискреннихъ) фразъ, если бы онъ, не претендуя быть нравственнымъ и соціальнымъ пророкомъ, умѣрилъ свой неистовый темпераментъ до простой искренней любви и увелъ бы свою фантазію отъ театральныхъ «общечеловѣческихъ» эффектовъ къ простому, но художественно чуткому описанію жизни совѣстныхъ душъ.

Наконецъ, нельзя не признать, что Іоганнъ Готлибъ Фихте, пытавшійся создать въ началѣ 19 вѣка что-то вродѣ «религіи совѣсти» и дѣйствительно выдвинувшій «метафизику совѣсти», остался для большинства его современниковъ и читателей непонятнымъ потому, что интересъ построенія единой и логически непререкаемой философской системы возобладалъ у него надъ потребностью въ искренней простотѣ и ясной глубинѣ. Иногда прямо кажется, что Фихте, несмотря на его героическія усилія быть «яснымъ какь солнце» и «вынудить» у читателя вѣрное пониманіе его ученія, дѣлалъ все для того, чтобы укрыть живую совѣсть, какъ начало духовнаго самоутвержденія, въ непроходимомъ лѣсу метафизическихъ хитросплетеній [2].

Всѣ такія попытки въ дѣйствительности не облегчаютъ человѣку доступъ къ совѣстному акту, а скорѣе затрудняютъ ему этотъ путь. Совѣсть не даетъ человѣку никакихъ обобщеній; эти обобщенія человѣкъ придумываетъ самъ. Совѣсть указываетъ человѣку прежде всего и больше всего на единый, нравственно-лучшій исходъ изъ даннаго жизненнаго положенія; всеобщій рецептъ совершенства извлекается изъ этого указанія человѣческимъ обобщающимъ разсудкомъ. Вотъ откуда множество расходящихся другъ съ другомъ моральныхъ теорій: одни люди выдумываютъ, совсѣмъ не обращаясь къ совѣстному акту; другіе выдумываютъ невѣрно вопросивъ его или невѣрно внявъ ему, или произвольно обобщивъ его указаніе. Вотъ почему гораздо лучше и продуктивнѣе обращаться къ совѣсти много разъ для полученія единичныхъ указаній въ отдѣльныхъ случаяхъ жизни, чѣмъ требовать отъ нея общихъ правилъ и рецептовъ, которые быть можетъ (именно вслѣдствіе ихъ отвлеченности и общности) удастся «помыслить» и «формулировать», но не удастся примѣнить къ жизни. И здѣсь, какъ всегда, милосердный самарянинъ будетъ выше теоретизирующаго фарисея.

/с. 104/ Ко всему этому необходимо добавить еще одно чрезвычайно существенное разъясненіе: совѣстный актъ самъ но себѣ совсѣмъ не нуждается ни въ какихъ сознательно формулированныхъ или полусознательно предносящихся «вопросахъ», онъ можетъ осуществиться и безъ всякаго зова или вопроса, онъ можетъ состояться по его собственному почину или движенію въ душѣ у человѣка, который къ нему не обращался, его не ожидалъ и можетъ быть даже и не хотѣлъ его вовсе. У многихъ, дѣйствительно хорошихъ людей совѣстный актъ приходитъ какъ бы самъ; онъ самъ какъ бы возвышаетъ свой «голосъ» (на самомъ дѣлѣ никакого слышимаго «голоса», конечно, нѣтъ, это была бы иллюзія или галлюдинація), имъ не надо ни спрашивать, ни взывать, ни ждать отвѣта; совѣсть приходитъ въ движеніе по собственному побужденію, въ силу собственной власти — и указуетъ; а можетъ быть она, разъ освѣтивъ душу, никогда уже не угасаетъ и не перестаетъ посылать свои лучи. Это бываетъ особенно у тѣхъ людей, у которыхъ священныя врата между любящимъ сердцемъ и сознательнымъ дѣланіемъ не закрыты и не завалены, но всегда остаются настежъ отверстыми въ осуществленіе живой и искренней доброты. И вотъ въ эти отверстыя ворота совѣстное содержаніе вступаетъ легко и просто, подобно нѣкоему священному и всегда желанному гостю. Тогда совѣсть чувствуетъ себя въ жилищѣ сознательной души, какъ у себя дома, она господствуетъ въ немъ и распоряжается, а душа, освященная совѣстью, начинаетъ сама горѣть, и свѣтить, и излучать совѣстные лучи. Мало того, человѣческая душа можетъ настолько сродниться съ совѣстью, что утратитъ грань между собою и ею: тогда человѣческое «я» перестаетъ противопоставлять совѣсть себѣ, а себя — своей совѣсти; ея зовы становятся «моими» желаніями; и даже этотъ «переходъ» отъ ея зова къ моему желанію исчезаетъ. И только тогда, когда «мнѣ» захочется чего-нибудь совѣстно-невѣрнаго — я услышу въ глубинѣ своей протестующій и осуждающій гласъ совѣсти. Именно это замѣнательное явленіе подмѣтилъ въ себѣ Сократъ, указывая на то, что его внутренній божественный гласъ [3] никогда не давалъ ему положительныхъ, побудительныхъ указаній («сдѣлай то-то»), а только отрицательныя, воздерживающія («не дѣлай того-то»); понятно, почему это такъ было; праведная воля Сократа испытывала положительные зовы совѣсти, какъ свои собственныя желанія и побужденія, и воспринимала въ себѣ «даймоній», какъ нѣчто сверхличное — только въ моментъ ошибочнаго волеуклоненія.

