Церковный календарь
Новости


2018-12-16 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Соборность и церковное сотрудничество (1976)
2018-12-16 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Существуетъ ли невидимая Церковь? (1976)
2018-12-15 / russportal
Первое посланіе къ Коринѳянамъ св. Климента Римскаго (1860)
2018-12-15 / russportal
О святомъ Климентѣ Римскомъ и его первомъ посланіи (1860)
2018-12-14 / russportal
Свт. Зинонъ Веронскій. На слова: "егда предастъ (Христосъ) царство Богу и Отцу" (1838)
2018-12-14 / russportal
Краткое свѣдѣніе о жизни св. священномуч. Зинона, еп. Веронскаго (1838)
2018-12-13 / russportal
Евсевій Памфилъ. "Четыре книги о жизни блаж. царя Константина". Книга 2-я (1849)
2018-12-13 / russportal
Евсевій Памфилъ. "Четыре книги о жизни блаж. царя Константина". Книга 1-я (1849)
2018-12-12 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 126-й (1899)
2018-12-12 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 125-й (1899)
2018-12-11 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Православное Догмат. Богословіе митр. Макарія (1976)
2018-12-11 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Свт. Тихонъ Задонскій, еп. Воронежскій (1976)
2018-12-10 / russportal
Лактанцій. Книга о смерти гонителей Христовой Церкви (1833)
2018-12-10 / russportal
Евсевій, еп. Кесарійскій. Книга о палестинскихъ мученикахъ (1849)
2018-12-09 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Истинное христіанство есть несеніе креста (1975)
2018-12-09 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Сознаемъ ли мы себя православными? (1975)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - воскресенiе, 16 декабря 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 11.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

Архим. Константинъ (Зайцевъ) († 1975 г.)

Архимандритъ Константинъ (в мірѣ Кириллъ Іосифовичъ Зайцевъ) (28 марта 1887 — 13 ноября 1975), духовный писатель, мыслитель, авторъ трудовъ по богословію, русской исторіи и исторіи культуры. Родился 28 марта 1887 г. въ Санктъ-Петербургѣ. Окончилъ экономическое отдѣленіе Петербургскаго политехническаго института и юридическій факультетъ Петербургскаго университета. Былъ оставленъ для подготовки къ ученому званію. Участвовалъ въ Бѣломъ Движеніи на Югѣ Россіи, въ 1920 году эмигрировалъ изъ Крыма въ Константинополь. Приватъ-доцентъ русскаго юридическаго факультета въ Прагѣ. Профессоръ политической экономіи въ Харбинѣ (1936-1938). Раннія работы опубликованы подъ фамиліей К. І. Зайцевъ. Принялъ священство въ 1945 году. служилъ въ Пекинѣ и Шанхаѣ. Послѣ второй міровой войны переѣхалъ въ США. Постриженъ въ монашество въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ г. Джорданвилль (США) въ 1949 г. Архимандритъ (1954). Профессоръ пастырскаго богословія и русской литературы въ Свято-Троицкой семинаріи. Членъ редакціонной комиссіи Свято-Троицкаго монастыря (упом. въ 1955 г.). Редакторъ періодическаго изданія РПЦЗ «Православная Русь» (упом. въ 1955 г.). Скончался 13 (26) ноября 1975 г. Похороненъ на кладбищѣ Свято-Троицкаго монастыря въ г. Джорданвилль (США).

Сочиненія архим. Константина (Зайцева)

Архим. Константинъ (Зайцевъ) († 1975 г.)
«ЧУДО РУССКОЙ ИСТОРІИ».
Сборникъ статей, раскрывающихъ промыслительное значеніе Исторической Россіи,
опубликованныхъ въ Зарубежной Россіи за послѣднее двадцатилѣтіе.

КАКЪ ПРИНЯТА БЫЛА КРЕСТЬЯНСКАЯ ВОЛЯ ВЪ 1861 ГОДУ [1].

Я въ село въѣзжаю, —
Мужики попались.
Богъ на помощь, братцы!
Воли то дождались?
За привѣтъ спасибо, —
И въ затылкѣ чешутъ...
Не всегда, знать воля
Радуетъ и тѣшитъ.

                        «Вѣкъ». 1860 г.

«Утромъ 19 февраля Государь со всей царской фамиліей былъ у обѣдни въ маленькой церкви Зимняго Дворца и по окончаніи богослуженія прошелъ оттуда въ комнаты Императрицы, гдѣ всѣ они пили чай и завтракали. Отъ Императрицы Государь отправился одинъ къ себѣ въ кабинетъ и приказалъ камердинеру распорядиться, чтобы церковь опять отперли и чтобы въ ней никого не было, даже ни священниковъ, ни причетниковъ. Вскорѣ потомъ онъ прошелъ въ церковь и оставался въ ней одинъ около двадцати минутъ. Сторожъ, незамѣтно для него спрятанный за корридорными дверями, ожидалъ его выхода. Изъ церкви Государь шелъ необыкновенно скорымъ, торопливымъ шагомъ и съ видомъ рѣшимости, никогда прежде въ немъ не замѣченной. По возвращеніи въ кабинетъ, онъ тотчасъ сѣлъ за бумаги и началъ ихъ подписывать одну за другой, а всѣхъ подписей требовалось, говорятъ, тридцать пять. По подписаніи ихъ, ни мало не медля, отправилъ бумаги съ фельдегеремъ къ Буткову».

