Церковный календарь
Новости


2017-08-23 / russportal
Свщмч. Кипріанъ. Письмо (60-е) къ Юбаяну о крещеніи еретиковъ (1879)
2017-08-23 / russportal
Свщмч. Кипріанъ. Письмо (59-е) къ папѣ Стефану о соборѣ (1879)
2017-08-23 / russportal
Cвт. Іоаннъ Шанхайскій. Какъ Правосл. Церковь чтила и чтитъ Божію Матерь (1992)
2017-08-23 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). Православное богословіе свт. Іоанна (Максимовича) (1992)
2017-08-22 / russportal
Завѣщаніе блаженнѣйшаго митрополита Анастасія (Грибановскаго) (1985)
2017-08-22 / russportal
Рѣчь студента Грибановскаго (буд. митр. Анастасія) при погреб. проф. Смирнова (1897)
2017-08-21 / russportal
П. Н. Красновъ. "Павлоны". Часть 3-я. Глава 2-я (1943)
2017-08-21 / russportal
П. Н. Красновъ. "Павлоны". Часть 3-я. Глава 1-я (1943)
2017-08-21 / russportal
"Книга Правилъ". Канон. посланіе свт. Григорія, архіеп. Неокесарійскаго (1974)
2017-08-21 / russportal
"Каноны или Книга Правилъ". Правила свт. Петра, архіеп. Александрійскаго (1974)
2017-08-21 / russportal
Свщмч. Кипріанъ. Письмо (58-е) къ Квинту о крещеніи еретиковъ (1879)
2017-08-21 / russportal
Свщмч. Кипріанъ. Письмо (57-е) къ Януарію о крещеніи еретиковъ (1879)
2017-08-20 / russportal
Архіеп. Виталій. Слово при закладкѣ Владимірскаго Храма-Памятника (1973)
2017-08-20 / russportal
Архіеп. Виталій. Правила благоповеденія молящимся въ св. храмѣ (1973)
2017-08-20 / russportal
Архіеп. Виталій (Максименко). Напомин. духовнаго отца говѣющимъ (1973)
2017-08-20 / russportal
Архіеп. Виталій (Максименко). Догматъ о Церкви Христовой (1973)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - четвергъ, 24 августа 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 15.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

Архим. Константинъ (Зайцевъ) († 1975 г.)

Архимандритъ Константинъ (в мірѣ Кириллъ Іосифовичъ Зайцевъ) (28 марта 1887 — 13 ноября 1975), духовный писатель, мыслитель, авторъ трудовъ по богословію, русской исторіи и исторіи культуры. Родился 28 марта 1887 г. въ Санктъ-Петербургѣ. Окончилъ экономическое отдѣленіе Петербургскаго политехническаго института и юридическій факультетъ Петербургскаго университета. Былъ оставленъ для подготовки къ ученому званію. Участвовалъ въ Бѣломъ Движеніи на Югѣ Россіи, въ 1920 году эмигрировалъ изъ Крыма въ Константинополь. Приватъ-доцентъ русскаго юридическаго факультета въ Прагѣ. Профессоръ политической экономіи въ Харбинѣ (1936-1938). Раннія работы опубликованы подъ фамиліей К. І. Зайцевъ. Принялъ священство въ 1945 году. служилъ въ Пекинѣ и Шанхаѣ. Послѣ второй міровой войны переѣхалъ въ США. Постриженъ въ монашество въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ г. Джорданвилль (США) въ 1949 г. Архимандритъ (1954). Профессоръ пастырскаго богословія и русской литературы въ Свято-Троицкой семинаріи. Членъ редакціонной комиссіи Свято-Троицкаго монастыря (упом. въ 1955 г.). Редакторъ періодическаго изданія РПЦЗ «Православная Русь» (упом. въ 1955 г.). Скончался 13 (26) ноября 1975 г. Похороненъ на кладбищѣ Свято-Троицкаго монастыря въ г. Джорданвилль (США).

Сочиненія архим. Константина (Зайцева)

Архим. Константинъ (Зайцевъ) († 1975 г.)
Памяти послѣдняго Царя. (Россія и Царь. Тайна личности Царя. Катастрофа).

Настоящій очеркъ былъ напечатанъ въ 1943 г. въ Харбинсномъ «Хлѣбѣ Небесномъ». Воспроизводится онъ съ незначительными, по большей части чисто редакціонными измѣненіями. Если бы авторъ писалъ его наново, подъ живымъ впечатлѣніемъ событій, возникшихъ въ мірѣ за послѣдніе годы, то, надо думать, естественно сгустились бы эсхатологическія краски. Но въ общемъ, ни опытъ истекшихъ лѣтъ, ни то обстоятельство, что въ подписи автора слово «профессоръ» замѣнилось словомъ «священникъ», не заставляютъ пересмотрѣть написанное по существу. Выношенное авторомъ въ процессѣ долголѣтнаго размышленія пониманіе судебъ нашей Родины — получило лишь большую крѣпость.

I. Россія и Царь.

«Величіе и паденіе Римской Имперіи», — подъ такимъ названіемъ написалъ когда-то Монтескье свое знаменитое изслѣдованіе о причинахъ гибели величайшаго культурно-политическаго и государственнаго образованія античнаго міра. Подъ подобнымъ же наименованіемъ можно было бы написать теперь изслѣдованіе и о судьбахъ Россіи — съ той разницей, что, быть можетъ, еще большимъ было величіе и, ужъ навѣрное, болѣе страшнымъ было паденіе этого величайшаго, послѣ перваго и второго Римовъ, имперскаго тѣла — болѣе страшнымъ, какъ въ смыслѣ быстроты низверженія, дѣйствительно мгновенной, такъ и въ смыслѣ глубины паденія, положительно неизслѣдимой.

Громадность катастрофы тѣмъ болѣе потрясаетъ воображеніе, что, вопреки нерѣдкимъ сужденіямъ, ни на чемъ, кромѣ тягостнаго невѣдѣнія и злого предубѣжденія, не основаннымъ, катастрофа эта никакими объективно-вразумительными причинами обусловлена не была. Она возникла въ обстановкѣ такого блистательнаго расцвѣта живыхъ силъ и среди такого обилія широко раскрывающихся конкретныхъ возможностей дальнѣйшаго, еще болѣе блистательнаго, расцвѣта этихъ силъ, что всякій, самый проницательный, человѣческій разумъ, руководимый самой, казалось бы, трезвой человѣческой волею, долженъ былъ бы, въ своемъ практически-политическомъ дѣланіи, исходить изъ предположенія о всецѣлой вѣроятности дальнѣйшихъ успѣховъ Россіи, дальнѣйшаго разрастанія ея могущества, дальнѣйшаго экономическаго и культурнаго преуспѣянія ея.

Вѣдь, буквально, по всѣмъ статьямъ подъ рѣзкимъ угломъ вздымалась вверхъ кривая развитія Россіи: хозяйственное благосостояніе, гражданственность, политическая мощь, военная сила, просвѣщеніе, наука, техническій прогрессъ, искусство всѣхъ видовъ — вездѣ Россія ставила рекорды, несравненную степень которыхъ только сейчасъ можемъ оцѣнить мы, озирая умственнымъ окомъ весь предшедшій путь русской исторіи. На безбрежныхъ русскихъ просторахъ расцвѣталъ новый культурный міръ, легко и свободно осваивавшій всѣ достиженія Запада, и вмѣстѣ съ тѣмъ лишенный того слѣпого преклоненія предъ матеріальными благами, того узкаго практицизма, той прижимистости и приземистости, той тѣсноты духовныхъ горизонтовъ, того культурно-моральнаго крохоборства, которые, составляя въ извѣстномъ смыслѣ силу западнаго человѣчества, вмѣстѣ съ тѣмъ такъ безысходно обѣдняютъ его жизнь. Увѣренной, но легкой и свободной поступью выходила Россія на міровую арену, какъ нѣкій исполинъ, который можетъ себѣ позволигь во всемъ быть широкимъ и великодушнымъ, вплоть до политики, привычно, даже поскольку она выходитъ за предѣлы торговыхъ интересовъ, исполненной, въ представленіи Запада, національной корысти и принципіальнаго макіавеллизма. И другую роскошь могла позволить себѣ Россія: не рекламировать себя! Не кричала о себѣ, а замалчивала себя Россія. Не только не домогалась признанія Россія, а скорѣе стѣснялась слишкомъ громкихъ его проявленій...

И вдругъ — катастрофа, внезапная и оглушительная, начисто и до конца упразднившая всѣ многочисленные «коэффиціенты», которыми такъ выразительно можно было измѣрять «прогрессъ» на всѣхъ поприщахъ общественной, государственной, культурной жизни Россіи. Дикое поле! Погорѣлое мѣсто!

Не стало Великой Россіи. Какъ марево расплылся ея величественный обликъ, утративъ самое имя свое и обернувшись нечестивымъ государственнымъ образованіемъ мірового же масштаба, но лишеннымъ всякаго органическаго родства съ бывщей Россіей и прямой задачей себѣ ставящимъ сознательное и послѣдовательное разрушеніе богоустановленнаго порядка на пространствѣ земной планеты. Память о подлинной Россіи осталась только въ ея исконной великолѣпной культурѣ, которая продолжаетъ быть великой и, въ конечномъ счетѣ, положительной силой, все глубже проникающей въ сознаніе міра. И все съ большей настойчивостью стучится въ сознаніе міра мысль о необыкновенной загадочности, о нѣкой «провиденціальности» судьбы Россіи. Не чудомъ ли Божественной благодати является ея былой ростъ, о которомъ два вѣка тому назадъ обрусѣлый нѣмецъ Минихъ, столь много сдѣлавшій для величія Россіи, могъ сказать: — «Русское государство имѣетъ то преимущество передъ другими, что оно управляется самимъ Богомъ: иначе невозможно объяснить, какъ оно существуетъ?» Не чудомъ ли Божьей кары является и ея срывъ? Предъ зрячимъ духовнымъ взоромъ Историческая Россія, какъ нѣкое замкнутое единство, встаетъ нынѣ во всемъ своемъ величіи, во всей своей духовной особливости, во всей своей культурной цѣлостности. И все чаще задумывается человѣкъ, не утратившій мысль о душевномъ спасеніи: не содержитъ ли въ себѣ нѣкую спасительную тайну этотъ прекрасный, ни на что непохожій самобытный міръ, открытый теперь наблюденію и размышленію на всемъ своемъ жизненномъ пути, отъ начала и... до конца.

Да! До конца! Нельзя не произнести этого жестокаго слова! Ибо не знаемъ мы, что готовитъ намъ будущее, въ настоящемъ же мы видимъ полное нарушеніе преемственности съ прошлымъ, уходъ изъ дѣствительности того, что мы привыкли называть Россіей. Съ отреченіемъ Царя, съ опустѣніемъ престола, съ низверженіемъ династіи, съ мученической гибелью Царской Семьи не стало Россіи. Отказался русскій народъ отъ Православнаго Царя — и прахомъ пошли всѣ «коэффиціенты» прогресса, а потомъ, если и возникли въ нѣкоторыхъ направленіяхъ новые, то уже въ существенно-иномъ планѣ и не на пользу ни Россіи, ни человѣчеству, а въ прямую имъ угрозу. То, что высится нынѣ на мѣстѣ Россіи — не Россія. Россія на русской землѣ таится въ подпольѣ, Россія живетъ въ Зарубежіи, Россія свѣтится въ прошломъ, Россія грезится въ будущемъ, Россія въ какомъ-то распыленномъ видѣ, быть можетъ, зрѣетъ и тамъ, внутри. Но, какъ національно-государственнаго цѣлаго, въ настоящее время — ея нѣтъ. То, что составляло живую личность Россіи, утратило связь съ національно-государственнымъ ея бытіемъ, Россія испытала то, что бываетъ съ людьми, страдающими помутнѣніемъ и угасаніемъ сознанія, онѣмѣніемъ свободной воли. Живая душа уходитъ въ нѣкія глубины, а «видимый» человѣкъ дѣлается игралищемъ обдержащей его чужой и враждебной силы. Человѣкъ, порою, живетъ физической жизнью почти нормально, онъ совершаетъ обдуманные, тщательно иногда подготовленные поступки, — но онъ «себя» не знаетъ, — не помнитъ, не сознаетъ своего поведенія, своего подлиннаго «я» въ немъ не обнаруживаетъ. Такой человѣкъ утратилъ свою «личность»: въ немъ живетъ духъ посторонній.

«Личность» свою утратила и Россія! Она избыла свое національное самосознаніе. Эта страшная бѣда, конечно, зрѣла издавна, но разразилась она на нашихъ глазахъ въ формахъ бурной и внезапной одержимости. Дѣйствительно, вдумайтесь въ смыслъ знаменитаго «февраля», для части русскаго общества и по сейчасъ окруженнаго дымкой свѣтлой лазури, якобы омраченной лишь въ силу позднѣйшаго воздѣйствія темнаго, отвратительнаго большевицкаго «октября». Между тѣмъ, именно въ образѣ этого «свѣтлаго» февраля свершилось то, что, въ представленіи каждаго морально-здороваго, не оторвавшагося отъ русской почвы, русскаго человѣка, независимо отъ его настроенности и политическаго направленія, искони было самымъ страшнымъ, что только можно было представить: сознательный бунтъ противъ Царя — не противъ опредѣленнаго Царя, во имя Царя другого, а противъ Царской власти вообще! И что же? Россія восприняла это отталкивающее безчинство въ ликованіи праздничномъ, какъ весну, какъ освобожденіе отъ злой неволи, какъ зарю новой свѣтлой жизни! И это — вся Россія въ цѣломъ, весь русскій народъ во всѣхъ общественныхъ группахъ! Это ли не бѣсноватость? Это ли не припадокъ злой одержимости?

И кончилась на этомъ Россія. Покинула ее благодать Божія: за легкомысленно-суетливымъ, прекраснодушно-мечтательнымъ «февралемъ» пришелъ, какъ Немезида, зловѣще-кровавый и сосредоточенно-мрачный октябрь — и задавилъ Россію.

Больше четверти вѣка прошло, а Россія все еще неспособна вернуться къ сознанію своей утраченной личности, ибо неспособна осознать свое окаянство...

А какъ долго, какъ терпѣливо пребывала благодать Божія на челѣ Россіи, пока не совершено было покушеніе на Помазанника! Вѣдь, и Великая война шла такъ, что Россія двигалась къ побѣдѣ. Не побѣжденная Россія стала жертвой революціи. Напротивъ того! Россія-побѣдительница была лишена плодовъ своей побѣды фактомъ низверженія ея въ пучину революціонной смуты. Революція — не плодъ пораженія, а источникъ его. Революція сорвала побѣду. Этимъ Господь какъ бы съ нарочитой ясностью показалъ намъ, что не Онъ забылъ насъ, а что мы забыли, что мы Его предали, отъ Него отказались. Свергнувъ Царя, Богомъ поставленнаго, мы отреклись отъ Божіей помощи, и съ желѣзной логикой развернулся дальнѣйшій ходъ событій, о которомъ большевики такъ прямо и говорили: «сбросили Царя, теперь сбросимъ и Бога»...

Безблагодатная Россія уже не въ силахъ была противостоять злу, обдержащему ее: духовная, личность ея, поистинѣ, воплощалась въ Царѣ. Свергнувъ Царя, Россія утратила свою личность и стала жертвой бѣсовъ...

Поразительна внезапность, съ которой произошло это оборотничество. Но, конечно, эта мгновенная катастрофа была лишь кристаллизаціей процесса, идущаго издавна. И нельзя лучше заднимъ числомъ осознать наглядно-показательное значеніе послѣднихъ подготовительныхъ стадій назрѣвавшей катастрофы, какъ вдумываясь и всматриваясь въ личность и судьбу нашего послѣдняго Царя, жизнь котораго такъ трагически оказалась связанной съ жизнью нашего отечества. Не только слѣдуетъ намъ любовно всматриваться въ прекрасныя личныя свойства этого свѣтлаго человѣка, являвшаго на всемъ протяженіи своей жизни незамутненный образъ православнаго христіанина, глубокаго и истоваго, а и вдумываться въ предметную сущность той связи Царя съ Россіей, разрывъ которой возымѣлъ столь трагическія для нея послѣдствія.

Будемъ кратки.