Вотъ почему такъ важно, чтобы у каждаго изъ насъ ворота, лежащія между совѣстью и нашимъ сознательно-дѣйствующимъ существомъ — были не только не завалены, но всегда открыты. Главнымъ средствомъ для этого является молитва, /с. 105/ внутреннее взываніе къ Богу, раскрывающее эти таинственныя ворота сверху (отъ сознанія) и прожигающее ихъ снизу (изъ безсознательнаго) отвѣтными лучами благодати. Пусть это будетъ молитва безъ словъ и просьбъ, на подобіе того, какъ молился русскій святой Андрей Юродивый: онъ уходилъ въ одиночество, на кладбище и, ставъ на колѣни, часами взывалъ изъ послѣдней глубины и полноты, произнося только: «Господи! Господи!!» и обливаясь слезами, «Ибо», по слову Апостола Павла, «мы не знаемъ, о чемъ молиться, какъ должно, но Самъ Духъ ходатайствуетъ за насъ воздыханіями неизрѣченными» [4]. И не трудно понять, почему здѣсь такъ важна молитва: самое воззваніе къ совѣсти, этотъ вопрошающій стукъ у двери ея, есть само по себѣ не что иное, какъ особый видъ молитвы [5], а совѣсть есть сама внутренняя сила Божія въ насъ, которая открывается намъ, какъ наше собственное глубочайшее существо [6].

Примѣчанія:
[1] Сравни формулу у глубокомысленнаго художника и философа H. С. Лѣскова: «Я, когда мнѣ что нужно сдѣлать, сейчасъ себя въ умѣ спрашиваю: можно ли это сдѣлать во славу Христову? Если можно, такъ дѣлаю, а если нельзя, — того не хочу дѣлать». «На краю свѣта», глава V.
[2] Срв. мои двѣ работы о философіи Фихте Старшаго: «Кризисъ идеи субъекта въ Наукоученіи Фихте Старшаго» и «Философія Фихте, какъ религія совѣсти». Журналъ Вопросы Философіи и Психологіи. Книги 111 и 122. Одно изъ сочиненій Фихте такъ и называется: «Sonnenklarer Bericht oder Versuch den Leser zum Verstehen zu zwingen» (принудить)...
[3] По-гречески «δαιμόνιον», — «даймоній». Наивные и неосвѣдомленные люди переводятъ это словомъ «демонъ» и начинаютъ утверждать, будто Сократъ знался «съ нечистою силою».
[4] Къ Римлянамъ глава 8 стихъ 26. По-гречески: «ἀλλὰ αὐτὸ τὸ Πνεῦμα ὑπερεντυγχάνει στεναγμοῖς ἀλαλήτοις».
[5] Эта молитва можетъ быть выражена словами изъ православной утрени («Великое Славословіе»): «научи мя творити волю Твою, яко Ты еси Богъ мой».
[6] См. въ главѣ первой о «единеніи».

Источникъ: И. А. Ильинъ. Путь духовнаго обновленія. — Мюнхенъ: Типографія Обители преп. Іова Почаевскаго въ Мюнхенѣ-Оберменцингѣ, 1962. — С. 98-105.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.