Такъ описываетъ современникъ утро 19 февраля 1861 г., когда завершено было дѣло освобожденія крестьянъ отъ крѣпостной зависимости — дѣло по важности не имѣвшее равнаго въ русской исторіи и бывшее въ значительной мѣрѣ личнымъ дѣломъ Государя. Онъ чувствовалъ удовлетвореніе и радость... Онъ прошелъ къ своей любимицѣ, семилѣтней Великой Княжнѣ Маріи Александровнѣ. «Я хотѣлъ расцѣловать свою дочь въ этотъ лучшій день моей жизни» — говорилъ онъ впослѣдствіи.

/с. 188/ Не могъ онъ не вспомнить въ этотъ великій день и о своемъ отцѣ, который по преданію взялъ съ него на смертномъ одрѣ слово освободить крестьянъ. На прогулкѣ въ коляскѣ онъ на нѣсколько минутъ остановился передъ памятникомъ «Незабвенному», наканунѣ (въ годовщину кончины) украшенномъ цвѣтами: мысленно онъ соединился съ тѣмъ, кто лучше, чѣмъ кто бы то ни было другой, способенъ былъ понять владѣвшія имъ чувства. Никто въ столицѣ не зналъ о совершившемся: дѣло подготовки освобожденія крестьянъ держалось въ строжайшей тайнѣ. Печатаніе положеній и Манифеста шло съ лихорадочной поспѣшностью. Въ помощь казеннымъ типографіямъ были привлечены частныя. Наборъ развозили по ночамъ въ придворной каретѣ, съ охраною. Служащіе и рабочіе связаны были обязательствомъ ничего не разглашать. При всякомъ выходѣ изъ типографіи они подвергались обыску. Листы печатались въ типографіи Второго Отдѣленія и въ Сенатской типографіи. Съ 12 февраля началась фальцовка и брошюровка въ залахъ Перваго Кадетскаго корпуса (въ тѣхъ самыхъ, гдѣ, какъ извѣстно, происходили засѣданія Редакціонныхъ Комиссій). Тамъ же Положенія и Манифестъ укладывались въ кожаные чемоданы въ полтора аршина длиною и въ лубочные ящики въ два аршина длиною. Всѣ залы корпуса были завалены печатною бумагою — обученіе кадетъ гимнастикѣ и фронту было прекращено.

Въ народѣ циркулировали слухи, назначавшіе, то на одинъ, то на другой день объявленіе «воли». Говорили и о 19 февраля [2], но 17 февраля появилось оффиціальное оповѣщеніе о томъ, что 19 числа никакого правительственнаго распоряженія по крестьянскому дѣлу не будеть. Зато 18 въ другомъ оффиціальномъ изданіи появилось сообщеніе, что «въ предстоящіе дни молитвы и поста совершится давно ожидаемое народомъ событіе». Это не препятствовало тому, что всякіе разговоры о предстоящей «волѣ» оставались строжайше запрещенными. Чуть ли не наканунѣ опубликованія Манифеста два дворника за такія рѣчи были схвачены и въ самый день «объявленія воли» якобы подвергнуты тѣлесному наказанію.

День опубликованія Манифеста былъ пріуроченъ къ датѣ, имѣющей значеніе сѵмволическое — къ послѣднему воскресенью передъ постомъ, къ такъ называемому «прощеному воскресенью». Оно приходилось на 5 марта.

Ночью манифестъ развозили по церквамъ съ предписаніемъ священникамъ молчать и никому не показывать до обѣдни. Въ девять часовъ утра распространилась вѣсть, что расклеено объявленіе на углахъ отъ имени генералъ-губернатора, сообщавшее населенію о великомъ событіи и о томъ, что раздаютъ Манифестъ...

/с. 189/ Съ особой торжественностью долженъ былъ быть объявленъ Манифестъ въ Исаакіевскомъ соборѣ, гдѣ должно было быть совершено митрополичье служеніе и куда былъ приглашенъ дипломатическій корпусъ. Только иностранные дипломаты, генералъ-губернаторъ и духовенство были приготовлены къ тому, чтобы услышать знаменитый отнынѣ Манифестъ: для молящихся чтеніе его было неожиданнымъ...