Россія, Историческая Россія Императорская, закатную красоту которой мы еще помнимъ, встаетъ предъ нами, прежде всего, какъ Великая Россія. Но возникла и выросла эта Россія, какъ Святая Русь, въ которой жизнь государства и общества, жизнь каждой отдѣльной личности и семьи, отъ Царя до крестьянина, была неотрывна отъ жизни Церкви. Начиная съ Петра, Россія, все больше успѣвая въ своей великодержавности, все сильнѣе обмірщалась. Церковь, правда, не уходила изъ русской жизни, но она постепенно, съ какой-то неотвратимой послѣдовательностью оттѣснялась отъ разныхъ сторонъ русской дѣйствительности. Если Россія въ цѣломъ продолжала, однако, какъ государственно-національное тѣло, быть неразрывно связанной съ Церковью, то это было только въ лицѣ Царя, который являлся воплощеніемъ одновременно и Великой Россіи и Святой Руси. Пока во главѣ Великой Россіи стоялъ Царь, Россія не только содержала въ себѣ отдѣльные элементы Святой Руси, но и въ цѣломъ продолжала быть Святой Русью, какъ организованное единство. Но вотъ что замѣчательно! Чѣмъ явственнѣе сказывалось расхожденіе съ Церковью русской общественности, русской государственности, русскаго народа, тѣмъ явственнѣе въ личноности Царя обозначались черты Святой Руси. Уже Императоръ Александръ III былъ въ этомъ отношеніи очень показательнымъ явленіемъ. Еще въ гораздо большей степени выразительной въ этомъ же смыслѣ была фигура Императора Николая II. Въ этомъ — объясненіе той трагически-безысходной отчужденности, которую мы наблюдаемъ между нимъ и русскимъ обществомъ. Великая Россія, въ зенитѣ своего расцвѣта, радикально отходила отъ Святой Руси, но эта послѣдняя какъ разъ въ это время въ образѣ послѣдняго русскаго Царя получила необыкновенно сильное, яркое — прямо-таки, свѣтоносное выраженіе.

Чтобы измѣрить всю силу поистинѣ потрясающей отчужденности между Православнымъ Царемъ и уходящей отъ Православія Россіей, надо познакомиться съ состояніемъ умовъ тогдашней Россіи. Ограничимся нѣсколькими иллюстраціями, извлеченными изъ публицистики эпохи.

Вотъ какъ, въ самомъ началѣ XX вѣка, писалъ объ этомъ, въ самой общей формѣ, извѣстный духовный писатель, профессоръ гомилетики Кіевской духовной академіи, В. Пѣвницкій, въ статьѣ, такъ и названной имъ: «Объ отношеніи къ Церкви нашего образованнаго общества».

«Издревле Русь называлась Святой Русью, и охраненіе чистоты и цѣлости православія она считала своимъ призваніемъ. Вы знаете изъ исторіи, что наши предки твердо держались уставовъ Церкви, забота объ охраненіи православія отъ всякихъ нечистыхъ примѣсей одинаково была на мысли всѣхъ сословій русскаго общества. А что нынѣ? Можетъ ли Русь попрежнему называться Святою Русью? Не потускнѣло ли это свѣтлое титло, которымъ прежде украшалось наше отечество? Если бы возстали изъ гробовъ наши благочестивые предки и посмотрѣли на нынѣшнее шатаніе умовъ, на современное непочтительное отношеніе къ Церкви и ея уставамъ нашего образованнаго передового общества, они удивились бы измѣненію нашихъ нравовъ, и чувства ихъ терзались бы отъ глубокой скорби при видѣ оскудѣнія въ насъ духа благочестія...»

«Представьте себѣ святую православную вѣру, хранимую въ Церкви, посланницею небесъ. Мы можемъ такъ называть ее, потому что она не нашимъ земнымъ разумомъ измышлена: источникъ ея — небесный, божественный. Она вѣра откровенная; она свыше, отъ разума божественнаго ниспослана намъ, и ей, этой небесной посланницѣ, поручено освѣщать наше темное сознаніе и указывать намъ путь спасенія. Гдѣ же среди насъ обиталище ея, и гдѣ ее принимаютъ? Принимаютъ ее люди простые, держашіеся руководства Церкви. Но нѣтъ ей благопріятнаго пріема тамъ, гдѣ, повидимому, долженъ быть особенно слышенъ и понятенъ голосъ ея. Она хотѣла бы занять и утвердить себѣ мѣсто среди руководителей общественнаго мнѣнія, заправляющихъ печатнымъ словомъ. Но многіе ли здѣсь принимаютъ ее и признаютъ своей руководительницей? Едва ли не большинство сторонится отъ нея и ищетъ себѣ другихъ руководителей, чуждыхъ и даже прямо враждебныхъ ей. Въ нашемъ печатномъ словѣ, на страницахъ нашихъ повременныхъ изданій — журналовъ и газетъ, (писалъ нѣкогда нашъ самый видный и знаменитый публицистъ Катковъ) «замѣчается совершенное отсутствіе религіознаго направленія». Если и слышенъ индѣ голосъ ревнителей и чтителей вѣры, то онъ совершенно заглушается шумными голосами людей, знать не хотящихъ указаній вѣры и нерѣдко подвергающихъ глумленію сужденія, на ней основанныя. Читайте и перелистывайте наши свѣтскія газеты и журналы: чувствуется ли въ нихъ такой тонъ, чтобы вы могли сказать, что это говорятъ люди, воспитанные въ православіи? Рѣдко, весьма рѣдко. Правда, многое здѣсь пишется людьми неправославными, въ особенности, семитами, враждебно относящимися ко всему христіанскому, силящимися и усиливающимися все болѣе и болѣе овладѣвать нашею повременною печатью. Нельзя не жалѣть объ этомъ, особенно ввиду того, какъ много способствовали эти пришлые дѣятели нашей печати распространенію анти-христіанскаго духа на Западѣ. Но еще болѣе жаль, что и наши русскіе, наши единовѣрцы, говорятъ такъ, что вы не сумѣете отличить ихъ рѣчей отъ рѣчи какого-либо семита».

«Идетъ вѣра, эта небесная посланница, въ святилища нашихъ высшихъ знаніи. Здѣсь встрѣчаетъ она храмы Божіи, откуда свѣтъ небесный долженъ распространяться и освѣщать собою сознаніе людей, посвящающихъ себя исканію истины. Но она не довольствуется рукотворенными храмами, а ищетъ живыхъ храмовъ, которыхъ желаетъ вести ко спасенію, — въ сердцахъ человѣческихъ. А други и преданные служители вѣры скорбятъ, жалуются и на то, что ей, этой небесной посланницѣ, въ живыхъ храмахъ, витающихъ въ нашихъ святилищахъ высшихъ знаній, не отводятъ почетнаго, ей подобающаго, мѣста и часто слишкомъ мало придаютъ значенія ея требованіямъ и указаніямъ».

«Идетъ она въ собранія передовыхъ людей, въ роскошно убранные и освѣщенные дома, куда собираются люди для удовлеворенія погребностей своей души, ищущей не то поученія, не то удовольствія. И здѣсь ей нѣтъ мѣста, и здѣсь на нее не обращаютъ вниманія, и напрасно стала бы она здѣсь возвышать свой голосъ. Идетъ она... Но нѣтъ, не будемъ болѣе, хотя и мысленно, сопровождать ее въ ея странствіяхъ по домамъ и жилищамъ нашимъ, чтобы не видѣть того равнодушія, если не прямого пренебреженія, съ какимъ въ разныхъ мѣстахъ встрѣчаютъ ее, и не болѣть за нее душою».

Еще въ болѣе общей формѣ этотъ же вопросъ былъ поставленъ и со свойственной ему безпощадно-острой проницательностью освѣщенъ Розановымъ — человѣкомъ, много погрѣшившимъ противъ Церкви Православной, но, въ отличіе отъ своихъ многочисленныхъ современниковъ, настолько органически связаннымъ съ Церковью, что, и бунтуя противъ нея, не въ силахъ былъ онъ покинуть ея ограды.

Розановъ подвергаетъ обсужденію самое понятіе «культуры», въ томъ ея обличіи, которое было характерно для быта русскихъ «образованныхъ» людей, и приходитъ къ выводу, весьма для русской культурной «элиты» невыгодному. Не обинуясь, онъ такъ называемый «простой» народъ противопоставляетъ обществу «культурному» не по признаку отсталости перваго отъ второго, а, напротивъ, — по признаку явнаго превосходства «простонародья» надъ русскимъ «образованнымъ обществомъ».

«Будучи чрезвычайно первобытенъ во всемъ второстепенномъ, нашъ простой народъ въ то же время во всемъ существенномъ, важномъ высоко и строго культуренъ. Собственно, безкультурно то, что вокругъ него, среди чего онъ живетъ, трудится, рождается, умираетъ; но внутри себя, но онъ самъ, но его душа и жизнь — культурны. Въ этомъ отношеніи онъ составляетъ какъ бы антитезу высшимъ классамъ, надъ нимъ лежащимъ, которые культурны въ подробностяхъ быта, во всемъ, что окружаетъ ихъ, но не въ строѣ своемъ внутреннемъ и также не въ существенныхъ моментахъ жизни. Можно сказать, и къ прискорбію уже давно, что рождается, думаетъ, чувствуетъ себя и другихъ, и, наконецъ, умираетъ человѣкъ высшихъ слоевъ, если не какъ животное, то нѣсколько близко къ этому; и только трудится онъ не только, какъ человѣкъ, но и какъ человѣкъ усовершенствованный, искусно приподнятый на высоту. Напротивъ, грубый людъ нашъ, правда, трудится, почти, какъ животное, но онъ думаетъ, но онъ чувствуетъ, но онъ умираетъ, какъ христіанинъ, т.-е., какъ человѣкъ стоящій на высшей доступной степени просвѣщенія...»

Нащупывая пограничность культурнаго пресыщенія съ культурнымъ одичаніемъ, Розановъ говоритъ:

«Первобытный, элементарный человѣкъ есть не только тотъ, кто, озирая міръ новыми изумленными глазами, ничего не различаетъ въ немъ и одинаково дивится солнцу и пылающему вдали костру; но и тотъ, кто всему перестаетъ удивляться, ко всему охладѣвъ, такъ же, какъ и дикарь, только ощущаетъ свои потребности и удовлетворяетъ ихъ».

«Культура есть синтезъ всего желаемаго въ исторіи: изъ нея ничто не исключается, въ нее одинаково входитъ религія, государство, семья, наконецъ, весь складъ жизни личной и общественной. Все это, насколько оно зиждется, возрастаетъ — навиваетъ на человѣка одну черту сложности за другой, обогащая его сердце, возвышая его умъ, укрѣпляя волю. И, напротивъ, — насколько это разрушается, отъ человѣка сходитъ одна черта за другой, пока онъ не останется простъ, обнаженъ отъ всего, какъ тогда, когда вышелъ изъ лона природы».

Перенося эти размышленія на проблему, особо его занимавшую, — проблему школы, Розановъ заключаетъ:

«Отсюда ясна задача нашей элементарной школы: тотъ культъ, который несетъ уже въ себѣ темный людъ, прояснить и распространить — вотъ въ чемъ лежитъ ея смыслъ ея особое, внутреннее оправданіе. Мы не сказали — укрѣпить — этотъ культъ, потому что кровью своею народъ нашъ не однажды уже запечатлѣлъ эту крѣпость. Но столь преданный, но такъ любящій, онъ никогда не поднимался на сколько-нибудь достаточную высоту въ созерцаніи любимаго имъ. Можно сказать, что, какъ нищій, онъ стоялъ въ притворѣ храма и плакалъ, слыша едва доносящіеся до него отрывки пѣснопѣній и возгласовъ; и боролся, и защищалъ храмъ, и проливалъ кровь за его стѣнами, чтобы не вошли и не осквернили его враги, или, криками и смятеніемъ, не прервали совершающееся въ немъ. Поистинѣ эта вѣрность достойна, чтобы наградиться, достоинъ онъ и увидѣть и понять таинственное въ немъ служеніе. Этой наградой за вѣрность и должна быть ему школа: около храма, около богослуженія, около религіи, она — лишь незначительная пристройка, внутренній притворъ, вводящій темную и любящую душу въ смыслъ того, что она безотчетно любила и за что страдала. Такова задача школы культурной и исторической, въ противоположность анти-культурной и анти-исторической, какая установлена у насъ людомъ, темнымъ въ смыслѣ просвѣщенія и въ путяхъ исторіи».

Здѣсь естественно выдвигается Церковь, какъ ведущая сила въ школѣ.

«Нельзя слѣпому довѣрять вести зрячаго... не нужно къ церкви приставлять стражей, чтобы она, почти два тысячелѣтія учительная, взростившая въ ученіи своемъ весь христіанскій міръ, не упустила какихъ-нибудь подробностей, въ которыхъ однѣхъ могутъ что-нибудь понимать эти приставленники».

Такъ должно быть! А что набюдается въ дѣйствительности?

«Ни Часослова, ни Псалтыри, ни Ветхаго Завѣта нѣтъ въ спискѣ рекомендованныхъ, одобренныхъ, допущенныхъ для сельскихъ школъ книгъ».

Розановъ строитъ обширный планъ «воцерковленія» школьнаго дѣла. Строитъ онъ и дальнѣйшіе планы: воцерковленія внѣшкольной культуры! Видитъ онъ необходимость, кромѣ школы, еще одной пристройки къ храму: церковнаго книгохранилища... Видитъ онъ необходимость и бытового сближенія духовенства съ обществомъ... Какъ всегда, мыслитъ онъ конкретно. Беретъ онъ «мальчика».

«У этого мальчика нѣтъ своего мѣстнаго священника, который былъ бы также и священникомъ его сестры и матери, котораго онъ привыкъ бы видѣть у себя на дому съ образомъ — служащимъ молебенъ или всенощную въ памятные семейные дни. Мало-по-малу семья, раздвоенная препровожденіемъ времени, имѣя разные приходы, не сливается тѣсно ни съ однимъ и отвыкаетъ отъ церкви... Такъ образуется не невѣрующее общество наше — сказать это, значило бы грубо ошибиться, — но общество страшно уединенное отъ церкви и, если не считать полузабытыхъ книжекъ, вполнѣ ее не вѣдающее. Въ свою очередь, церковь, оставленная высшимъ обществомъ, имѣя живую и постоянную связь лишь съ мало обученнымъ людомъ, становится робка, неувѣренна въ своихъ дѣйствіяхъ и хоть съ болью, но тамъ и здѣсь поступается для нея должнымъ»...

Итакъ, грандіозная духовная реформа встаетъ въ воображеніи геніальнаго чудака? Общество воцерковляется! Оно возвращается, подобно блудному сыну, въ ограду Церкви! Но, вѣдь, для этого нужно было бы этому обществу «придти въ себя»! Способно ли было оно на это? Склонно ли было русское образованное общество къ «возсоединенію» съ Церковью?

На этотъ вопросъ ясный отвѣтъ дастъ намъ еще одна, послѣдняя изъ извлекаемыхъ нами, иллюстрація изъ публицистики эпохи, — какъ увидимъ; иллюстрація жуткая по силѣ и напряженности «антиклерикальной» настроенности, а главное — по тому жуткому спокойствію, съ какимъ утверждаются въ ней самыя страшныя вещи.

Эта иллюстрація извлекается нами не изъ подпольнаго безбожнаго листка, не изъ радикально-соціалистической литературы, а изъ самаго мирнаго, самаго «академическаго», самаго «буржуазнаго», самаго высоко-культурнаго, широкаго и «просвѣщеннаго» органа русской повременной печати — изъ солиднѣйшаго «Вѣстника Европы», руководимаго солиднѣйшими Стасюлевичемъ и Арсеньевымъ.

Кони, Сергѣевичъ, Герье, Владиміръ Соловьевъ — вотъ высокія имена лицъ, которыя украшали страницы этого прекраснаго журнала своими статьями и цѣлыми изслѣдованіями. Мужи науки, отвлеченной мысли, государственнаго опыта несли туда самыя выношенныя свои произведенія, зная, что это — подлинно форумъ надпартійной русской общественной жизни. И вотъ въ отдѣлѣ «Литературное обозрѣніе» подъ ничего не говорящими иниціалами «М. Г.» находимъ мы въ сентябрьской книжкѣ за 1908 г. слѣдующую многоговорящую рецензію на брошюрку нѣкоего Н. Казмина-Вьюгова, выпущенную въ томъ же году, въ Петербургѣ, подъ заглавіемъ: «О религіозномъ воспитаніи дѣтей».

«Замѣчательная брошюра г. Казмина-Вьюгова заслуживаетъ самаго глубокаго вниманія не только педагоговъ, но и всякаго образованнаго человѣка. Въ ней затронутъ вопросъ первостепенной важности, и поставленъ онъ во всемъ объемѣ, съ силою и задушевностью честно продуманнаго убѣжденія».

«Въ двухъ формахъ практикуется у насъ религіозное воспитаніе дѣтей, и въ обѣихъ оно, по мысли автора, является жестокимъ насиліемъ надъ будущимъ человѣкомъ. Одна изъ нихъ — отрицаніе всякой религіи, сопровождающееся обыкновенно ироническимъ отношеніемъ (при дѣтяхъ) не только къ обрядовой сторонѣ религіи, но и къ религіознымъ вѣрованіямъ вообще. Это дѣлается для того, чтобы дѣти были свободны. Въ дѣйствительности, эта система заранѣе связываетъ ребенка».

«Всю ошибочность этой системы, широко практикуемой среди нашей интеллигенціи, авторъ вскрываетъ въ слѣдующихъ умныхъ строкахъ: "Одно изъ двухъ: или ваше отрицаніе истинно — или истинность его сомнительна. Если оно истинно, обоснованно, убѣдительно, тогда не нужно внѣдрять его дѣтямъ раньше, чѣмъ они могутъ во всей силѣ понять убѣдительность вашего отрицанія. Послѣднее возможно лишь тогда, когда дѣти получатъ общее научное развитіе. Если же отрицаніе не обосновано, если его истинность сомнительна, то какое право имѣемъ мы внушать его беззащитнымъ дѣтямъ?"».