Какъ провелъ этотъ знаменитый день Государь? Утромъ Великая Княжна Марія Александровна выбрала сама между своими образами образъ Благовѣщенія и принесла въ подарокъ отцу. По свидѣтельству близкой къ царской семьѣ графини А. Д. Блудовой, дѣвочка въ этотъ день особенно была ласкова съ отцомъ, обнимала и цѣловала его безпристанно. Государь поѣхалъ съ нею въ крѣпость на могилу отца, помолиться тамъ, а потомъ катался съ нею въ открытомъ экипажѣ. Около Лѣтняго Сада народъ окружилъ и привѣтствовалъ его.

Не могъ Государь не подѣлиться своими чувствами съ представителями арміи. Онъ поѣхалъ на разводъ въ Михайловскій Манежъ. По окончаніи развода съ церемоніей внезапно раздался громкій, какъ бы слегка надтреснутый голосъ Государя: «Господа офицеры, ко мнѣ!» Всѣ бросились къ Государю и окружили его кольцомъ: никто въ Манежѣ еще не зналъ о совершившемся событіи. Государь сказалъ примѣрно слѣдующее:

«Сегодня я приказалъ объявить Манифестъ о помѣщичьихъ крестьянахъ. Первый шагъ къ перемѣнѣ ихъ быта сдѣланъ дворянами, вашими отцами и братьями; между вами также есть помѣщики; слѣдовательно, вы всѣ мнѣ сочуствуете, и я надѣюсь, что вы по прежнему будете служить вѣрою и правдою и охранять престолъ, а я всегда привыкъ мою вѣрную гвардію...» Всего нельзя было разслышать, такъ какъ Государь говорилъ волнуясь, невнятно, скороговоркою, глотая многія слова и при томъ со слезами на глазахъ. Рѣчь Государя произвела потрясающее впечатлѣніе: даже враждебный правительству современный повѣствователь не могъ здѣсь влить хотя бы каплю своего скептическаго яда. Что касается одного изъ офицеровъ, который самъ пережилъ эту сцену, то онъ въ своихъ воспоминаніяхъ пишетъ: «Никогда не забуду я стихійнаго энтузіазма, охватившаго офицерство послѣ этихъ словъ. Раздалось могучее «ура», потрясшее своды Манежа. Кэпи и каски замелькали въ воздухѣ, офицерство перемѣшалось въ чинахъ и рангахъ, бросились къ Царю. Его подняли на руки и вынесли на площадь въ сани».

Для всѣхъ ли былъ Манифестъ такой радостью? Государь прекрасно понималъ, что нѣтъ. Недаромъ мудрый митрополитъ московскій Филаретъ, которому было предоставлено окончательно отредактировать, составленный Ю. Ѳ. Самаринымъ текстъ Манифеста, опустилъ сдова: «въ сей радостный для Насъ и всѣхъ вѣрноподданныхъ Нашихъ день», и такъ мотивировалъ этотъ многозначительный пропускъ: «Не упомянулъ я о радости, чтобы отъ лица Царя не было произнесено слово, которому не сочувствовали бы многіе изъ вѣрноподданныхъ».

Государь прекрасно отдавалъ себѣ отчетъ въ томъ, что его авторитетъ и /с. 190/ популярность въ значительной степени поколеблены среди дворянъ. Но какъ приметъ крестьянство свое раскрѣпощеніе отъ лежавшаго на немъ вѣками ига?

Государь былъ прозорливѣе своихъ совѣтниковъ. Онъ болѣе трезво, чѣмъ они, оцѣнилъ обстановку, въ которой протекала Реформа. Онъ понималъ, что она не можетъ пройти спокойно, безмятежно. Въ свое время обсуждалась мысль о томъ, чтобы къ моменту введенія въ жизнь Положенія, Россія была раздѣлена на генералъ-губернаторства и чтобы, такимъ образомъ, на мѣстахъ заблаговременно оказались люди, обладающіе полнотою власти и способные справиться со всѣми возможными затрудненіями. Этотъ проектъ встрѣтилъ рѣшительное сопротивленіе со стороны Министра Внутреннихъ Дѣлъ, Ланского, дѣйствовашаго подъ прямымъ вліяніемъ Н. А. Милютина [3], духовнаго отца Реформы. Ланской представилъ записку, въ которой доказывалъ ненужность проектированной мѣры: народъ спокойно, съ вѣрою въ Царя, ждетъ Реформы, и новая власть только затруднитъ правильное ее проведеніе. Безмятежная увѣренность Ланского вызвала гнѣвливыя реплики Государя, едва не побудившія къ отставкѣ почтеннаго старца. Въ частности, противъ фразы доклада о томъ, что «народъ не только не сопротивляется, но вполнѣ сочувствуетъ распоряженіямъ правительства», Царь написалъ: «Все это такъ, пока народъ находится въ ожиданіи, но кто можетъ поручиться, что когда новое положеніе будетъ приведено въ исполненіе и народъ увидитъ, что ожиданіе его, то-есть свобода, по его разумѣнію, не сбылись, не наступитъ ли для него минута разочарованія? Тогда уже поздно будетъ посылать отсюда особыхъ лицъ для усмиренія. Надо, чтобы они были бы уже на мѣстахъ... Если Богъ поможетъ, и все останется спокойно, тогда можно будетъ отозвать всѣхъ генералъ-губернаторовъ, ибо все войдетъ опять въ законную колею».

Государю не удалось провести повсемѣстно устроенія генералъ-губернаторствъ, но онъ не отказался отъ этой мысли направить на мѣста спеціально имъ уполномоченныхъ лицъ, облеченныхъ полнотою власти. За нѣсколько дней до обнародованія въ столицахъ Манифеста были отправлены во всѣ концы Россіи флигель-адъютанты и свитскіе генералы, которые отъ лица Государя должны были сообщить народу радостную вѣсть объ освобожденіи крестьянъ. На этихъ близкихъ къ Государю людей должна была лечь, въ первую очередь, вся тяжесть отвѣтственности — совмѣстно съ начальниками губерній и съ предводителями дворянства — по принятію мѣръ, могущихъ быть вызванными той встрѣчей, которая будетъ оказана на мѣстахъ Манифесту и Положеніямъ.

/с. 191/ Государь зналъ, что народъ ждетъ отъ него рѣшенія его судьбы и вѣритъ въ него. Въ Ярославлѣ недавно народъ такъ устремился къ Царю, что смятъ былъ парадъ! «Я не могу не удивляться и не радоваться тому довѣрію и спокойствію, которые выказалъ нашъ добрый народъ въ этомъ дѣлѣ...», сказалъ Государь въ Государственномъ Сенатѣ 28 января 1861 года. Но, ждетъ ли онъ того, что будетъ ему объявлено? Воля! Не пойметъ ли народъ ее, какъ поводъ къ неповиновенію и къ буйству?

Въ бумагахъ Редакціонныхъ Комиссій имѣется любопытный документъ, давно уже преданный гласности извѣстнымъ историкомъ, точнѣе сказать, лѣтописцемъ этихъ Комиссій, Н. П. Семеновымъ: этотъ документъ съ необыкновенной силой изображаетъ настроенія крестьянства, ожидавшаго Реформы. Нельзя даже сейчасъ безъ волненія читать эту записку, подписанную нѣкимъ Корибутъ-Дашкевичемъ и помѣченную Саратовскимъ Тюремнымъ замкомъ 5 апрѣля 1859 г. Это голосъ не только изъ каземата, но почти что изъ могилы, ибо авторъ пишетъ тономъ человѣка, покончившаго счеты съ жизнью. Посланіе это дышитъ глубокимъ, проникновеннымъ сочувствіемъ задуманной Реформѣ — изъ глубины заточенія раздается обращенный къ правительству дружественный предостерегающій голосъ...

Корибутъ-Дашкевичъ ходилъ, переодѣтый, среди помѣщичьихъ крестьянъ, выясняя ихъ мысли и взгляды. По его наблюденіямъ крестьяне послѣ первыхъ же рескриптовъ заговорили о свободѣ полной, безусловной. «Они ждали, что ихъ уволятъ со всей землей и что они будутъ жить, какъ казенные, и отбывать равныя съ ними повинности». Начались волненія. Онѣ затихли, когда открылись губернскіе комитеты. Изъ правительственныхъ актовъ крестьяне запомнили только одну фразу — о «двѣнадцатилѣтнемъ срокѣ выкупа». Поняли они эту фразу такъ, что либо они выкупятъ усадьбу, а землю получатъ даромъ, либо сама казна выкупитъ усадьбы, а землей крестьяне будутъ пользоваться на правахъ и условіяхъ крестьянъ казенныхъ. «Изрѣдка пролетаетъ молва, что давно были бы уже крестьяне отпущены, да господа-то все упрашиваютъ Сенатъ и Государя, чтобы отсрочить и дать время помѣщикамъ позапастись доходами, какъ уже послѣ получать не будутъ».

Крестьянская мысль о свободѣ — давняя мысль, уходящая въ вѣка. Авторъ записки красочно описываетъ, какъ эта мысль расла, крѣпла и поддерживала духъ народа. Старики ходили къ святымъ мѣстамъ и приносили слова утѣшенія: молитесь и не ропщите, говорили они народу. «Вѣрованіе въ освобожденіе отъ крѣпостного права» все время жило въ народѣ. Оно «тихо зрѣло и когда-когда — чуть вырывалось за черту сердечныхъ тайниковъ». Рескрипты возбудили это «вѣрованіе». Но оно носитъ характеръ смутный и воплощается въ формы нелѣпыя. Слова: «крестьяне должны оставаться болѣе или менѣе крѣпкими землѣ» крестьяне объясняли такъ: захотять останутся на мѣстахъ, нѣтъ — уйдутъ на вольныя степи...