«Другая система, можетъ быть, еще пагубнѣе. Она состоитъ въ раннемъ пріученіи дѣтей къ исполненію религіозныхъ обрядовъ, молитвѣ, хожденію въ храмъ и пр. Такіе родители обыкновенно ссылаются на то, что внѣшнее въ религіи есть выраженіе и, вмѣстѣ, способъ пробужденія внутренней потребности. На это авторъ мѣтко возражаетъ, что въ такомъ случаѣ не должно ли внѣшнее само собою рождаться изъ душевной потребности, какъ рождается крикъ радости или дрожь испуга? Какой смыслъ имѣетъ благодарственная молитва къ Богу въ устахъ ребенка, когда у него нѣтъ самаго чувства? Мы назвали бы вопіющей нелѣпостью систему воспитанія, которая заставляла бы дѣтей, напримѣръ, ежедневно въ опредѣленный часъ громко выражать радость, притомъ — одними и тѣми же словами и тѣлодвиженіями; но не это ли самое дѣлаютъ съ дѣтьми тѣ, кто заставляютъ ихъ читать безъ смысла готовыя молитвы, и пр.?»

«Эта система опаснѣе, чѣмъ это кажется съ перваго взгляда. Она гипнотизируетъ ребенка, и часто на всю жизнь. Воспитаннное въ дѣтствѣ благоговѣніе ко всему церковному сдѣлаетъ юношу несвободнымъ въ его религіозныхъ исканіяхъ; оно или заставитъ его безсознательно бояться отрицанія, быть робкимъ и непослѣдовательнымъ изъ страха разрушить уютный міръ дѣтскихъ привычекъ и представленій, или, наоборотъ, въ упорной борьбѣ съ этими трудно-искоренимыми привычками, толкнетъ его къ рѣзкому озлобленному отрицанію. Но это еще не все. Сторонники церковно-религіознаго воспитанія не ограничиваются внушеніемъ религіознаго чувства: они стараются сообщить ребенку извѣстный циклъ религіозныхъ понятій, которыя представляютъ собою готовые отвѣты на глубочайшія міровыя загадки. Въ семьѣ, а еще болѣе въ школѣ, робенокъ получаетъ множество догматическихъ знаній — о томъ, что Богъ есть, что Онъ сотворилъ міръ и т. д. Извѣстно, какой характеръ носитъ преподаваніе Закона Божія въ нашихъ школахъ. Восьми и девятилѣтнимъ дѣтямъ законоучитель обязанъ (таково требованіе программы) сообщать общія понятія «о Богѣ, Творцѣ міра, о Его вездѣсущіи, всемогуществѣ и благости... объ ангелахъ, душѣ человѣка, созданной по образу Божію» и пр. Что пойметъ здѣсь ребенокъ? Авторъ обстоятельно и очень тонко выясняетъ разнообразный вредъ, проистекающій изъ такого воспитанія для ума, воли, для нравственнаго склада ребенка. Чего стоитъ, напримѣръ, одна идея непрестаннаго вмѣшательства Бога въ естественный порядокъ вещей, прививаемая этимъ путемъ ребенку? Войдя въ плоть и кровь, сдѣлавшись привычкой она парализуетъ разумъ и укокореняетъ фатализмъ; зачѣмъ допытываться причинъ, зачѣмъ обдумывать заранѣе? Богъ послалъ, Богъ не попустилъ, какъ Богъ дастъ, — и кончено».

Авторъ брошюры имѣетъ свою систему: надо развить чувство связи съ міромъ, идеализмъ! Рецензентъ несогласенъ. Надо внушать дѣтямъ чувство міровой связи, которое непостижимо разсудкомъ; «Всѣ религіи, — по мнѣнію рецензента, — опираются на эту почву; изберетъ ли воспитанникъ позже какую-нибудь догматическую религію, или нѣтъ — во всякомъ случаѣ, мы должны пробудить въ немъ религіозность, которая есть ни что иное, какъ всеобъемлющая разумность».

*     *     *

Достаточно на этомъ, бѣгло нами обрисованномъ, фонѣ представить себѣ обликъ нашего послѣдняго Царя, чтобы реально ощутить ту непроходимую пропасть, которая лежала между Государемъ Императоромъ Николаемъ Александровичемъ и русской общественной средой.

Отчужденное одиночество — вотъ на что былъ обреченъ этотъ истинный и истовый православный христіанинъ на Престолѣ Православнаго Царя. Тѣми именно свойствами своими, которыя дѣлали изъ него идеальнаго Русскаго Царя, онъ становился загадочнымъ и непонятнымъ «лучшимъ» людямъ своей Земли! Вотъ корень національно-общественной трагедіи всего его царствоаанія, вотъ корень катастрофы, которая вырастала изъ этой трагедіи.

II. Тайна личности Царя.

Моральная трагедія, обусловленная неспособностью русскаго образованнаго общества уразумѣть духовную красоту и нравственную высоту своего Царя и даже просто объективно-добросовѣстно распознать и оцѣнить его личность, очень сильно выражена была однажды епископомъ Іоанномъ Шанхайскимъ въ словѣ, сказанномъ имъ предъ богослуженіемъ объ упокоеніи душъ Царской семьи. Не менѣе сильно истолкованъ былъ Владыкой въ этомъ словѣ и тотъ страшный грѣхъ цареубійства, когорый легъ на весь, въ цѣломъ, русскій народъ.

«Царь-мученикъ, — говорилъ Владыка, — болѣе всего походилъ на Царя Алексѣя Михайловича, Тишайшаго, но превосходилъ его своей непоколебимой кротостью... Его внутренній духовно-нравственный обликъ былъ такъ прекрасенъ, что даже большевики, желая его опорочить, могутъ упрекнуть его только въ одномъ — въ набожности».

«Доподлинно извѣстно, что онъ всегда начиналъ и заканчивалъ свой день молитвою. Въ великія церковныя празднества онъ всегда пріобщался, причемъ смѣшивался съ народомъ, приступавшимъ къ великому таинству, какъ это было при открытіи мощей преп. Серафима. Онъ былъ образцомъ цѣломудрія и главой образцовой православной семьи, воспитывалъ своихъ дѣтей въ готовности служить русскому народу и строго подготовлялъ ихъ къ предстоящему труду и подвигу. Онъ былъ глубоко внимателенъ къ нуждамъ своихъ подданныхъ и хотѣлъ ярко и близко представить себѣ ихъ трудъ и служеніе. Всѣмъ извѣстенъ случай, когда онъ прошелъ одинъ нѣсколько верстъ въ полномъ солдатскомъ снаряженіи чтобы ближе понять условія солдатской службы. Онъ ходилъ гогда совсѣмъ одинъ, и тѣмъ ясно опровергаются клеветники, говорящіе, что онъ боялся за свою жизнь... Говорятъ, что онъ былъ довѣрчивъ. Но великій отецъ Церкви св. Григорій Великій говорилъ, что чѣмъ чище сердце, тѣмъ оно довѣрчивѣе».

«Чѣмъ же воздала Россія своему чистому сердцемъ, любящему ее болѣе своей жизни, Государю?»

«Она отплатила ему клеветой. Онъ былъ высокой нравственности — стали говорить объ его порочности. Онъ любилъ Россію — стали говорить объ измѣнѣ. Даже люди близкіе повторяли эту клевету, пересказывали другъ другу слухи и разговоры. Подъ вліяніемъ злого умысла однихъ, распущенности другихъ, слухи ширились, и начала охладѣвать любовь къ Царю. Потомъ стали говорить объ опасности для Россіи и обсуждать способы освобожденія отъ этой несуществующей опасности и, во имя якобы спасенія Россіи, стали говорить, что надо отстранить Государя. Разсчетливая злоба сдѣлала свое дѣло: она отдѣлила Россію отъ своего Царя, и въ страшную минуту въ Псковѣ онъ остался одинъ... Страшная оставленность Царя... Но не онъ оставляетъ Россію, Россія оставляетъ его, любящаго Россію больше своей жизни. Видя это и въ надеждѣ, что его самоумаленіе успокоитъ и смиритъ разбушевавшіяся страсти народныя, Государь отрекается отъ престола... Наступило ликованіе тѣхъ, кто хотѣлъ низверженія Государя. Остальные молчали. Послѣдовалъ арестъ Государя и дальнѣйшія событія были неизбѣжны... Государь былъ убитъ, Россія молчала...»

«Великій грѣхъ — поднять руку на Помазанника Божія... Не остается и малѣйшая причастность къ такому грѣху неотмщенной. Въ скорби говоримъ мы "кровь его на насъ и на дѣтяхъ нашихъ". Но будемъ помнить, что это злодѣяніе совершено въ день св. Андрея Критскаго, зовущаго насъ къ глубокому покаянію... Но покаяніе наше должно быть полное, безъ всякаго самооправданія, безъ всякихъ оговорокъ, съ осужденіемъ себя и всего злого дѣла отъ самаго его начала...»

Да, вся современная злодѣянію Россія въ какой-то мѣрѣ несетъ на себѣ вину цареубійства: тѣ, кто не были пособниками, были попустителями! Но, пожалуй, еще болѣе устрашающимъ, чѣмъ признаніе всей Россіи виновной въ этомъ злодѣяніи, является констатированіе того, какимъ относительно малымъ было впечатлѣніе, произведенное въ этомъ именно смыслѣ на русское общество екатеринбургскимъ цареубійствомъ. Всѣ готовы обличать большевиковъ. На этомъ всѣ сходятся. А развѣ въ этомъ дѣло? Съ большевиковъ взятки гладки! Но они, вѣдь, только произнесли послѣднюю букву страшной азбуки, которую выдумали не они. Задуматься же надъ тѣмъ, гдѣ начинается этотъ жестокій и мерзостный алфавитъ, мало кто хочетъ. Въ частности, поразительно, какъ медленно и съ какимъ трудомъ раскрываются глаза у даже, казалось бы, «прозрѣвшихъ» людей на личность Царя. Съ какимъ трудомъ изживается сложившаяся у русскаго образованнаго общества привычка свысока смотрѣть на кроткаго Помазанника! Вотъ какъ, заднимъ числомъ, рисуетъ лучшій біографъ Царя, С. С. Ольденбургъ, эту отратительную повадку русскаго общества:

«Сторонясь отъ всякихъ подлинныхъ свѣдѣній о Царѣ и Царской семьѣ съ упорной предвзятостью русская ингеллигенція воспринимала и запоминала то, что печаталось о Царѣ въ подпольныхъ революціонныхъ пасквиляхъ, обычно по своей фантастичности относящихся къ области "развѣсистой клюквы"; ловила шопотъ придворныхъ сплетенъ, инсинуаціи опальныхъ сановниковъ. Мнѣніе о Государѣ, какъ о человѣкѣ невѣжественномъ, ограниченномъ — нѣкоторые договаривались до выраженія «слабоумный» — человѣкѣ безвольномъ, при этомъ зломъ и коварномъ — было ходячимъ въ интеллигентскихъ кругахъ. Даже военный чинъ его — въ которомъ онъ оставался, потому что отецъ его скончался, когда Государю было двадцать шесть лѣтъ — обращали ему въ укоръ, говоря о "маленькомъ полковникѣ", объ "уровнѣ" — почему-то "армейскаго полковника" и т. д...»

Не нужно при этомъ думать, что подобное отношеніе къ Царю было свойственно лишь злонамѣренно-подозрительнымъ людямъ, монархически индиферентнымъ или даже монархизму враждебнымъ. Люди монархически настроенные и лично Государю симпатизировавшіе нерѣдко видѣли въ его фигурѣ что-то жалкое. Съ какимъ злорадствомъ подхвачена была либеральнымъ обществомъ мысль о томъ, что Царь является двойникомъ несчастнаго Ѳеодора Іоанновича, къ тому же нарочито стилизованнаго въ сценическомъ изображеніи, подъ кроткаго, но убогаго «простачка!» Но вѣдь со скорбью, съ тяжелымъ сердцемъ, сокрушенно покачивая головами, отъ томъ же говорили и убѣжденные монархисты, не обрѣтая въ Царѣ того, что хотѣли бы видѣть, и не ощущая его твердой руки на рулѣ государственнаго корабля.

Можно понять, а въ извѣстномъ смыслѣ даже оправдать тѣхъ, кто такъ думали «тогда»: вѣдь, перспектива была укорочена и искажена. Но «теперь», послѣ всего свершившагося — дозволительно ли оставаться при прежнихъ трафаретахъ? А между тѣмъ, Царь оставался непонятымъ и послѣ своей мученической смерти, а тѣмъ самымъ непонятой оставалась и объективная трагедія его взаимоотношеній съ обществомъ. Такъ глубокъ былъ духовно-психологическій отходъ русскаго образованнаго общества отъ основъ Святой Руси, отъ пониманія существа Самодержавной власти на Руси!

Показательна въ этомъ отношеніи честная и умная книжка В. І. Гурко «Царь и Царица». Авторъ ея — одинъ изъ лучшихъ сыновъ ушедшей Россіи, одинъ изъ столповъ ея государственнаго строительства. Человѣкъ рѣдкаго ума и исключительнаго образованія, онъ былъ украшеніемъ сановной русской бюрократіи. Имя его останется незабвеннымъ, какъ едва ли не главнѣйшаго внутривѣдомственнаго подготовителя знаменитой Столыпинской реформы. Павъ жертвой интриги, онъ оказался, при проведеніи реформы въ жизнь, обреченнымъ на относительное бездѣйствіе, но не озлобился и не превратился въ будирующаго оппозиціонера. Оставаясь, по связямъ своимъ, въ курсѣ того, что дѣлалось «на верхахъ», онъ лучше, чѣмъ кто-нибудь, могъ «наблюдать» и «оцѣнивать», тѣмъ болѣе, что ни къ какимъ партіямъ не принадлежалъ и чуждъ былъ пристрастіямъ, какъ правымъ, такъ и лѣвымъ, по убѣжденіямъ же былъ консерваторомъ и монархистомъ. Трудно представить себѣ человѣка, болѣе пригоднаго для «реабилитаціи» Царя въ глазахъ общества!

И, дѣйствительно, во многихъ отношеніяхъ книга Гурко, отдавая должное Царю, убиваетъ, можно сказать, наповалъ нѣкоторыя ходячія, но абсолютно лживыя, представленія о немъ, издавна отравлявшія сознаніе русской интеллигенціи. Предъ нами встаетъ человѣкъ безупречный въ семейномъ быту — «сіяющее исключеніе на фонѣ нравовъ, ставшихъ привычными въ высшемъ обществѣ» — и вмѣстѣ съ тѣмъ образецъ полнѣйшаго самоотверженія въ исполненіи того, что онъ считалъ своимъ Царскимъ Дѣломъ. Но высоко расцѣнивая моральный обликъ Царя, Гурко не находитъ ключа къ пониманію его личности... Въ планѣ государственномъ и для Гурко Царь — «маленькій» человѣкъ, не стоящій на уровнѣ задачъ, ставившихся ему дѣйствительностью! По мнѣнію Гурко, Царю вообще была чужда широкая картина — онъ былъ «миніатюристомъ», способнымъ осознавать только детали. Въ связи съ этимъ стоитъ, по мнѣнію Гурко, неспособность Царя отличать общее «правленіе» отъ конкретныхъ и частныхъ «распоряженій», ведшая его къ излишней и неоправданной обстоятельствами подозрительности въ отстаиваніи своей власти отъ несуществовавшихъ покушеній. Не считаясь съ общими принципами управленія, онъ порой настойчиво проводилъ въ мелочахъ свою волю. Не договаривая своей мысли до конца, Гурко даетъ понять, что тутъ, вѣроятно, сказывалось столь обычное для слабовольныхъ людей упрямство. Впрочемъ, и Гурко «слабоволіе» Царя признаетъ лишь условно, оттѣняя, что Царь упорно шелъ по пути собственныхъ намѣреній — съ однимъ только исключеніемъ, извѣстнымъ Гурко: это — капитуляція 17 октября предъ чужимъ мнѣніемъ, ему внушеннымъ и ему навязаннымъ по признаку «исторической необходимости».

Не задумываясь надъ тѣмъ, въ какой мѣрѣ это «исключеніе» способно раскрыть тайну личности Императора Николая II, Гурко проходитъ мимо него. Въ другомъ мѣстѣ, какъ бы мимоходомъ, останавливаясь на умоначертаніи Царя, Гурко приводитъ свидѣтельство А. А. Половцова, занесенное имъ въ дневникъ 12 апрѣля 1902 года и такъ изображающее это умоначертаніе: «Всѣмъ управляетъ Богъ, Помазанникомъ Коего является Царь, который поэтому не долженъ ни съ кѣмъ сговариваться, а слѣдовать исключительно Божественному внушенію». Гурко склоненъ искать въ этомъ умоначертаніи корень лишь нѣкоторыхъ совершавшихся Государемъ (отчасти подъ вліяніемъ Государыни) самоличныхъ дѣйствій, врывавшихся въ кругъ нормальнаго теченія государственныхъ и церковныхъ дѣлъ.