/с. 192/ Корибутъ-Дашкевичъ убѣждаетъ правительство принять мѣры къ тому, чтобы вразумить народъ. Необходимо напечатать листовки, гдѣ бы [*] не могла, само собою разумѣется, остаться внѣ поля зрѣнія правительства. Эти листовки необходимо раздавать во всѣхъ селеніяхъ казенныхъ крестьянъ и во всѣхъ имѣніяхъ помѣщичьихъ: недовѣрчивые крестьяне должны отовсюду сышать одно и то же. Тогда крестьяне встрѣтятъ Реформу подготовленными. Иначе можетъ быть плохо. Искру легко погасить — но въ данномъ случаѣ, не искра, а «цѣлая головня, тлѣющая подъ костромъ до перваго порывистаго вѣтра».

Мысль о томъ, что необходимо крестьянъ подготовить къ Реформѣ, не могла, само собою разумѣется, остаться внѣ поля зрѣнія правительства. Но какъ это было сдѣлать? Дворянство было призвано къ участію въ подготовкѣ Реформы, его представители были свидѣтелями того, какъ въ процессѣ разработки радикально измѣнились самыя основы намѣченной Реформы. Какъ при такихъ условіяхъ можно было заранѣе выработать и планомѣрно осуществлять систематическую программу мѣръ по подготовленію крестьянъ? Къ тому же постепенно и дворянское общественное мнѣніе оказалось оттѣсненнымъ. Главный Комитетъ задумался надъ тѣмъ, надо ли освѣдомлять общество о ходѣ работъ, и что же получилось? Комитетъ высказался даже противъ опубликованія журналовъ Редакціонныхъ Комиссій! Дѣятельность по выработкѣ основъ Реформы замкнулась силой вещей въ тѣсномъ кружкѣ посвященныхъ. А вспомнимъ, какая борьба шла за эти основы и насколько рознились мнѣнія борящихся сторонъ! Надо ли при такихъ условіяхъ особенно удивляться тому, что еще въ январѣ 1861 г. Главный Комитетъ высказался противъ освѣдомленія общества черезъ печать, мотивируя это свое мнѣніе, въ частности, тѣмъ, что «крестьяне вообще терпѣливо ожидаютъ рѣшенія ихъ участи».

Получался заколдованный кругъ. Крестьяне, дѣйствительно, ждали терпѣливо. Но чего? Сможетъ ли народъ удовлетвориться тѣмъ компромиссомъ, который представляла собою Реформа, казавшаяся дворянамъ, воспитаннымъ на представленіи о всецѣлой принадлежности имъ земли, «споліаціей» ихъ правъ, и въ то же время ни въ какой мѣрѣ не удовлетворявшая столь же радикальному представленію крестьянъ о всецѣлой принадлежности той же земли крестьянамъ? Иностранцы и раньше пессимистически оцѣнивали шансы безболѣзненнаго разрѣшенія крестьянскаго вопроса, учитывая это коренное разногласіе между народомъ и правительствомъ въ вопросѣ земли. Они и сейчасъ не измѣнили своего мнѣнія. Бисмаркъ ждалъ крестьянскихъ бунтовъ. Совѣтникъ германскаго посольства Шлецеръ, человѣкъ умный, образованный, наблюдательный и достаточно хорошо знавшій русскую исторію, былъ того же мнѣнія. Въ письмахъ къ женѣ, представляющихъ необыкновенно интересный описательный матеріалъ, касающійся данной эпохи, онъ многозначительно вспоминалъ сужденіе Олеарія о рабскихъ наклонностяхъ русскаго народа и приводилъ сентенціозно мнѣніе Аристотеля объ узаконенности для иныхъ народовъ /с. 193/ рабства. Наполеонъ III высказался еще рѣзче. Онъ считаль всю Реформу «бредомъ деспотизма»...

Вмѣстѣ съ тѣмъ и отсрочка была уже невозможной. Съ одной стороны, русское образованное общество, въ передовой его средѣ, выросло изъ крѣпостныхъ отношеній и не способно было продолжать нести бремя крѣпостного господства надъ крестьянами. Съ другой стороны, крестьянство начинало проявлять признаки недовольства все съ большимъ нетерпѣніемъ. Еще въ 1840 году тамбовскій губернаторъ Корниловъ писалъ по поводу мѣстныхъ безпорядковъ гр. Строганову: «Отношенія помѣщичьихъ крестьянъ къ своимъ помѣщикамъ, видимо, постепенно становятся жестки и непріязнены.... Мысль о свободѣ между помѣщичьими крестьянами не есть случайная, происшедшая отъ какихъ-либо постороннихъ обстоятельствъ, или внушенія неблагопріятныхъ людей, а общая, постоянная, которая проистекаетъ изъ самого круга закономъ постановленныхъ правъ и обязанностей помѣщиковъ и отношеній его къ крестьянамъ и развилась постепенно дѣйствіемъ времени; она выражается при всякомъ случаѣ. При холерѣ крестьяне обвиняли своихъ помѣщиковъ, что они отравляютъ ручьи и источники, во время бывшихъ въ прошломъ году пожаровъ, что они умышленно и нарочно зажигаютъ свои собственныя деревни, которыя должны поступить въ казну и которыя они не хотятъ отдавать Государю; наконецъ, при настоящихъ обстоятельствахъ, когда умы всѣхъ напряжены ожиданіемъ голода, они стали требовать хлѣба и надѣялись, что, если помѣщики имъ не дадутъ требуемаго количества, то ихъ возьмутъ въ казну, и они будутъ вольными». Это чувство враждебности достигало иногда такой силы, что одинъ боевой генералъ, герой отечественной войны, Сеславинъ, могъ утверждать о крестьянахъ: «это злѣйшіе непріятели, нежели тѣ, которыхъ я каралъ на русской землѣ въ знаменательную эпоху».

Конечно, недовольство не было повсемѣстнымъ. Не мало было помѣщичьихъ усадебъ, по отношенію къ которымъ сохранились патріархальныя чувства у крестьянъ и владѣльцы которыхъ проникнуты были самымъ доброжелательнымъ чуствомъ къ своимъ «подданнымъ»: справедливость заставляетъ подчеркнуть, что именно такъ называемые крѣпостники были сплошь и рядомъ заботливыми и благостными владѣльцами своихъ крестьянъ, болѣвшими за нихъ душой и прекрасно ихъ знавшими. Но могло ли это помѣшать тому, чтобы волна стихійнаго народнаго возмущенія, связаннаго съ примитивнымъ представленіемъ крестьянъ объ готовящейся для нихъ свободѣ, захлестнула и эти оазисы? Извѣстный намъ Шлецеръ такъ выражаетъ въ воображаемомъ діалогѣ двухъ крестьянъ практику повальной пугачевщины, распространяемую на любимыхъ крестьянами помѣщиковъ:

Такъ, значитъ, мы будемъ свободны?

Да.

Скажи, что же намъ дѣлать?

/с. 194/

Не знаю.

Вѣдь мы должны тогда убить нашего барина?

Да, я тоже такъ думаю.

Но у меня, въ сущности, хорошій баринъ.

У меня тоже.

Ну, такъ слушай я вотъ что тебѣ предложу: ты убьешь моего, а я твоего.

Такъ и сдѣлаемъ...

Тотъ же Шлецеръ, отмѣчая, что крестьяне, конечно, не удовлетворятся Реформой, сообщаетъ, что помѣщики запасаются оружіемъ, и спрашиваетъ себя: будутъ ли стрѣлять войска? Для него это большой вопросъ. Въ первый разъ — да. А потомъ?

На стихійную волну недовольства крестьянъ противъ помѣщиковъ достаточно ясно намекалъ самъ Государь въ знаменитой рѣчи московскому дворянству, когда онъ говорилъ о томъ, что лучше, чтобы освобожденіе произошло сверху, чѣмъ снизу. Въ текстѣ рѣчи, собственноручно провѣренномъ Государемъ, имѣется такая показательная фраза: «чувство враждебное между крестьянами и помѣщиками, къ сожалѣнію, существуетъ, и отъ этого уже было нѣсколько случаевъ неповиновенія помѣщикамъ».

Съ какой силой вспыхнетъ это чувство при объявленіи крестьянамъ Реформы? Этотъ вопросъ не могъ не висѣть всей своей тяжестью на душѣ Царя-Освободителя.

Какъ встрѣтили столицы 5 марта?

М. П. Погодинъ, котораго нельзя заподозрить въ предвзятости и который самъ восчувствовалъ освобожденіе крестьянъ, какъ величайшій праздникъ, (онъ христосовался при встрѣчѣ съ друзьями), такъ формулируетъ свои впечатлѣнія: «Народъ вдругъ не понялъ, не выразумѣлъ, не взялъ въ толкъ, что онъ получаетъ Манифестомъ. Не выразумѣли еще порядочно и мы, грамотные. Недоумѣніе — вотъ слово, которое характеризуетъ настоящее положеніе въ воскресеніе. Народъ, руководствуемый вѣрнымъ своимъ чутьемъ, принимаетъ на вѣру, что ему сдѣлано добро, молится Богу, благодаритъ Государя».

«Манифестъ объявленъ, какъ бы украдкой и не произвелъ никакого впечатлѣнія. Но, можетъ быть, такъ и подобаетъ явиться великому дѣлу! — отмѣчаетъ въ своемъ дневникѣ сенаторъ Лебедевъ. Гуляя, по обыкновенію, я не видалъ никакой перемѣны въ физіономіи города. Кажется, было менѣе пьяныхъ».

Примѣрно то же было и въ Петербургѣ. «Я не могь усидѣть дома, пишетъ въ своемъ знаменитомъ дневникѣ Никитенко, вышедшій, какъ и Погодинъ, изъ крестьянъ и воспринявшій освобожденіе еще съ большимъ энтузіазмомъ, чѣмъ этотъ послѣдній. Мнѣ захотѣлось выйти побродить по улицамъ и такъ сказать, слиться съ обновленнымъ народомъ... Вездѣ встрѣчались лица довольныя, но спокойныя. Въ разныхъ мѣстахъ читали Манифестъ... Одинъ, читая объявленіе и дочитавъ до мѣста, гдѣ гово/с. 195/рится, что два года дворовые должны еще оставаться въ повиновеніи у господъ, съ негодованіемъ воскликнулъ: — чортъ побери эту бумагу! два года! какъ бы не такъ! Стану я повиноваться! Другіе молчали».