А между тѣмъ, стоило углубить эту тему — и именно здѣсь можно было бы найти общій ключъ къ пониманію поведенія Царя, иногда казавшагося Гурко столь загагочнымъ. Дѣло въ томъ, что Царь, при всемъ своемъ уваженіи къ порядку и къ формѣ, не считалъ царскую волю формально чѣмъ бы то ни было связанной. Поэтому тамъ, гдѣ онъ, въ очень рѣдкихъ случаяхъ, настаивалъ на исполненіи ея въ обходъ формы были значитъ у него основанія серьезныя, которыя побуждали его къ этому. Искать причинъ такихъ дѣйствій надо не въ упрямствѣ и не въ меточности Царя, а въ чемъ-то другомъ. Показательно, кстати сказать, что тотъ матеріалъ, который попутно раскрываетъ намъ самъ Гурко, ни въ какой мѣрѣ не вяжется съ дѣлаемой имъ оцѣнкой дѣйствій Царя. Гурко отмѣчаетъ безграничное самообладаніе Государя, исполненное внутренняго упора неколебимаго. Его никогда не видали ни бурно гнѣвающимся, ни оживленно радостнымъ, ни даже въ состояніи повышенной возбужденности. Гнѣвъ его выражался въ томъ, что глаза его дѣлались пустыми — онъ какъ бы уходилъ вдаль, ничего не замѣчая и не видя. Полное спокойствіе сохранялъ онъ и въ моменты опасности. Вмѣстѣ съ тѣмъ, переживалъ онъ, по указанію того же Гурко, весьма сильно все то, что онъ ощущалъ, какъ ударъ, наносимый Россіи. Пораженіе подъ Сольдау стоило ему недешево. «Я начинаю ощущать мое старое сердце — писалъ онъ Царицѣ 12 іюня 1915 г. — Первый разъ, ты помнишь, это было въ августѣ прошлаго года послѣ самсоновской катастрофы, а теперь опять». Отмѣчаетъ Гурко и то, что настойчиво проводилъ Государь свою волю въ относительныхъ «мелочахъ»: ни разу не нарушилъ онъ закона въ вопросахъ общегосударственнаго значенія!...

Вяжется ли съ подобными данными упрекъ Царю въ мелочности, въ упрямствѣ? За чертами характера Царя, которыя воспроизводитъ Гурко, чувствуется сильная, изумительно дисциплинированная воля, чувствуется глубокое сознаніе моральной отвѣтственности, чувствуется и большая душа. Откуда же здѣсь быть мелочности или упрямству? Эти свойства обнаруживаются тогда, когда человѣкъ, позируя на большого человѣка, на самомъ дѣлѣ таковымъ не является! Когда такой человѣкъ срывается со своей «позы», тутъ, конечно, проявляется подлинная его мелкая природа. Но у Царя то никакой позы не было! Если онъ на чемъ-либо настаивалъ, значитъ, въ его представленіи, это не было мелкимъ, и настаивалъ онъ на этомъ не по причинѣ неосмысленно-упорнаго своеволія, какъ это бываетъ въ случаяхъ упрямства, а по какому-либо существенному, морально оправданному основанію...

Чтобы намъ еще отчетливѣе представить себѣ свойственную Государю нравственную серьезность, коренящуюся въ высокой дисциплинѣ духа, приведемъ нѣсколько показаній о Государѣ другого человѣка, тоже заслуживающаго довѣрія. Мы имѣемъ въ виду министра иностранныхъ дѣлъ Сазонова, человѣка чистаго, деликаткаго, морально-тонкаго. Что ему запомнилось изъ его общенія съ Царемъ?

«Глядя на него у церковныхъ службъ, во время которыхъ онъ никогда не поворачивалъ головы, я не могъ отдѣлаться отъ мысли, что такъ молятся люди, извѣрившіеся въ помощи людской и мало надѣющіеся на собственныя силы, а жаждующіе указаній и помощи только свыше...»

«Что бы ни происходило въ душѣ Государя, онъ никогда не мѣнялся въ своихъ отношеніяхъ къ окружающимъ его лицамъ. Мнѣ пришлось видѣть его близко въ минуту страшной тревоги за жизнь единственнаго сына, въ которомъ сосредоточивалась вся его нѣжность, и кромѣ нѣкоторой молчаливости и еще большей сдержанности, въ немъ ничѣмъ не сказывались пережитыя имъ страданія... (Спала 1912 г.)»

«На третій день моего пребыванія въ Спалѣ я узналъ отъ пользовавшихъ Наслѣдника врачей, что на выздоровленіе больного было мало надежды. Мнѣ надо было возвращаться въ Петроградъ. Откланиваясь Государю передъ отѣздомъ, я спросилъ его о состояніи Цесаревича. Онъ отвѣтилъ мнѣ тихимъ, но спокойнымъ голосомъ: "надѣемся на Бога". Въ этихъ словахъ не было ни тѣни условности или фальши. Они звучали просто и правдиво».

А вотъ небольшой, но сколь характерный штрихъ, наблюденный Сазоновымъ въ отношеніяхъ Государя къ людямъ, ему явно непріятнымъ! Зашла разъ рѣчь объ одномъ бывшемъ министрѣ, котораго Сазоновъ не называетъ, но въ которомъ легко угадать Витте. Между нимъ и Государемъ лежала не только пропасть непониманія, но и нѣчто большее. Государь не уважалъ Витте, а тотъ платилъ ему озлобленной антипатіей, которой нерѣдко давалъ волю въ своихъ высказываніяхъ, прикрываемыхъ иногда нарочитымъ подчеркиваніемъ «піэтета» къ памяти Александра III. Государь, конечно, зналъ объ этихъ чувствахъ къ нему Витте. Велико было удивленіе Сазонова, когда онъ въ высказываніяхъ Царя о Витте не уловилъ ни малѣйшаго оттѣнка раздраженія. Сазоновъ не скрылъ своего удивленія отъ Царя. «На это, — разсказываетъ Сазоновъ, — Государь отвѣтилъ мнѣ слѣдующими словами, живо сохранившимися въ моей памяти: "Эту струну личнаго раздраженія мнѣ удалось уже давно заставить въ себѣ совершенно замолкнуть. Раздражительностью ничего не поможешь, да къ тому же отъ меня рѣзкое слово звучало бы обиднѣе, чѣмъ отъ кого-нибудь другого"».

Ограничимся еще однимъ отзывомъ, исходящимъ отъ человѣка, хотя и далекаго отъ Россіи и отъ ея Царя, но способнаго, по своему положенію, многое увидѣть въ характерѣ Царя. Это — президентъ Французской республики Лубэ. Онъ давалъ такой отзывъ о главѣ союзнаго Франціи государства:

«Обычно видятъ въ Императорѣ Николаѣ II человѣка добраго, великодушнаго, но немного слабаго, беззащитнаго противъ вліянія и давленій. Это — глубокая ошибка. Онъ преданъ своимъ идеямъ, онъ защищаетъ ихъ съ терпѣніемъ и упорствомъ; онъ имѣетъ задолго продуманные планы, осуществленія которыхъ медленно достигаетъ... Подъ видимостью робости, немного женственной, Царь имѣетъ сильную душу и мужественное сердце, непоколебимо вѣрное. Онъ знаетъ, куда идетъ и чего онъ хочетъ».

Не будемъ продолжать нанизывать оцѣнки и свидѣтельскія показанія, удостовѣряющія исключительныя моральныя свойства Царя и крѣпость его воли. Не будемъ приводить и тѣхъ отзывовъ, которые отмѣчаютъ столь же исключительную умственную силу Царя. Отсылаемъ читателя къ извѣстной книгѣ С. С. Ольденбурга. Ознакомившись съ ней, читатель на самомъ матеріалѣ, сгруппированномъ авторомъ книги, убѣдится въ выдающихся качествахъ Государя, какъ человѣка и правителя.

Тѣмъ большей загадкой остается стойкость легенды, которая совершенно иначе изображала Царя, а также глубина той пропасти непониманія, которая раздѣляла общество отъ Царя и которая создавала почву, благопріятную для происхожденія и укрѣпленія этой легенды. Едва ли при объясненіи этого явленія допустимо ограничиваться указаніемъ на злостность клеветы, направленной противъ Царя и на намѣренную дѣятельность темныхъ силъ. Недостаточно и общаго указанія на то разномысліе и разночувствіе между Царемъ и обществомъ, на которое мы выше обращали вниманіе.

Важно здѣсь уловить два обстоятельства, которыя бросаютъ свѣтъ на природу этого разномыслія и разночувствія, корни свои имѣющаго не только въ настроеніяхъ общества, но и въ нѣкоторыхъ свойствахъ или, вѣрнѣе сказать, въ нѣкоторой установкѣ сознанія самаго Царя, которая дѣлала нахожденіе общаго языка между нимъ и его современниками самаго разнаго напразленія психологически невозможнымъ.

Одно обстоятельство мы уже отмѣчали, и теперь остается только нѣсколько ближе къ нему подойти. Это — разность пониманія Царемъ и русскимъ обществомъ института Царской власти.

Государь, какъ человѣкъ церковно-вѣрующій, сознавалъ себя Помазанникомъ и Царемъ въ томъ высокомъ и отвѣтственномъ пониманіи этихъ обозначеній, которыя присущи ученію Церкви. Проблема «абсолютизма», а тѣмъ самымъ и проблема «конституціонныхъ» ограниченій этого абсолютизма, уясненіемъ каковыхъ проблемъ въ глазахъ русскаго образованнаго общества, даже иногда и праваго, исчерпывалось уразумѣніе отношенія подданныхъ къ Царю, — этихъ «проблемъ» въ глазахъ Императора Николая II вообще не существовало. Не существовало ихъ и въ глазахъ любого подлинно-церковнаго русскаго человѣка, или даже такого человѣка, который, будучи, по своимъ убѣжденіямъ далекъ отъ точнаго ученія Церкви, оставался бы способнымъ точно уяснить себѣ русское пониманіе вопроса, исторически и юридико-догматически данное. Русскій Царь не былъ и не могъ стать «абсолютнымъ» монархомъ въ пониманіи Запада.

Онъ былъ Царемъ самодержавнымъ — по самой природѣ своей власти не поддающимся никакимъ формальнымъ ограниченіямъ ни съ чьей стороны. Однако, это никакъ не означало, что онъ былъ Государемъ, которому не противостояли бы никакія сдержки и который въ одной лишь собственной волѣ долженъ былъ искать границъ допустимаго. Приведемъ страничку изъ очерка гр. Ю. Граббе «Святая Русь въ исторіи Россіи», гдѣ почтенный авторъ останавливается и на религіозной природѣ царской власти въ Россіи.

«Особенно ярко обрисовывается религіозная сущность русской царской власти въ чинѣ коронованія и мѵропомазанія. Въ самомъ началѣ этого чина, едва Государь входитъ въ соборъ и становится на свое мѣсто, онъ, «по обычаю древнихъ христіанскихъ монарховъ», вслухъ своихъ подданныхъ отвѣчаетъ на вопросъ первенствующаго архіерея: «како вѣруеши?» и читаетъ св. символъ православной вѣры. И лишь послѣ этого начинается самая служба. Всѣ регаліи принимаются Царемъ «во имя Отца и Сына и Святаго Духа»; читаются глубокія по содержанію молитвы съ исповѣданіемъ, что земное царство ввѣрено Государю отъ Господа, съ прошеніемъ о томъ, чтобы Господь всѣялъ въ сердце его страхъ Божій, соблюлъ его въ непорочной вѣрѣ, какъ хранителя св. Церкви, «да судитъ онъ людей Божіихъ въ правдѣ и нищихъ Его въ судѣ, спасетъ сыны убогихъ и наслѣдникъ будетъ небеснаго Царствія...» Но особенно торжественный и трогательный моментъ — это чтеніе Царемъ колѣнопреклоненной молитвы, полной смиренія, покорности и благодарности Богу: «Ты же, Владыко и Господи мой, — молится Царь, — настави мя въ дѣлѣ, на неже послалъ мя еси, вразуми и управи мя въ великомъ служеніи семъ... Буди сердце мое въ руку Твоею, еже вся устроити къ пользѣ врученныхъ мнѣ людей и къ славѣ Твоей, яко да и въ день Суда, Твоего непостыдно воздамъ Тебѣ слово...»

«Катковъ говорилъ, что въ присягѣ — наша конституція, по которой мы имѣемъ больше чѣмъ политическія права — мы имѣемъ политическія обязанности. Это отчасти вѣрно, но, въ сущности, подлинная конституція была въ священномъ коронованіи. Тамъ исповѣдывалась неразрывность нашей Царской власти съ Православной Церковью, тамъ Самодержецъ торжественно заявляетъ, что онъ ограниченъ Закономъ Божіимъ, что онъ — Божій слуга. Въ молитвахъ этого замѣчательнаго чина, развившагося уже въ Императорскій періодъ, а до того весьма краткаго, — самое глубокое изложеніе сущности русской верховной власти и ея главной задачи. Тутъ государственные принципы Святой Руси получаютъ свое самое яркое и глубокое выраженіе».

Внѣ подобной церковно-религіозной осмысленности Царской власти въ Россіи, нельзя, вообще, понять ея сущности. Тотъ, кто не понимаетъ, что такое «Православіе», не можетъ, понять и того, что такое — Русскій Царь. Отдѣленная отъ этой своей церковно-православной природы, несущей въ себѣ сильнѣйшія и глубочайшія «ограниченія», теряетъ самый свой смыслъ Царская власть, какъ она выработана тысячелѣтней русской исторіей. Это прекрасно понялъ такой относительно далекій отъ Церкви человѣкъ, какъ знаменитый историкъ русскаго права Сергѣевичъ, который распозналъ юридическое своеобразіе русскаго самодержавія и потому самымъ рѣшительнымъ образомъ отвергалъ примѣнимость къ нему — въ исторической перспективѣ! — понятій западнаго абсолютизма.

Этого-то и не понимало русское общество. Оно не могло имѣть ученой проницательности величайшаго русскаго правовѣда-историка, и оно, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ такой мѣрѣ утратило уже способность мыслить и чувствовать такъ, какъ велитъ Церковь Православная, что для него смыслъ русскаго самодержавія испарился. Тутъ и лежитъ корень непониманія обществомъ Царя — непониманія безысходнаго.

Царь, оставаясь Русскимъ Царемъ, не могъ себя ограничить западной конституціей, не могъ сдѣлать этого не потому, чтобы судорожно держался онъ за свою власть, а потому, что самая власть эта, но существу своему, не поддавалась ограниченію. Ограничить ее — значило измѣнить не ее, а измѣнить ей. И тутъ, въ дополненіе къ тому, что явствуетъ изъ вышеприведенной страницы, заимствованной у Граббе, напомнимъ еще одно обстоятельство, еще болѣе, съ точки зрѣнія церковно-вѣрующаго человѣка, значительное. Русскій Царь не просто Царь-Помазанникъ, которому вручена Промысломъ судьба великаго народа. Онъ — тотъ единственный Царь на землѣ, которому вручена отъ Бога задача охранять Святую Церковь и нести высокое царское послушаніе до второго пришествія Христова. Русскій Царь — тотъ Богомъ поставленный носитель земной власти, дѣйствіемъ котораго до времени сдерживалась сила Врага. Въ этомъ и только въ этомъ смыслъ преемственности русской царской власти отъ Византіи...

Нужно именно это учесть, чтобы уяснить себѣ, какую трагедію переживалъ Императоръ Николай II, когда у него «вымучивали» манифестъ 17 октября, и, наконецъ, вырвали то, какъ онъ говорилъ, «страшное рѣшеніе», которое онъ, перекрестившись, принялъ, не видя другой возможности спасти страну.

Создавъ народное представительство, Царь принялъ, однако, новый порядокъ, лишь какъ измѣненіе техники высшаго правительственнаго механизма. Человѣкъ исключительно лояльный и свободный отъ личныхъ пристрастій и увлеченій, онъ съ необыкновенной скрупулезностью соблюдалъ законъ въ отношеніи Государственной Думы, — какъ онъ соблюдалъ законъ и во всѣхъ иныхъ случаяхъ и направленіяхъ. Но внутренне чуждой оставалась ему эта механика, не знавшая прецедентовъ въ русскомъ прошломъ.

Объ этомъ ясно свидѣтельствуетъ опубликованная въ совѣтской Россіи переписка Царя съ министромъ внутреннихъ дѣлъ Н. А. Маклаковымъ. Настраивая Царя противъ Думы, Маклаковъ въ 1913 г. испросилъ у Царя разрѣшеніе распустить ее, если ему не удастся ее «ввести въ законное русло». Изъ замысловъ Маклакова ничего не вышло, такъ какъ онъ встрѣтилъ въ Совѣтѣ министровъ рѣшительную и сплоченную оппозицію. Но любопытно, что Царь въ своей перепискѣ съ Маклаковымъ высказывалъ полное свое несочувствіе сложившемуся у насъ государственному порядку. Онъ писалъ: «Также считаю необходимымъ и благонамѣреннымъ немедленно обсудить въ Совѣтѣ министровъ мою давнишнюю мысль объ измѣненіи статьи учрежденія Государственной Думы, въ силу которой, если Дума не согласится съ измѣненіями Государственнаго Совѣта и не утвердитъ проекта, то законопроектъ уничтожается. Это — при отсутствіи у насъ конституціи, есть полная безсмыслица. Предоставленіе на выборъ и утвержденіе Государя мнѣнія и большинства и меньшинства будетъ хорошимъ возвращеніемъ къ прежнему спокойному теченію законодательной дѣятельности, и притомъ въ русскомъ духѣ».