Попадаются и болѣе восторженныя описанія. Такъ, въ автобіографіи извѣстнаго художника Н. М. Максимова, вышедшаго изъ государственныхъ крестьянъ, мы читаемъ:

«Рано поутру мы вышли на улицу и увидѣли коннаго герольда, одѣтаго въ желѣзныя латы, съ копьемъ, на головѣ желѣзный шлемъ, онъ не помню, что говорилъ, раздавая указъ Государя объ освобожденіи крестьянъ. Мы взяли по одному экземпляру и бѣгомъ побѣжали домой читатъ, потомъ, когда позвонили въ церкви, старъ и младъ пошли въ церковь. Тотъ, кто былъ въ этотъ день въ церкви, до смерти не забудетъ произведеннаго на него впечатлѣнія. Слезы радости ручьемъ лились у молящихся. На молебнѣ вся церковь на колѣняхъ молилась за Государя, шумъ отъ слезныхъ молитвенныхъ словъ все усиливался, а по окончаніи многолѣтія чужіе люди бросились обниматься. Я не крѣпостной, но душой былъ съ ними. Улицы были пусты, мѣстами толпились люди; пьяныхъ не видно было нигдѣ, извощиковъ мало выѣхало»:

Имѣются, напротивъ, показанія, еще больше подчеркивающія минорные мотивы, которые звучатъ въ запискахъ Никитенко, Лебедева и Погодина. Такъ, Э. П. Перцовъ пишетъ: «Удивило и поразило меня то, что я, встрѣчалъ на каждомъ шагу простолюдиновъ, несущихъ въ рукахъ или заткнутый запазуху Манифестъ, либо Положеніе о дворовыхъ людяхъ, не замѣчая ни въ комъ ни малѣйшаго проявленія радости, восторга, досады, — чего бы то ни было, не видѣлъ ни одного лица, выражавшаго какое-либо чувство. Они шли, какъ будто неся пучокъ зеленаго луку или другой вседневной своей провизіи». Перцовъ дѣлалъ попытки разговариватъ съ извощиками, но получалъ отвѣты уклончивые. «Я неграмотный, не читалъ, а слышалъ давѣ говорили, что дворовымъ будетъ воля черезъ два года, а крестьянамъ еще не скоро...» «Былъ я за обѣдней, читали какую-то афишу, да я не разслышалъ; сказываютъ воли-то надо ждать, а теперь только такъ...». «Какъ-же, принялся было читать, да что-то въ толкъ ничего не взялъ, такъ и не дочелъ, вѣдь все это для господъ писано, не для насъ...». «Не знаю, правду ли говорятъ, будто воли-то совсѣмъ нѣтъ; отложили еще, кто говоритъ на два года, а кто говоритъ на десять лѣтъ». Вотъ все что въ день 5 марта я могъ добыть изъ замкнутыхъ устъ народа».

Ощущеніе завѣдомо скептически настроеннаго оппозиціоннаго барина (корреспондентъ Герцена!), склоннаго сгущать темные цвѣта, недалеко въ данномъ случаѣ отстоитъ отъ той оцѣнки, которая дана пятому марта такимъ замѣчательнымъ бытописателемъ, какъ Писемскій. На Писемскаго, какъ и на Перцова, столица производитъ впечатлѣніе равнодушія. «Наступило великое 19 февраля 1861 года, повѣствуетъ умный и наблюдательный романистъ (характерно, что дата 5 марта быстро стерлась у /с. 196/ русскихъ людей изъ памяти и день объявленія воли слился съ датой подписанія Манифеста). Въ Петербургѣ ожидали движенія въ народѣ. Французскій и бельгійскій посланники съ утра велѣли заложить себѣ экипажи и поѣхали по стогнамъ града Петра, чтобы видѣть agitation du peuple и только у Михайловскаго дворца увидѣли толпу помноголюднѣе. — Enfin le lion sʹest reveillé — воскликнули они, и выйдя изъ экипажа, подошли. Въ толпѣ молодой парень, строго разговаривая, торговалъ у солдата старые штаны, а другіе смотрѣли на него...»

Относительно провинціи мы имѣемъ такую же амплитуду колебаній. Существуютъ описанія восторженныя. Напримѣръ, у писателя Мачтета мы читаемъ:

«Божіей милостью Мы Александръ II...» донеслось изъ церкви; толпа, какъ одинъ человѣкъ грохнулась на землю, растянувшись, рыдая, въ пыли:

«Воля! Воля! Воля!..»