Таково было «личное» мнѣніе Царя, на которомъ онъ, конечно, не сталъ настаивать, ибо былъ человѣкомъ, лишеннымъ тѣхъ мелочности и упрямства, которыя ему такъ упорно ставятъ въ вину. Напротивъ того, онъ своеобразную, во многихъ отношеніяхъ замѣчательную «конституцію» русскую, нашедшую себѣ превосходное юридическое выраженіе въ Основныхъ Законахъ 23 апрѣля — своего рода шедеврѣ государственнаго права! — заботливо покрывалъ своимъ высокимъ покровительствомъ. Но это отнюдь не могло означать для него, чтобы онъ всегда и при всѣхъ условіяхъ считалъ себя обязаннымъ подчиняться той формѣ, которая была выражена въ «конституціонныхъ» законодательныхъ актахъ. Вѣдь, онъ, только онъ одинъ, продолжалъ нести и въ рамкахъ новыхъ «основныхъ законовъ» отвѣтственность передъ Богомъ за судьбы Русскаго народа! Никакая власть на землѣ неспособна была лишить Царя права и снять съ него обязанность считать и чувствовать себя высшимъ арбитромъ въ послѣднихъ рѣшеніяхъ, требуемыхъ обстоятельствами чрезвычайными. Когда германскій императоръ предложилъ ему, въ цѣляхъ ослабленія отвѣтственности за Портсмутскій договоръ, передать его на ратификацію Думѣ, Царь отвѣтилъ, что отвѣтственность за свои рѣшенія несетъ онъ передъ Богомъ и исторіей...

Арбитромъ, на котораго не можетъ быть апелляціи, продолжалъ считать себя Государь и во внутренней гражданской политикѣ. Актъ 3 іюня 1907 г., которымъ была нарушена буква «конституціи», но которымъ Россія была выведена изъ тупика думской неработоспособности, явился плодомъ именно такого умоначертанія Царя. «Отъ Господа Бога вручена намъ власть царская надъ народомъ нашимъ, передъ престоломъ Его мы дадимъ отвѣтъ за судьбы державы Россійской», — читаемъ мы въ манифестѣ 3 іюня!

На свою совѣсть бралъ иногда Царь и рѣшенія въ вопросахъ церковныхъ, и тутъ не считая себя формально связаннымъ рѣшеніемъ св. Сѵнода. Освѣдомленный Жеваховъ говоритъ, что Царь въ теченіе своего царствованія всего лишь три раза проявилъ свою самодержавную волю въ отношеніи Сѵнода. Первый разъ это было въ дѣлѣ прославленія св. Іоасафа Бѣлгородскаго, въ 1910 году. Съ нетерпѣніемъ ожидая назначенія Сѵнодомъ торжества прославленія, Царь не счелъ себя, однако, вправѣ торопить Сѵнодъ. Но когда состоялось мнѣніе Сѵнода о необходимости отложить это торжество, то Царь, не согласившись съ доводами оберъ-прокурора и Сѵнода, самъ назначилъ срокъ его. Второй разъ его воля была проявлена въ дѣлѣ прославленія св. Іоанна, митрополита Тобольскаго. Наконецъ, третій случай связанъ съ назначеніемъ митр. Питирима на петербургскую каѳедру и съ перемѣщеніемъ митрополита Владиміра въ Кіевъ...

Были, повидимому, и другіе аналогичные случаи, не отмѣченные Жеваховымъ. Такъ, Гурко говоритъ объ отмѣнѣ Государемъ предписанія Сѵнода о перемѣщеніи іеромонаха Иліодора, каковое распоряженіе Государя, по свидѣтельству Гурко, произвело очень тягостное впечатлѣніе на митр. Антонія.

Не будемъ касаться двухъ послѣднихъ частныхъ случаевъ, касающихся личностей — тутъ, какъ во всякихъ вопросахъ личныхъ, всегда возможны разныя мнѣнія и противорѣчивыя оцѣнки. Что же касается роли Царя въ дѣлѣ прославленія святыхъ, то нельзя не признать, что Царь въ этомъ вопросѣ шелъ, въ духовномъ планѣ, впереди Сѵнода, находившагося подъ извѣстнымъ вліяніемъ вѣка, съ его равнодушіемъ и скептицизмомъ въ дѣлахъ вѣры. Въ частности, отсрочку канонизаціи митр. Іоанна Сѵнодъ мотивировалъ необходимостью учесть политическія соображенія — въ нихъ уже во всякомъ случаѣ Царь могъ считать себя болѣе компетентнымъ, чѣмъ Сѵнодъ! Въ общей же формѣ значеніе личности Царя въ дѣлѣ канонизаціи святыхъ, прославленныхъ въ его царствованіе, митр. Антоній (Кіевскій и Галицкій) характеризовалъ такъ въ 1930 году:

«Царствованіе Императора Николая II ознаменовалось открытіемъ въ Россіи мощей святыхъ угодниковъ и ихъ прославленіемъ. Насколько въ Россіи это дѣло въ послѣднее время было труднымъ, видно изъ того, что послѣ открытія мощей св. Тихона Задонскаго въ 1861 г., сопровождавшагося народнымъ энтузіазмомъ и многими чудесами, по Россіи распространился слухъ, будто бы Императоръ Александръ II выразился, что это будетъ послѣдній святой въ Россіи. Я не вѣрю, чтобы Государь могъ сказать такую фразу, но самый фактъ распространенія такого слуха достаточно характеризуетъ тогдашнія общественныя настроенія. Въ царствованіе Государя Императора Николая II были открыты мощи св. Ѳеодосія Черниговскаго (1896 г.), преп. Серафима Саровскаго (1903 г.), свв. Іоасафа Бѣлгородскаго (1911 г.), Іоанна Тобольскаго, Анны Кашинской, Питирима Тамбовскаго. Я помню, какъ въ одномъ изъ засѣданій св. Сѵнода одинъ изъ іерарховъ замѣтилъ, что нельзя же до безконечности продолжать прославленіе святыхъ. Взоры присутствовавшихъ обратились на меня, и я отвѣтилъ: "если мы вѣримъ въ Бога, то мы должны быть рады прославленію св. угодниковъ". Изъ этого видно, заканчиваетъ Владыка, насколько велико было благочестіе Государя, который почти первый рѣшился на это дѣло».

Приведеннаго нами матеріала достаточно для того, чтобы мы могли считать разъясненной природу разномыслія и разночувствія между Царемъ и обществомъ русскимъ, поскольку тутъ дѣло было въ различіи пониманія и оцѣнки существа царской власти и ея прерогативъ въ Россіи. Но этимъ мы еще не рѣшили вопроса въ цѣломъ. Самаго существеннаго мы еще не сказали и даже на него не намекнули! Вѣдь, какъ мы знаемъ, разномысліе и разночувствіе наблюдалось не только между Царемъ и людьми церковно-индифферентными (не говоримъ уже о людяхъ враждебныхъ и чуждыхъ Церкви), а и между нимъ и людьми, и къ Церкви близкими, и Царю преданными, — иногда до послѣдней капли крови!

Изъ вышесказаннаго понятно, почему не было общаго языка у Царя съ кадетами или хотя бы съ Витте. Но былъ ли у Царя дѣйствительно общій языкъ со Столыпинымъ, котораго Царь искренно и глубоко уважалъ и цѣнилъ и который съ своей стороны дѣломъ и самой смертію своей доказалъ свою преданность Царю? Между Столыпинымъ и Царемъ, въ болѣе, конечно, слабой, степени, но тоже ощущалось извѣстное и очень существенное разномысліе и разночувствіе.

Тутъ мы подходимъ къ загадкѣ, которая находитъ себѣ разрѣшеніе только въ событіяхъ позднѣйшихъ, для взора современниковъ Царя въ эпоху его царствованія недоступныхъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, мы подходимъ къ явленіямъ, которыя нерѣдко люди, даже и не такъ ужъ далекіе отъ Церкви, отметаютъ, наклеивая на нихъ ярлыкъ «мистики», «мистическихъ настроеній» и т. д. Да, Царь, несомнѣнно, былъ во власти такихъ «настроеній». Другими словами, — онъ способенъ былъ знать и видѣть то, чего не могли видѣть и знать люди духовно менѣе одаренные и менѣе живущіе духомъ. И именно та настроенность, которая у Государя зрѣла въ его «мистическомъ надсознаніи», дѣлала его относительно-равнодушнымъ ко всему тому культурному, экономическому, политическому блеску, который такъ украшалъ его царствованіе и на пользу котораго съ такимъ увлеченіемъ, съ такимъ подлиннымъ пафосомъ работали его приближенные, его сотрудники — и впереди всѣхъ Столыпинъ.

Нужно, впрочемъ, сказать, что и Столыпинъ, по свидѣтельству лицъ, его знавшихъ, не вполнѣ чуждъ былъ «мистическаго» ощущенія бездны, которая грозила поглотить Россію. Чувство это, въ большей или меньшей степени, было свойственно чуть ли ни всѣмъ очень выдающимся русскимъ консерваторамъ самаго разнаго психологическаго и умственнаго уклада. Оно лежало въ основѣ того недовѣрія къ положительнымъ результатамъ гражданскаго развитія страны, которое съ такой рѣзкостью обнаруживалось у Побѣдоносцева и Леонтьева. Оно, въ разныхъ дозахъ, присуще было и многимъ изъ тѣхъ, кто не склоненъ былъ идти за этими столпами «реакціи», причемъ этотъ страхъ ощущался ими нерѣдко совершенно инстинктивно, не поддаваясь уразумѣнію и находясь иногда въ полномъ противорѣчіи съ практически принятой ими политической позиціей.

Такъ это было и со Столыпинымъ. Онъ своей большой душой интуитивно иногда ощущалъ неблагополучіе, вѣявшее надъ Россіей, но, какъ человѣкъ практическаго дѣла и борьбы, не задумывался надъ этими «предчувствіями», гналъ ихъ отъ себя и продолжалъ лихорадочно работать въ планѣ политическомъ и только въ немъ. И здѣсь, конечно, онъ былъ не всецѣло съ Государемъ...

Позиція Столыпина была ясна. Россія зрѣетъ для величайшаго благоденствія и славы — вѣрнѣе даже, уже «дозрѣваетъ» для окончательнаго вступленія въ новую блистательнѣйшую фазу своего мірового существованія. Что ей нужно для этого? Относительно небольшой срокъ времени, потребный для завершенія ея политическаго перевоспитанія. Это перевоспитаніе наглядно при Столыпинѣ совершалось и завершалось. Россія, съ одной стороны, дѣлалась страной мелкихъ собственниковъ, избавляясь отъ проказы сельской общины и проникаясь здоровымъ сознаніемъ индивидуализма, хозяйственнаго и правового. Съ другой стороны, Россія, въ составѣ своихъ имущихъ классовъ, постепенно приспособлялась и пріучалась къ сознательной гражданской жизни, основанной на началахъ разумной свободы. Государственная Дума, при всѣхъ ея недочетахъ, въ этомъ отношеніи служила, въ глазахъ Столыпина, прекрасной школой, принося вмѣстѣ съ тѣмъ полезные плоды и какъ контрольный аппаратъ надъ бюрократіей. Столыпинъ вѣрилъ, что эксцессы, отравлявшіе дѣятельность Думы, постепенно сгладятся, какъ проявленія дѣтской болѣзни. Онъ уже и видѣлъ положительный успѣхъ, въ этомъ отношеніи достигнутый послѣ акта 3 іюня. Незадолго до смерти, онъ мечталъ только о томъ, чтобы Россіи Богъ далъ миръ еще на нѣсколько лѣтъ. Пишущему эти строки доводилось держать въ рукахъ письмо покойнаго премьера къ Извольскому, которое проникнуто именно такими мыслями и настроеніями.

Эта программа Столыпина — въ планѣ, свободномъ отъ «мистики»! — была абсолютно правильна и совершенно убѣдительна. Она увлекала его, поглощая всецѣло его силы. Она была тѣмъ идеаломъ, устремляясь къ которому слагалась въ Россіи новая политическая идеологія. На этой идеологіи и вырастала нѣкая новая «Столыпинская» Россія. Но какое-то уже новое мѣсто занималъ въ ней старый русскій Царь!

Формально Царь продолжалъ, правда, быть въ центрѣ всего. Не только никакой законъ не могъ воспріять силу безъ его утвержденія, но весь правительственный аппаратъ оставался въ его рукахъ. Важнѣйшія отрасли народной жизни продолжали быть въ его всецѣломъ единоличномъ вѣдѣніи, съ устраненіемъ представительныхъ учрежденій: Церковь и армія жили такъ, какъ онѣ жили до первой революціи. Но внутренняя связь, соединявшая Царя съ Россіей, постепенно ослаблялась, сходила на нѣтъ. Россія наглядно выходила изъ-подъ власти Царя, она все больше тяготилась ею. И чѣмъ болѣе осторожнымъ и менѣе притязательнымъ становилось воздѣйствіе на общество этой власти, тѣмъ раздражительнѣе относилось оно къ проявленіямъ ея.

Тутъ мы подходимъ еще къ одной загадкѣ, раскрытіе которой вскрываетъ фактъ постыдный, тягостный. Пока Россія жила сознаніемъ своихъ исконныхъ подневольныхъ обязанностей, оставаясь крѣпко стянутой узломъ служилой и крѣпостной неволи, она была внутренне-крѣпка. По мѣрѣ же того, какъ она вкушала отъ плода гражданской свободы, неудержимо утрачивала она внутреннюю крѣпость и дѣлалась жертвой своеволія, анархіи, бунтарства. Великая вещь — гражданская свобода! Но она предполагаетъ способность и готовность свободнаго подчиненія. Русскіе Цари, отъ царствованія къ царствованію, богато одаряли Россію благами гражданской свободы. Съ необыкновенной послѣдовательностью, настойчивостью и любовью, еще задолго до Александра II, властно насаждали они ее въ своей странѣ — насильственно порою внѣдряли, опираясь на тотъ капиталъ вѣрноподданническаго послушанія, который завѣщанъ былъ Московской Русью Петербургской Россіи. И они добились постепенно результатовъ грандіозныхъ. Россія росла, какъ на дрожжахъ. Мы уже отмѣчали громадность ея гражданскихъ успѣховъ. Вотъ наступилъ моментъ, когда, наконецъ, послѣдніе остатки крѣпостничества въ Россіи были упразднены! Это и было дѣломъ знаменитой Столыпинской реформы, которая отнюдь не просто была агро-технической земельной реформой, а означала второе и подлинное освобожденіе крестьянъ отъ узъ сословно-крѣпостной зависимости, съ превращеніемъ ихъ въ равноправныхъ гражданъ, живущихъ по общему гражданскому праву, какъ свободные собственники. Но въ томъ-то и была трагедія, что въ глазахъ «свободной» Россіи Царь не такъ ужъ казался нуженъ! Правда, онъ и раньше пересталъ быть нуженъ для той темной массы общиннаго крестьянства, которую, логикѣ вопреки, продолжали держать, въ составѣ граждански-свободной Россіи, на началахъ устарѣвшаго общинно-передѣльческаго крѣпостничества. Реформа Столыпина своей прямой задачей и имѣла создать новаго крестьянина-собственника, способнаго занять мѣсто того общинника-передѣльщика, который съ какимъ-то экстатическимъ упрямствомъ ждалъ отъ революціи вожделѣннаго чернаго передѣла, котораго онъ не дождался и который онъ извѣрился получить отъ Царя. Но, повторяемъ, въ томъ-то и была бѣда, въ томъ и былъ стыдъ и мракъ, раскрывающійся въ процессѣ раскрытія русской исторической загадки, что начало гражданской свободы не уживалось въ русскомъ быту съ прежнимъ церковно-православнымъ и вѣрноподданническимъ сознаніемъ. Въ томъ-то и была русская трагедія, что гражданскій расцвѣтъ Россіи покупался цѣной отхода русскаго человѣка отъ Царя и отъ Церкви. Свободная Великая Россія не хотѣла оставаться Святой Русью! Разумная свобода превращалась въ мозгу и въ душѣ русскаго человѣка въ высвобожденіе отъ духовной дисциплины, въ охлажденіе къ Церкви, въ неуваженіе къ Царю...

Царь становился, съ гражданскимъ расцвѣтомъ Россіи, духовно-психологически лишнимъ. Свободной Россіи онъ становился ненужнымъ. Внутренней потребности въ немъ, внутренней связи съ нимъ, должнаго піэтета къ его власти уже не было. И чѣмъ ближе къ престолу, чѣмъ выше по лѣстницѣ культуры, благосостоянія, умственнаго развитія — тѣмъ разительнѣе становилась духовная пропасть, раскрывавшаяся между Царемъ и его подданными. Только этимъ можно, вообще, объяснить фактъ той устрашающей пустоты, которая образовалась вокругъ Царя съ момента революціи. Вѣдь, не забудемъ, что, если актъ 17 октября былъ у Государя вымученъ, то буквально вырванъ у него былъ актъ отреченія. Царь не потерялъ головы при первыхъ признакахъ революціи. При всей своей кротости и незлобіи онъ, какъ то и раньше бывало по отношенію къ «крамолѣ», готовъ былъ проявить необходимую крутость. Однако, его схватили за руки. Хуже: его просто покинули. Вмѣсто помощи онъ нашелъ не просто трусость и измѣну, какъ онъ горестно писалъ своимъ близкимъ, а нѣчто худшее, ибо владѣло оно и тѣми, кому чужды были и трусость и измѣна. Не трусость и не измѣна диктовали Алексѣеву и вел. кн. Николаю Николаевичу слова настойчиваго убѣжденія, обращенныя къ Царю съ требованіемъ его отреченія. Это было острое проявленіе того психологическаго ощущенія ненужности Царя, которое охватывало Россію. Каждый дѣйствовалъ по своей логикѣ и имѣлъ свое пониманіе того, что нужно для спасенія и благоденствія Россіи. Тутъ могло быть много и ума и даже государственной мудрости. Но того мистическаго трепета передъ Царской властью и той религіозной увѣренности, что Царь-Помазанникъ несетъ съ собою благодать Божію, отъ которой нельзя отпихиваться, замѣняя ее своими домыслами — уже не было. Это исчезло. Какъ иначе объяснить еще ранѣе возникшее дружное сопротивленіе, которое вызвано было рѣшеніемъ Царя возглавить лично армію? Всѣ думали сдѣлать все лучше сами, чѣмъ это способно дѣлать Царское правительство! Это, надо сказать, не только о земцахъ, которые тяготились относительно очень скромной опекой министерства внутреннихъ дѣлъ, не только о кадетахъ, мечтавшихъ о министерскихъ портфеляхъ, но и о тѣхъ, относительно очень правыхъ, общественныхъ дѣятеляхъ, которые входили въ прогрессивный блокъ. Это можно было сказать даже и о Царскихъ министрахъ, которые ужъ очень легко заключали, что они все могутъ сдѣлать лучше Царя.

Мы сейчасъ говоримъ о послѣднихъ дняхъ Россіи. Но и тогда, когда не было на политическомъ горизонтѣ ни малѣйшаго внѣшняго признака готовившейся бѣды, ея элементы были налицо. Съ одной стороны, стоялъ «Прогрессъ» Россіи — прогрессъ несказанный, величественный, прогрессъ не просто матеріальный и культурный, прогрессъ и гражданскій. Это послѣднее обстоятельство особенно сильно способно было искажать перспективу. Вѣдь Столыпинъ явно, наглядно справлялся съ революціей!... Справлялся съ ней не только на фронтѣ полицейскомъ, но и на фронтѣ политическомъ! Россія мужала, зрѣла, крѣпла въ своей новой гражданственности.

Если отбросить «мистическій» планъ жизни, то можно было сказать съ абсолютной увѣренностью: дайте Россіи двадцать пять лѣтъ спокойнаго существованія, и она будетъ непобѣдима, такъ какъ она вся превратится въ страну застрахованныхъ противъ революціоннаго яда, крѣпкихъ консервативныхъ собственниковъ... Въ перспективѣ соціально-политической это было вѣрно.

Иное раскрывалось глазу внутреннему, способному зрѣть «духовное». Въ этой «мистической» перспективѣ, соціально-политическій прогрессъ былъ чѣмъ-то вторичнымъ, поверхностнымъ, паразитарнымъ. Всѣ успѣхи, въ этомъ направленіи достигнутые въ царствованіе Императора Николая II, были послѣдними всплесками громадной, но упадающей духовной волны, которая въ свое время подняла изъ ничего русскую землю и дала ей постепенно неслыханное величіе и славу, а теперь растекалась исчезающей пѣною. И это-то духовное опустошеніе Россіи и чувствовалъ, непосредственно осязалъ своимъ духовнымъ чутьемъ Государь. Онъ самъ весь, всецѣло, былъ сыномъ духовной Россіи. Въ ней были и всѣ его интересы. А эти интересы уже стали чуждыми, непонятными или мало понятными даже его ближайшимъ помощникамъ. Для него, напримѣръ, вопросъ канонизаціи св. Іоанна Тобольскаго былъ событіемъ исключительной важности, а для главнаго работника по осуществленію столыпинской реформы, умнаго, честнаго и праваго В. І. Гурко, это была мелочь, въ отстаиваніи которой проявилось лишь мелочное своеволіе Царя! Это было «по меньшей мѣрѣ произвольное рѣшеніе», вызвавшее, по мнѣнію Гурко, справедливое негодованіе, «какъ среди общественности, такъ и у іерарховъ Церкви».

Да, Царь былъ уже несовремененъ Россіи. Царь, дѣйствительно, продолжалъ быть человѣкомъ одного духа съ царемъ Ѳеодоромъ Іоанновичемъ, котораго, кстати сказать, ближайшіе потомки готовы были ублажать какъ святаго. Онъ, правда, былъ, въ отличіе отъ немощнаго сына Грознаго, блестящимъ, такъ сказать, профессіоналомъ царскаго ремесла, достойнымъ преемникомъ своихъ великихъ предковъ и вѣрнымъ продолжателемъ ихъ традицій. Но не «профессія» высшаго государственнаго управленія была смысломъ его жизни, а нѣчто большее и высшее — то именно, что и роднило его съ послѣднимъ вѣнценоснымъ Рюриковичемъ: принадлежность его къ Церкви и сознаніе тѣхъ обязанностой, которыя отсюда вытекали. Это живое чувство всецѣлой принадлежности къ Церкви должно было дѣлать для него «профессію» царя иногда тягостной, въ условіяхъ отхода общества отъ Церкви. Какъ легко отказался бы онъ отъ нея! Кажется, иногда онъ и мечталъ объ этомъ. Но это же чувство принадлежности къ Церкви исключало для него возможность не только «дезертирства», но даже простой невѣрности своему высокому сану. Царь не просто умно и талантливо выполнялъ обязанности Царя, онъ несъ «послущаніе» своего званія — тѣмъ болѣе трудное, чѣмъ рѣзче и яснѣе для него обозначались руки, тянущіяся къ его вѣнцу, и чѣмъ явственнѣе обнаруживалась неспособность русскаго общества одуматься, очухаться отъ лихорадки гражданскаго самомнѣнія, которая его охватила и которая дѣлала его безразличнымъ къ вопросу охраны царскаго вѣнца отъ этихъ кощунственныхъ рукъ.

Первая встрѣча съ народомъ, когда съ внѣшней наглядностью обнаружилось одиночество Царя, его покинутость народомъ, его ненужность для него, произошла въ моментъ созыва первой Думы. Что тамъ ни говорить — народъ прислалъ своихъ представителей въ Думу, и она выражала мнѣнія и настроенія народа. Вотъ какъ описываетъ торжественный пріемъ въ Зимнемъ Дворцѣ (27 апрѣля — 10 мая 1906 г.) народнаго представительства гр. Олсуфьевъ:

«Государь поразилъ меня своимъ видомъ: цвѣтъ лица у него былъ необычайный: какой то мертвенно-желтый; глаза неподвижно устремлены впередъ и нѣсколько кверху; видно было, что онъ внутренне страдаетъ. Длительная церковная служба постепенно разогрѣла присутствующихъ членовъ Думы. Начали молиться. При многолѣтіи чувство глубокое охватило многихъ».

«По окончаніи службы Государь и Царица приложились къ кресту. Духовенство и Царская семья прошли впередъ и стали на назначенныхъ мѣстахъ около трона. Среди общаго движенія сначала не замѣтили, гдѣ же былъ Онъ. Между тѣмъ Государь остался одинъ на прежнемъ мѣстѣ между эстрадами. Когда всѣ разставились около трона, взоры зала направились на него, стоявшаго одиноко. Напряженіе чувствъ достигло высшей степени. Съ полминуты онъ продолжалъ стоять неподвижный, блѣдный, попрежнему страдальчески сосредоточенный. Наконецъ, онъ пошелъ замедленнымъ шагомъ по направленію къ трону, неторопливо поднялся по ступенямъ, повернулся лицомъ къ присутствующимъ и, торжественно подчеркивая медленностью движеній символическое значеніе совершающагося, «возсѣлъ на тронъ». Съ полминуты онъ сидѣлъ неподвижно въ молчаніи, слегка облокотившись на лѣвую ручку кресла. Зала замерла въ ожиданіи... Министръ Двора подошелъ къ Государю и подалъ ему листъ бумаги. Государь поднялся и началъ читать...»

«Государь какъ бы усиливался читать сдержанно, не давая выхода волновавшимъ его чувствамъ. Легкимъ повышеніемъ голоса были отмѣчены слова «лучшіе люди», «буду непоколебимо охранять дарованныя мною учрежденія», «дорогое моему сердцу крестьянство». Какъ-то особенно осталось у меня въ памяти упоминаніе о малолѣтнемъ Наслѣдникѣ... Наконецъ, прозвучали послѣднія слова, произнесенныя съ разстановкой:

Богъ въ помощь Мнѣ и вамъ».

«И торжество закончилось. Громкое "ура" охватило залъ, сливаясь съ звуками народнаго гимна, который исполнялъ оркестръ на хорахъ. Государь, въ сопровожденіи Царской семьи и Двора, шествовалъ обратно, отвѣчая легкимъ наклоненіемъ головы на привѣтствія справа и... слѣва».

Когда возникла вторая революція, встрѣчи Царя съ «народомъ» уже не произошло. Къ этому времени Царь оказался одинокимъ даже предъ лицомъ своихъ ближайшихъ соратниковъ! Трудно вообразить что-нибудь болѣе трагичное, чѣмъ положеніе Царя непосредственно передъ революціей и въ первые ея дни. Когда Государь уже пересталъ быть Царемъ, а сталъ просто «христіаниномъ», онъ могъ страдать отъ грубости, навязчивости, безтактности окружавшей его среды, но онъ уже былъ душою спокоенъ: онъ несъ новый крестъ, на него Богомъ возложенный. Но достаточно вспомнить все то, что мы выше говорили о природѣ царской власти и о томъ глубокомъ пониманіи ея Царемъ Николаемъ II, чтобы уразумѣть весь ужасъ, который долженъ былъ пережить онъ предъ перспективой ухода съ своего поста подъ натискомъ Революціи...

И можно быть увѣреннымъ: если бы революціонеры говорили съ нимъ безъ подставныхъ лицъ, никогда не было бы отреченія и не было бы никогда «безкровной» русской революціи. У Царя отняли вѣнецъ не революціонеры, а генералы, сановники, великіе князья, спасовавшіе передъ ставшей на революціонный путь Думой — и, опять-таки, предъ почти всей Думой, а не только передъ ея радикальнымъ крыломъ! Милюковъ былъ вправѣ озаглавить первую главу своей «Исторіи второй русской революціи» такъ: «Четвертая Государственная Дума низлагаетъ монархію».

«Ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мнѣ!» — Вотъ, когда Царь могъ до конца реализовать смыслъ словъ св. Іова, столько разъ имъ повторяемыхъ въ теченіе своей жизни, въ мукахъ тяжкаго предчувствія. Нужно, однако, поражаться, съ какимъ самообладаніемъ, съ какой выдержкой, съ какой мудростью и здѣсь дѣйствовалъ Царь. Онъ никогда и раньше не отдѣлялъ интересовъ своихъ отъ интересовъ страны. Готовъ онъ былъ и сейчасъ стать искупительной жертвой для спасенія Россіи. Вѣдь этотъ крестъ свой онъ предсознавалъ въ прежнее, благополучное, время своей жизни! Твердо и спокойно принялъ онъ его. Все было имъ обдумано съ точки зрѣнія интересовъ Россіи, когда онъ совершалъ отреченіе. Всѣ кругомъ обезумѣли, все дѣлали впопыхахъ, опрометью. Одинъ Царь былъ трезвъ, сосредоточенъ, разуменъ.

III. Катастрофа.

«Отецъ мой палъ на бреши, но въ его лицѣ ударъ нанесенъ христіанскому обществу. Оно погибнетъ, если общественныя силы не объединятся и не спасутъ его».

Такъ писалъ Императоръ Александръ III Императору Францу-Іосифу въ 1881 г., подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ катастрофы 1 марта. Царствованіе Императора Александра III было временемъ внутренняго спокойствія; революція притаилась. Россія быстро «входила въ тѣло», наливаясь соками. Но это былъ штиль передъ бурей. Сознательнаго объединенія общественныхъ силъ вокругъ Царя для спасенія русскаго «христіанскаго общества» не произошло!

Штурмъ возобновился съ новой силой при сынѣ Императора Александра. Не нужно, однако, думать, что ужъ такъ были могучи кадры революціи въ эпоху Императора Николая II: они были ничтожны по сравненію съ государственной мощью Россіи. Бѣда была въ томъ, что съ угрожающей быстротой убывала у общества способность оказывать сопротивленіе разрушительнымъ ядамъ революціи, да и пропадало просто самое желаніе имъ противодѣйствовать. Россія была больна. Процессъ болѣзни развивался наглядно. Къ смерти ли была болѣзнь? Увы! Самыя сильныя средства не помогали! Не оказала спасительнаго воздѣйствія и грандіозная встряска 1905 г.

«Люди обратились въ звѣрей, звѣрей лютыхъ, безпощадныхъ, для укрощенія коихъ не было другихъ средствъ, кромѣ оружія. И вотъ загремѣли пушки, пулеметы... И въ древнихъ храмахъ русской столицы мы молились при громѣ этихъ выстрѣловъ, какъ будто въ осажденномъ городѣ...» — писалъ, встрѣчая Новый, 1906-ой, годъ, архіепископъ Никонъ въ Троицкихъ листкахъ.

«Такъ закончился годъ, этотъ мрачный, "черный", позорный годъ — годъ великихъ скорбей и гнѣва Божія... Что пережило бѣдное русское сердце? Что перестрадало многострадальное, воистину мученическое, сердце нашего добраго, кроткаго, любвеобильнаго Царя? Не были ли муки Его сердца томительнѣе мукъ великаго ветхозавѣтнаго страдальца Іова?»

«Господи! Да доколѣ же это?! Ужель фіалъ гнѣва Твоего еще не истощился до дна? Или еще рука Твоя карающая высока?!. О, мечу Божій! Доколѣ не успокоишися? Доколѣ не внидеши въ ножны твоя?...»

«Но уже текутъ рѣки крови и потоки слезъ, уже несутся къ небу стоны безпомощныхъ вдовъ и несчастныхъ малютокъ-сиротъ: ради этой крови, этихъ слезъ, этихъ стоновъ, смилуйся, Господи, надъ нашей многогрѣшной Русью!... Не помяни беззаконій нашихъ, опусти карающую руку, вложи мечъ Твой въ ножны, помяни милости Твоя древнія и — сжалься надъ несчастною нашей Родиной!»

«Воздвигни силу Твою и пріиди во еже спасти насъ!»

Такъ переживалъ Смуту 1905-1906 г.г. добрый сынъ Церкви. Но не такъ восприняло страшный урокъ русское общество. Не уразумѣло оно знаменія гнѣва Божія! Да и мало думало оно о Богѣ.

Насталъ періодъ новаго благоденствія, еще болѣе яркій, еще болѣе блистательный, чѣмъ при Императорѣ Александрѣ III. Но не ко спасенію пошла и эта милость Божія, не вразумили русское общество и эти дары Божіей благодати, такъ обильно вновь одождившіе Россію. Общество не прозрѣло, не очухалось отъ революціоннаго угара, ничему не научилось: единаго фронта охранительныхъ общественныхъ силъ вокругъ правительственной власти не сложилось и теперь, въ этотъ послѣдній часъ. Антитеза «мы» и «они» осталась въ полной силѣ. Баснословно широко разливалась волна оппозиціи; «лучшіе люди» готовы были какъ угодно далеко идти въ соглашательствѣ съ Революціей — только бы не оказаться на сторонѣ Царскаго правительства.

Губительный, смертельный пароксизмъ революціонной горячки Россія испытала въ февральскіе дни. Безпорядки, возникшіе въ Петербургѣ, ничего угрожающаго сами по себѣ не представляли. Они относительно легко могли быть подавлены. Незначительные перебои въ доставкѣ продовольствія раздулись, въ воспаленномъ воображеніи общества, въ нѣчто, якобы дающее населенію право на то, чтобы «выйти на улицу» съ требованіемъ хлѣба. Объективная обстановка, не отвѣчала этой инсценировкѣ «голодныхъ безпорядковъ»: Россія въ цѣломъ, а ужъ тѣмъ болѣе въ Петербургѣ, жила не хуже, а, можетъ быть, и лучше, чѣмъ до войны. Трезвая оцѣнка положенія, произведенная глазомъ опытнаго администратора, легко подсказала бы мѣры, которыя неизбѣжны въ такихъ случаяхъ и которыя выполняются самопроизвольно, подъ дѣйствіемъ своего рода инстинкта государственнаго самосохраненія.

Однако, Россія дошла уже до такого состоянія, что у нея инстинктъ самосохраненія пересталъ функціонировать: не нашлось скромной военно-полицейской силы, способной въ самомъ зародышѣ подавить бунтъ, такъ безпощадно врывавшійся въ русскую жизнь въ моментъ, когда Россія была, какъ никогда, близка къ реализаціи военнаго успѣха. Въ какомъ-то болѣзненномъ экстазѣ восторженнаго бунтарства, Россія внезапно ополоумѣла, и во мгновеніе ока омерзительный, предательскій бунтъ облекся въ глазахъ общества ореоломъ «Революціи», предъ которымъ безсильно склонилась и полицейская и военная сила.

Чуть ли не единственнымъ человѣкомъ, у котораго не помутилось національное сознаніе, былъ Царь. Его духовное здоровье ни въ какой мѣрѣ не было задѣто тлетворными вѣяніями времени. Онъ продолжалъ смотрѣть на вещи просто и трезво. Въ столицѣ, въ разгаръ войны — Великой войны, отъ исхода которой зависѣла судьба міра, — возникъ уличный бунтъ! Его надо на мѣстѣ подавить съ той мгновенной безпощадностью, которая въ такихъ случаяхъ есть единственный способъ обезпечить минимальную трату крови. Это было Царю такъ же ясно, какъ было ему ясно при болѣе раннихъ его столкновеніяхъ съ общественнымъ мнѣніемъ, что во время войны, и притомъ, буквально, наканунѣ конечной побѣды надъ внѣшнимъ врагомъ, нельзя заниматься органическими реформами внутренними, ослабляющими правительственную власть.

Царь былъ на фронтѣ, во главѣ арміи, продолжавшей быть ему преданной. Такъ, кажется, просто было ему покончить съ бунтомъ!

Но для этого надобно было, чтобы то, что произошло въ Столицѣ, было воспринято государственно-общественными силами, стоящими во главѣ Россіи, именно какъ «бунтъ». Для этого надобно было, чтобы Царь могъ пойти усмирять столичный «бунтъ», какъ общерусскій Царь, спасающій Родину отъ внутренняго врага, въ образѣ бунтующей черни грозящаго ея бытію! Этого-то какъ разъ и не было. Между бунтующей чернію и Царемъ всталъ барьеръ, отдѣлившій страну отъ ея Богомъ Помазаннаго Державнаго Вождя. И встали не случайныя группы и не отдѣльные люди, а возникла грандіозная по широтѣ захвата коалиція самыхъ разнокачественныхъ и разномыслящихъ группъ и людей, объединенныхъ не мыслью о томъ, какъ сгрудиться вокругъ Царя на защиту Страны — а, напротивъ того, мыслью о томъ, какъ не дать Царю проявить державную волю; мыслію о томъ, какъ — страшно сказать! — спасти страну отъ Царя и его Семьи.

Что же было дѣлать Царю? Укрыться подъ зашиту оставшихся Ему вѣрными войскъ и итти на Столицу, открывая фронтъ внутренней войны и поворачивая тылъ фронту войны внѣшней? Достаточно поставить этотъ вопросъ, чтобы понять морально-психологическую невозможность вступленія Царя на этотъ путь.

Ѣхать въ Столицу, чтобы тамъ, въ сотрудничествѣ съ ведущими силами страны подавить, бунтъ, опираясь на военную силу, хотя бы цѣною тяжелыхъ, если это неизбѣжно, жертвъ, — на это готовъ былъ Царь. Но рвать съ «лучшими людьми» страны и идти не карательной экспедиціей противъ столичной черни, выбросившей красное знамя, а междуусобной войной противъ Столицы, ставшей центромъ сопротивленія именно Ему во имя какого-то новаго устроенія общегосударственной власти и не вызывавшей отталкиванія даже у ближашаго окруженія Царя — этого не могъ сдѣлать Царь.

Государь, внезапно оказался безъ рукъ: онъ ощутилъ вокругъ себя пустоту. Вмѣсто честныхъ и добросовѣстныхъ исполнителей своихъ предначертаній онъ уже раньше все чаще видѣлъ «совѣтниковъ» и «подсказчиковъ», въ глазахъ которыхъ «Онъ» мѣшалъ имъ «спасать» Россію! У него прямо вырывали «министерство общественнаго довѣрія». Можно легко представить себѣ, съ какой горечью долженъ былъ уже раньше выслушивать Царь подобные совѣты въ тѣхъ, тогда еще относительно рѣдкихъ, случаяхъ, когда они назойливо предъявлялись ему чуть ли не въ ультимативной формѣ. Такъ, англійскій посолъ имѣлъ смѣлость предложить Царю уничтожить «преграду», отдѣлявшую его отъ народа — и тѣмъ снова заслужить довѣріе народа.

Думаете ли вы, — съ достоинствомъ отвѣчалъ ему Царь, — что я долженъ заслужить довѣріе моего народа, или что онъ долженъ заслужить мое довѣріе?

Похожія рѣчи пришлось выслушать однажды Царю и отъ предсѣдателя Государственной Думы Родзянко. Настойчивость родовитаго и сановнаго возглавителя народнаго представительства довели Царя до того, что онъ, закрывъ лицо руками, произнесъ:

Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался?

Да, Ваше Величество, — былъ самоувѣренный отвѣтъ. — Двадцать два года вы стояли на неправильномъ пути...

Съ этимъ неумнымъ бариномъ пришлось теперь столкнуться Царю, дѣйствующимъ уже въ качествѣ представителя побѣдоносной Революціи, властно отъ ея имени диктующаго Царю, какъ ему надо поступать, чтобы, наконецъ, пока не поздно, попасть на «правильный путь». Наивно вѣря въ то, что «отвѣтственное передъ Думой» правительство сумѣетъ остановить Революцію, Родзянко торопилъ Царя съ этой мѣрой. О подавленіи «бунта» силой въ его глазахъ не могло быть и рѣчи.

Вѣдь, то, что произошло въ Петербургѣ, не былъ «бунтъ»: то была «Революція!» Ее надо было умилостивлять уступками, возможно скорыми, мгновенными, способными остановить возгорающійся ея аппетитъ. Стоя у одного конца прямого провода, Родзянко волновался и негодовалъ по поводу того, что Царь недостаточно быстро реагируетъ на его требованія объ уступкахъ. Къ сожалѣнію, у другого конца этого провода не было людей, способныхъ оборвать безплодныя рѣчи и безъ всякихъ околичностей поставить себя въ распоряженіе Царя... «Революція» и въ Ставкѣ, въ глазахъ окружавшихъ Царя генераловъ, была уже не просто силой внѣшней и вражеской, а она была авторитетомъ. Этотъ авторитетъ давилъ на ихъ волю, на ихъ совѣсть. Самодержавный Царь былъ уже какъ бы чѣмъ-то отжившимъ, устарѣлымъ, выходящимъ въ тиражъ. «Будущее»шло ему на смѣну — какое, никто толкомъ не зналъ и не понималъ, но, во всякомъ случаѣ, далекое отъ навыковъ и традицій прошлаго. Въ глазахъ даже этого — «генеральскаго» — общества, судьба Россіи безповоротно отдѣлилась отъ судьбы «самодержавія». Царь одинъ этого не понималъ!...

Да! Царь этого не понималъ. Онъ готовъ былъ возстановить порядокъ самыми крутыми мѣрами — и тѣмъ спасти Россію.

Я берегъ не самодержавную власть, — сказалъ онъ старому другу своей семьи, Фредериксу, — а Россію.

Въ этомъ убѣжденіи онъ оказался одинокъ. Ближайшее окруженіе его стало на сторону «бунта» и свои устремленія направило на соглашательство съ нимъ.

Психологическую опору это настроеніе находило въ убѣжденіи, принявшемъ въ то психически-больное время форму навязчивой идеи, будто Царь, и особенно Царица, препятствуютъ нормальному веденію войны! Измѣна Царю тѣмъ самымъ облекалась въ патріотическій покровъ. Убрать Царя и Царицу — въ этомъ намѣреніи сходились и «бунтовщики» и «патріоты». Что было дѣлать Царю?

Оставалась одна надежда спасти Россію: признать, что, дѣйствительно, по какимъ-то непонятнымъ, но вполнѣ реальнымъ причинамъ, лично онъ съ Царицей являются помѣхой для успокоенія Россіи и для срочнаго возврата ея на путь безперебойнаго продолженія войны.

Уйти — уступить мѣсто на Тронѣ другому и тѣмъ образумить Россію. Предъ этимъ рѣшеніемъ склонился Царь, какъ передъ необходимостью, опредѣляемой обстоятельствами непреодолимыми. Какъ могъ Царь поступитъ иначе, когда на этотъ путь толкала его не только настойчивость петербургскаго прямого провода, но и армія!

Не кто иной, какъ генералъ Алексѣевъ, предложилъ Государю разослать запросы главнокомандующимъ фронтами по вопросу отъ отреченіи отъ престола. Самая форма запроса съ несомнѣнностью показывала, что ближайшій къ Государю человѣкъ ищетъ у своихъ помощниковъ поддержки своему настойчивому совѣту. Въ запросѣ было прямо сказано: «Обстановка, повидимому, не допускаетъ иного рѣшенія». Отвѣты были единогласны. Не составилъ исключенія и отвѣтъ великаго князя Николая Николаевича. Бывшій Верховный телеграфировалъ:

«Считаю необходимымъ, по долгу присяги, колѣнопреклоненно молить Ваше Величество спасти Россію и Вашего Наслѣдника. Осѣнивъ себя крестнымъ знаменіемъ, передайте ему Ваше наслѣдство. Другого выхода нѣтъ».

Запросы и отвѣты датированы 2 мартомъ 1917 г. Въ этотъ же день Государь телеграфировалъ Предсѣдателю Государственной Думы: «Нѣтъ той жертвы, которую я не принесъ бы во имя дѣйствительнаго блага и для спасенія Россіи. Посему я готовъ отречься отъ престола въ пользу моего сына, при регентствѣ брата моего Михаила».

Судьба Россіи была рѣшена. Съ этого момента — спасенія для нея не было. Генералъ Алексѣевъ едва ли не первый протрезвѣлъ, — но было поздно. Уже 3-го марта онъ сокрушенно говорилъ: «Никогда не прощу себѣ, что повѣрилъ въ искренность нѣкоторыхъ лицъ, послушался ихъ и послалъ телеграмму главнокомандующимъ по вопросу объ отреченіи Государя отъ престола».

Царь только въ одномъ измѣнилъ свое рѣшеніе: онъ отрекся и за себя и за сына. Можно думать, что не только соображенія о здоровіи Наслѣдника играли здѣсь роль. Вѣроятно, приняты были во вниманіе и соображенія государственныя: разъ необходимость отреченія диктовалась отрицательнымъ отношеніемъ «народа» къ личности Царя и Царицы — не лучше ли было власть передать лицу совершеннолѣтнему, а не отроку, неотдѣлимому отъ родителей? Вообще удивительна та собранность мысли и разсудительность поведенія, которыя проявилъ отрекаюшійся отъ престола Монархъ: онъ все сдѣлалъ, чтобы облегчить положеніе своимъ преемникамъ по власти.

Вотъ, какъ объ этомъ говорится въ изданномъ кн. Д. Д. Оболенскимъ очеркѣ, посвященномъ Государю Императору Николаю II и составленномъ по матеріаламъ, собраннымъ «старымъ профессоромъ»: «Онъ сдѣлалъ все отъ него зависящее, чтобы обезпечить своимъ преемникамъ успѣхъ въ борьбѣ съ внѣшнимъ врагомъ и внутренними безпорядками. Понимая отлично, что регентъ не будетъ имѣть того авторитета, какъ Императоръ, что лица, способствовавшія перевороту, всегда будутъ бояться возмездія со стороны сына низложеннаго Императора, Императоръ Николай II измѣнилъ первоначальную мысль объ отказѣ въ пользу сына и отказался въ пользу брата. Мало того, онъ указалъ брату путь сближенія съ народнымъ представительствомъ (присяга конституціи, отвѣтственный кабинетъ). Онъ далъ приказъ Арміи и Флоту бороться до конца за Россію въ единеніи съ союзниками и повиноваться Временному Правительству (безъ этого приказа многіе офицеры не принесли бы ему присяги). Онъ успѣлъ до отреченія назначить Главнокомандующимъ Великаго князя Николая Николаевича и Предсѣдателемъ Совѣта Министровъ — кн. Г. Е. Львова, котораго Государственная Дума намѣчала на этотъ постъ, именно для того назначилъ, чтобы оставшіеся вѣрными Государю могли со спокойной совѣстью подчиниться тѣмъ, кому повиновеніемъ обязалъ ихъ самъ Государь. Все было обдумано, все взвѣшено...»

Государь, покидая Тронъ, поглощенъ былъ мыслью о томъ, какъ пойдутъ дѣла на фронтѣ. Война была въ центрѣ его жизни. «И подумать только, — сказалъ онъ съ печалью одному изъ офицеровъ свиты, — что теперь, когда я уже больше не Императоръ, мнѣ не позволятъ даже сражаться за мою родину». Съ какою болью въ сердцѣ отрывался отъ арміи ея Державный Вождь, съ какой тягостной заботой: будутъ ли также думать о нуждахъ доблестныхъ защитниковъ Россіи теперь, когда не будетъ его неусыпнаго глаза?

Ген. Н. М. Тихменевъ, начальникъ военныхъ сообщеній театра военныхъ дѣйствій во время Великой войны, передавая свои воспоминанія о послѣднемъ прощаніи Государя со своими сотрудниками по Ставкѣ, отмѣчаетъ, между прочимъ, прощальныя слова, обращенныя Государемъ къ нему и къ главному полевому интенданту ген. Егорьеву. Какъ характерны эти слова! Подавъ обоимъ руку и на секунду задумавшись, Государь, разсказываетъ Тихменевъ, потомъ, поднявъ на меня глаза и глядя въ упоръ, сказалъ: «помните же, Тихменевъ, что я говорилъ вамъ, непремѣнно перевезите все, что нужно для арміи», и, обращаясь къ Егорьеву: «а вы непремѣнно достаньте; теперь это нужно больше, чѣмъ когда-либо. Я говорю вамъ, — что я не сплю, когда думаю, что армія голодаетъ».

А прощальное обращеніе Царя къ Арміи?

Нельзя безъ волненія читать его. Какое безпредѣльное самоотверженіе звучитъ въ немъ, какая преданность долгу обороны страны! Страшнымъ укоромъ долженъ былъ прозвучать этотъ прощальный Царскій привѣтъ войскамъ по адресу тѣхъ, кто боролся съ Царемъ, свергъ его и занялъ его мѣсто. Не этимъ ли объясняется, что обращеніе Царя, опубликованное ген. Алексѣевымъ по Арміи, не допущено было Временнымъ Правительствомъ къ распространенію?...

Вотъ этотъ историческій документъ:

«Въ послѣдній разъ обращаюсь къ вамъ горячо любимыя мною войска. Послѣ отреченія мною за себя и за сына отъ престола Россійскаго, власть передана Временному Правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможетъ ему Богъ вести Россію по пути славы и благоденствія. Да поможетъ Богъ и вамъ, доблестныя войска, отстоять нашу Родину отъ злого врага... Эта небывалая война должна быть доведена до полной побѣды».

«Кто думаетъ теперь о мирѣ, кто желаетъ его — тотъ измѣнникъ Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воинъ такъ и мыслитъ. Исполняйте же вашъ долгъ, защищайте же доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному Правительству, слушайтесь вашихъ начальниковъ, помните, что всякое послабленіе порядка службы только на руку врагу».

«Твердо вѣрю, что не угасла въ вашихъ сердцахъ безпредѣльная любовь къ нашей Великой Родинѣ. Да благословитъ васъ Господь Богъ и да ведетъ васъ къ побѣдѣ Святой Великомученикъ и Побѣдоносецъ Георгій.

8 марта 1917 г. Ставка».

Для уходящаго Царя думы о Россіи неотдѣлимы были отъ исповѣданія Православной Вѣры: только подъ св. стягомъ Великомученика Георгія мыслилъ онъ побѣду! Не такъ уже думала и чувствовала Россія. Простившись съ Царемъ, Россія прощалась и съ вѣрою отцовъ.

«Россія никогда не будетъ побѣждена, и это не столько благодаря обширной своей территоріи, сколько благодаря душѣ своего народа, которая все будетъ горѣть и страдать, страдать и горѣть. Русскіе могутъ потерять весь міръ, но они сохранятъ свою душу».

Такъ писалъ во время Великой войны архіепископъ Лондонскій, передавая своимъ единоплеменникамъ и единовѣрцамъ то реальное впечатлѣніе, которое испытывалъ каждый вдумчивый и чуткій иностранецъ, прикасавшійся къ Россіи. Такъ оно и было. Теперь, съ отказомъ отъ Царя, Россія отрекалась и отъ своей души.

«Помни, Россія, — восклицалъ въ срединѣ XIX вѣка, въ разгаръ Великихъ Реформъ, въ бытность его еще архимандритомъ, знаменитый церковно-православный проповѣдникъ, епископъ Іоаннъ (Смоленскій), — что въ тотъ день, когда ты посягнешь на свою вѣру, ты посягнешь на свою жизнь...»

Этотъ день наступалъ съ вынужденнымъ уходомъ Царя, съ отреченіемъ отъ него русскаго народа. Вотъ, когда могъ русскій народъ восклицать, обливаясь слезами: «Погибаемъ, погибаемъ...» Ибо подлинно «закатилось Солнце Земли Русской».

Забывъ о Царѣ, Россія забыла о войнѣ, забыла о Родинѣ, забыла и о Богѣ. «Россія» вообще перестала существовать, какъ нѣкая соборная личность. Осталась разсыпанная храмина, въ которой не могло уже ничего сплотиться достаточно стойкаго ни для защиты Царя, ни для защиты Бога, ни для защиты Родины.

Въ возникающемъ хаосѣ судьба Царя и его семьи была предрѣшена. Съ необыкновенной быстротой оказался онъ на положеніи поднадзорнаго арестанта. Пусть клевета замолкла незамедлительно, какъ только открылась возможность провѣрки ея на фактахъ: Царь и его семья были чисты, какъ стеклышко и въ политическомъ и семейно-общественномъ отношеніяхъ. Какое это теперь имѣло значеніе? О Царской семьѣ мало уже кто думалъ: всѣ думали о себѣ, о своихъ текущихъ нуждахъ и болѣзняхъ, которыхъ становилось все больше и больше...

Предоставленная себѣ, изолированная отъ внѣшняго міра, подвергнутая режиму, колеблющемуся между положеніемъ домашняго ареста и политической тюрьмы, Царская семья обнаружила силу христіанскаго духа необыкновенную. Сіяніе шло отъ этихъ, исполненныхъ любви и смиренія, людей, и нужно было, дѣйствительно, утратить самый обликъ человѣческій, чтобы, приблизившись къ нимъ, не проникнуться къ нимъ симпатіей и почтеніемъ. Не осталось у меня въ памяти подробностей, но довелось мнѣ слышать изъ устъ извѣстнаго журналиста Петра Рысса разсказъ, о томъ, какое неизгладимое впечатлѣніе вынесъ нѣкій (не помню его фамиліи) старый революціонеръ, приставленный одно время для наблюденія за поведеніемъ Царской семьи: онъ не могъ иначе говорить о нихъ, какъ съ чувствомъ восторженнаго умиленія.

Достаточно прочесть книги ген. Дитерихса или Соколова, чтобы испытать на себѣ дѣйствіе этого обаянія чистоты и святости. А стихотвореніе-молитва Вел. Княжны Ольги? Его должны бы знать русскія дѣти...

Промыслительной Своей десницей Господь любовно взращивалъ Свое насажденіе. И вотъ насталъ день, когда ангелы приняли въ свои свѣтлыя объятія свѣтоносныя души Царя и его Семьи... Роковой цѣпью докатились событія до Екатеринбургскаго злодѣянія. Кровью Царя обагрилась Россія. Мученической смертью почилъ послѣдній Русскій Царь.

Кажется, никто еще не обратилъ вниманія на необыкновенное совпаденіе, способное заставить горестно задуматься надъ судьбами несчастной Россіи. «День скорби», день Екатеринбургскаго злодѣянія совпалъ съ днемъ памяти св. князя Андрея Боголюбскаго, то есть того русскаго князя, который, если не по имени, то по существу, по замыслу, былъ первымъ русскимъ Царемъ!

Мученической смертью погибъ и этотъ вѣнценосецъ, головою своей заплативъ за то, что чуть не четырьмя столѣтіями шелъ онъ впереди своего вѣка. И вотъ, въ тотъ самый день, когда Церковію поминается блаженная память причтеннаго къ лику святыхъ Монарха-мученика, бывшаго предчетею идеи православнаго Царства Россійскаго, падаетъ жертвою за ту же идею — послѣдній Русскій Царь.

Сомкнулась цѣпь времени! И что еще примѣчательно!!.

Свершилось паденіе Царскаго Престола на Руси и самой Державы Россійской въ тотъ самый моментъ, когда Россія, впервые за всю свою Исторію, была у конечной цѣли всей своей жизнедѣятельности, какъ Царства Православнаго! Сверженіе Царя сорвало побѣдный для русскаго оружія конецъ Великой войны. Между тѣмъ, что обѣщало Россіи побѣдоносное завершеніе войны? Отвѣтъ на этотъ вопросъ дастъ намъ замѣчательное слово, сказанное митрополитомъ Антоніемъ въ Недѣлю Православія въ Храмѣ Спасителя въ Москвѣ въ 1918 г.

Знаменитый архипастырь, прежде всего, указалъ на то, что торжество Православія, въ отличіе отъ принятаго обычая справлять его въ древнемъ Успенскомъ соборѣ, какъ это и происходило въ теченіе четырехъ съ половиною вѣковъ, нынѣ справляется въ Храмѣ Спасителя. Почему? Загражденъ путь въ священный Кремль! Пастырей и паству не пускаютъ въ чудотворную древнюю церковь Успенія! Проповѣдникъ обращаетъ далѣе вниманіе вѣрующихъ на поразительный контрастъ по сравненію съ прошлымъ годомъ, когда въ серединѣ февраля совсѣмъ иного ожидали отъ предстоящаго года.

«Тогда наши вѣрныя войска грозною стѣною собрались противъ врага и, усилившись вчетверо по своему числу и по количеству оружія, должны были съ наступленіемъ весны быстрымъ побѣдоноснымъ потокомъ пройти по вражеской землѣ до Вѣны и Берлина и достигнуть тѣхъ цѣлей, съ которыми начата была русскимъ народомъ та священная и самоотверженная война, т. е. освободить доблестное племя православныхъ сербовъ отъ поработительныхъ посягательствъ еретиковъ, протянуть руку братскаго общенія къ умолявшимъ о томъ Россію нашимъ единокровнымъ малороссамъ-галичанамъ и освободить отъ инороднаго ига ихъ родину, — нашу родину, наслѣдственный удѣлъ Равноапостольнаго Владиміра, русскуго Галицію, и что всего важнѣе, — дать ея сынамъ, а нашимъ роднымъ братьямъ возможность возвратиться въ лоно св. Церкви отъ уніатской ереси, куда вовлекли ее насиліемъ поработителей и коварствомъ іезуитовъ».

«Да, годъ тому назадъ, мы, всѣ русскіе люди, надѣялись на то, что сегодняшнее торжество Православія мы будемъ справлять уже вмѣстѣ съ ними, что къ этому дню, какъ было сказано, уже не будетъ Подъяремной Руси, а единая свободная и православная Русь».

«Но и этимъ не ограничивались наши желанія. Уже исполненъ былъ рисунокъ креста для водворенія его на куполѣ Константинопольской Софіи; уже близко было къ исполненію обѣщаніе московскаго царя Алексѣя Михайловича, данное отъ имени своего потомства и всего русскаго народа Восточнымъ Патріархамъ, — обѣщаніе освободить православные народы изъ-подъ ига невѣрныхъ мусульманъ и возвратить христіанамъ всѣ древніе храмы, обращенные въ магометанскія мечети».

«Россія должна была занять проливы Чернаго моря, но не покорять себѣ священной столицы великой Византіи, а возстановить это священное государство нашихъ отцовъ и учителей по спасительной вѣрѣ Христовой, т. е. грековъ, а себѣ пріобрѣсти отечество всѣхъ истинныхъ христіанъ, т. е. Святую Землю, Іерусалимъ, Гробъ Господень, и, соединивъ ее широкой полосой земли съ Южнымъ Кавказомъ, заселить тѣ святыя мѣста добровольными русскими переселенцами, которые ринулись бы туда въ такомъ изобиліи, что въ нѣсколько лѣтъ обратили бы Палестину и Сирію въ какую-нибудь Владимірскую или Харьковскую губернію, конечно, сохранивъ всѣ преимущества того полумилліона христіанъ и ихъ пастырей, которые донынѣ уцѣлѣли еще тамъ отъ турецкихъ насилій».

«Не одинъ русскій православный людъ жилъ такими надеждами и полагалъ за нихъ сотни тысячъ своихъ жизней въ тяжкомъ воинскомъ подвигѣ: этими надеждами жили, ими дышали, ими утѣшались въ своихъ страданіяхъ, скажемъ безъ преувеличенія, всѣ православные народы всего современнаго міра, вся Святая Соборная и Апостольская Церковь. Вся она ожидала, что наступившее теперь 1918-е лѣто Господне будетъ такимъ свѣтлымъ торжествомъ Православія, какимъ не было даже то 842-е лѣто, когда въ память духовной побѣды надъ еретиками иконоборцами былъ установленъ настоящій праздникъ».

«И что же? Вмѣсто освобожденія порабощенныхъ православныхъ народовъ, Церковь Россійская впала сама въ такое порабощенное состояніе, какого не испытывали наши единовѣрныя племена, ни подъ властью магометанъ, ни подъ властью западныхъ еретиковъ, ни наши предки подъ игомъ татаръ».

Передъ этой тягостной картиной проповѣдникъ, однако, не предается унынію.

Онъ вспоминаетъ съ горечью о той мрачной тѣни, которую такъ долго отбрасывало на Церковь «сѵнодальное» ея возглавленіе и отдается радостному чувству предъ лицомъ вожделѣннаго переустройства нашей Церкви на началахъ возвращенія къ Патріаршеству. Теперь ее «возглавляетъ давно жданный женихъ помѣстной церкви, и вотъ она, въ разоренномъ нашемъ государствѣ, окруженная злобствующими врагами нашей спасительной вѣры, торжествуетъ и благодаритъ Бога о томъ, что Онъ послалъ ей въ утѣшеніе среди настоящихъ скорбей то, чего она была лишена въ годы своего внѣшняго благополучія и безопасности».

Но этому можно радоваться только потому, что существуетъ и еще одна причина къ радости: сохраненіе того добраго, что взращено было прежними годами русской церковной жизни. Это — особое отношеніе русскихъ пастырей и русской паствы къ жизни и вѣрѣ. «Западъ взираетъ на временную жизнь, какъ на наслажденіе, а на религію, какъ на одно изъ средствъ (даже сомнительныхъ) къ поддержанію благополучія этого. Напротивъ, русскіе люди, даже и не очень твердые въ вѣрѣ, понимаютъ жизнь, какъ подвигъ, цѣль жизни видятъ въ духовномъ совершенствованіи, въ борьбѣ съ страстями, въ усвоеніи добродѣтелей, словомъ — въ томъ, чего европейцы даже и не поймутъ, если будете говорить съ ними о подобныхъ предметахъ».

Проповѣдникъ убѣжденъ въ томъ, что отошедшіе отъ Бога не составляютъ большинства русскаго народа.

«Огромное большинство русскаго народа, которое, сидя въ деревняхъ и городахъ, продолжаетъ въ потѣ лица смиренно трудиться надъ своимъ дѣломъ и больше прежняго переполняетъ святые храмы, говѣетъ и жертвуетъ на церкви и на бѣдныхъ, — оно попрежнему носитъ въ своихъ сердцахъ высокіе завѣты Христовы, попрежнему оно вовсе не похоже на современныхъ европейцевъ: оно отличается отъ нихъ неслыханною среди нихъ откровенностью, искренностью, довѣрчивостью, отсутствіемъ гордыни и незлобіемъ; оно благодушно принимаетъ обличенія, быстро умиляется сердцемъ и отзывчиво на мольбу...»

«Геройство духа, понятіе о жизни, какъ о подвигѣ, хранится только въ Церкви, а такъ какъ оно въ большинствѣ ея сыновъ хранится и до настоящихъ дней, то торжество Православія совершается сегодня вполнѣ законно, какъ торжество Христовой правды на землѣ; и оно будетъ совершаться съ тѣмъ же восторженнымъ прославленіемъ Пастыреначальника душъ нашихъ, какъ въ прошедшіе годы, когда Церковь именовалась господствующей». Но не закрываетъ проповѣдникъ своихъ проницательныхъ глазъ и на иную, болѣе страшную, перспективу, которая можетъ ждать Россію. «Да! — продолжаетъ архипастырь, — оно будетъ продолжаться и въ томъ случаѣ, если государство подпадетъ полному подчиненію враговъ, если даже на православныхъ откроется прямое гоненіе. Церковь будетъ торжествовать о своемъ вѣчномъ спасеніи, о томъ, что ея чада идутъ ко Христу, какъ Онъ и завѣщалъ имъ: "блажени будете, егда возненавидятъ васъ человѣцы и разлучатъ вы и поносятъ и пронесутъ имя ваше, яко зло, Сына Человѣческаго ради; возрадуйтеся въ той день и взыграйте, се бо мзда ваша многа на небеси". Аминь».

Эта мрачная концовка только оттѣняетъ тотъ, на теперешній взглядъ, удивительный оптимизмъ, которымъ проникнута проповѣдь, сказанная наиболѣе, быть можетъ, прозорливымъ и глубоко проникнутымъ идеею Православнаго Царства русскимъ іерархомъ, — сказанная предъ лицомъ уже завладѣвшаго Кремлемъ торжествующаго большевизма! Въ глазахъ митрополита Антонія, уступленная большевикамъ Россія еще — Святая Русь! Въ его представленіи Императорскій періодъ исторіи Россіи заслоненъ еще тѣнью, отбрасываемой Сѵнодомъ, какъ нѣкимъ злымъ началомъ, смѣнившимъ Патріарха въ жизни Православной Русской Церкви!

Медленно, очень медленно, слишкомъ медленно, чтобы оказать ощутимое воздѣйствіе на судьбы Россіи, проникало въ сознаніе русскихъ людей даже, казалось бы, наиболѣе открытыхъ пониманію рельной дѣйствительности въ ея «мистической» сущности, представленіе о подлинномъ значеніи факта отреченія Россіи отъ своего Царя. Всѣ мы въ этомъ въ той или иной степени повинны, и каждый изъ насъ, оглядываясь на себя, вѣроятно, немало можетъ сдѣлать себѣ упрековъ.

Не разъ приходило мнѣ на умъ сдѣланное однажды однимъ умнымъ французскимъ писателемъ наблюденіе: когда, говоритъ онъ, смотришь назадъ, прошлое кажется гладкой, хорошо укатанной, широкой дорогой, по которой естественной чередой текутъ событія, — а когда пытаешься всмотрѣться въ будущее, вздымается крутая скалистая стѣна, и безплодно ломаешь себѣ голову надъ тѣмъ, въ какую же изъ небольшихъ расщелинъ, въ этой стѣнѣ замѣчаемыхъ, устремится потокъ событій и превратитъ ее въ широкій открытый проходъ...

Откуда только ни ждали русскіе политики-мыслители спасенія Россіи! А того «единаго на потребу», что означало бы моральное выздоровленіе Россіи, не обнаруживали въ своемъ духовномъ хозяйствѣ: покаянія въ великомъ грѣхѣ цареотступничества, которое явилось одновременно и отступничествомъ отъ Вѣры.

Убогъ нашъ монархизмъ, поскольку онъ не выходитъ за предѣлы размышленій утилитарно-политическихъ! Безсиленъ онъ передъ фактомъ духовнаго распада Россіи. Возстановленіе Россійской монархіи не есть проблема политическая. Парадоксально можетъ это звучать, но въ настоящее время реальнымъ политикомъ можетъ быть только тотъ, кто способенъ проникать въ мистичесную сущность вещей и событій. Только духовное возрожденіе Россіи можетъ вернуть ее міру. Поскольку въ прошломъ мы стали бы искать уроковъ, свѣтлыхъ знаменій, духовныхъ руководителей для созданія нашего будущаго, наша мысль должна обращаться не къ политическимъ вождямъ, какъ бы велики ни были въ прошломъ ихъ заслуги. Чѣмъ могутъ помочь намъ Петръ Великій, Александръ II или Столыпинъ? Не поможетъ намъ и уходъ въ древнюю Москву, поскольку мы тамъ стали бы искать уроковъ политической мудрости! Эти уроки использовали, можетъ быть, сами того и не подозрѣвая, теперешніе властители Россіи. Не является ли СССР, какъ это первый замѣтилъ П. Б. Струве, обезбоженнымъ и обездушеннымъ универсально-крѣпостнымъ государствомъ, организаціонно весьма близкимъ опыту древней Москвы, только... съ обратнымъ духовнымъ знакомъ?!

Есть только одинъ вождь, способный намъ вернуть Россію — тотъ, который положилъ ея начало, въ обликѣ Святой Руси утвердивъ Россійское великодержавіе: Владимиръ Святой! Россію надо «крестить». Только наново крещеная Русь, можетъ снова стать Православнымъ Царствомъ.

Возможно ли это новое рожденіе духовное? Въ этомъ — вопросъ бытія Россіи, какъ Исторической Личности, которая извѣстна намъ изъ исторіи и которая кончила свою внѣшнюю, государственно-организаціонную жизнь съ паденіемъ Трона ея Царей. Другого пути возстановленія Исторической Россіи нѣтъ. И это — проблема не только наша, русская. Это и проблема міровая, вселенская. Ибо отъ того или иного рѣшенія ея зависитъ и судьба міра, точнѣе говоря, зависитъ вопросъ о возрастѣ міра и о близости наступленія Восьмого Дня...

Источникъ: Священникъ Кириллъ Зайцевъ. Памяти послѣдняго Царя. (Россія и Царь. Тайна личности Царя. Катастрофа). — Шанхай: Типографія «Заря», 1948. — 88 с.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.