Вышелъ съ крестомъ отецъ Паисій. Онъ дрожалъ и не могъ итти самъ — его велъ заплаканный дьячекъ Панфилъ. Сзади шелъ становой, держа въ рукахъ Манифестъ и плача, какъ ребенокъ. Отецъ Паисій кропилъ лежащій ницъ народъ. Народъ поднялся, но вдругъ снова грохнулся на колѣна».

А вотъ описаніе, опубликованное всего черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ 19 февраля, и записанное, по словамъ автора, непосредственно подъ впечатлѣніемъ пережитаго. Оно было напечатано въ Аксаковской газетѣ «День» въ концѣ 62-го года. Приведемъ его въ извлеченіяхъ.

Въ 8 ч. утра 8-го марта 1861 г. уѣздный городъ Н. получилъ вѣсти о волѣ. Городъ сразу населился. Изъ пригородныхъ деревень потянулся народъ. «На площадь! На площадь! — Волю привезли». Къ чиновнику, который привезъ волю, устремились съ вопросами «Правда-ли!»  — «Эхъ, словно три пуда съ плечъ, говоритъ одинъ старикъ. Здѣсь, кажись, и небеса разверзятся. Да, сударь, праздникъ, великій праздникъ; вся земля вздохнетъ».

Служба кончается, народъ выходитъ. Помѣщица, пріѣхавшая говѣть изъ деревни, выходитъ съ толпой на площадь. — «Не пожаръ ли?» — Нѣтъ, воля. — Ахъ, народу-то! Какъ же я пройду? Проводите...»

Бьютъ барабаны: это выходитъ городничій съ чиновниками. Начинается чтеніе Манифеста...

...Въ земскомъ судѣ происходитъ слѣдующая сцена. Пріѣзжій помѣщикъ разоблачается съ помощью слуги, снимая шубу и теплую обувь. «Что такое у васъ твориться?» «Волю привезли.» — «Что?..» Помѣщику повторяютъ, онъ не сразу понимаетъ. — «Человѣкъ, шубу.» Одѣвается и стремглавъ съ крыльца, въ сани... «Пошелъ», кричитъ онъ, забывъ о своемъ слугѣ. Кучеръ по привычкѣ везетъ къ магазину, гдѣ обычно совершаются закупки. Помѣщикъ механически выходитъ изъ саней. Затѣмъ, ничего не купивъ, вскакиваетъ обратно. — «Пошелъ въ деревню...»

/с. 197/ ...Вскорѣ приходитъ транспортъ Положеній. Ихъ надо развезти по деревнямъ. Чиновникъ съ засѣдателемъ отправляются въ дорогу. Первая деревня всего верстахъ въ десяти отъ города. Смеркается. Подводчикъ разсказываетъ подробно и жалостливо о барщинѣ — жалуется на помѣщика.

— «Держи! — Самъ держи! Да куда же я буду держать, я съ барыней! — Держи, воля ѣдетъ!»

Встрѣчный мужикъ при словѣ «воля» въ минуту свертываетъ въ сторону въ снѣгъ, прыгаетъ съ козелъ и подбѣгаетъ къ санямъ чиновника: — «Батюшка, покажи волю, какая она!» Не увидавъ ничего, онъ грустно возвращается къ санямъ и садится на козлы...

Мужики выносятъ корзину съ экземплярами Положенія. «Вотъ она, наша матушка; не въ подъемъ, о Господи! Ишь какая, одинъ и не дотащишь». Вызываютъ мѣстныхъ дворянъ и крестьянъ, чтобы читать Манифестъ и раздавать Положенія. Является и встрѣчная барыня. Хотятъ ей вручить положеніе, она уклоняется: «на что оно мнѣ».

— «Ну что, мужички, дождались?», говоритъ она, задыхаясь, «Царская воля, отъ Бога...»

Кучеръ ея тоже тянется къ засѣдателю, приготовляется слушать.

— «И ты туда же, Петрушка?!. Нѣтъ ужъ, мнѣ дурно. Что это выдумали, чего отъ роду не было!»

Засѣдатель подъ руку выводитъ барыню на воздухъ. — «Да возьмите Положенія. — Нѣтъ, отецъ родной, не могу, да мнѣ и житъ недолго осталось... Петрушка возьметъ...»

...А вотъ другое село, принадлежащее помѣщику средней руки. Въ избѣ народъ, сельское начальство. — «Баба, размѣсти проворнѣе, куда ее поставить. — Да поставь сюда, на полъ! — Подай лавку, кричитъ старикъ, какъ можно на полъ, Христосъ съ вами!» Грамотниковъ въ деревнѣ не оказалось (такихъ деревень было двѣ на 125). Пришлось итти за дьякономъ. — «Ну берите любую», предлагаетъ чиновникъ крестьянамъ. Мужики мнутся. — «Ну, пусть бабы берутъ, коли мужики не хотятъ». Это вызываетъ протестъ мужиковъ. — «Нѣтъ, ужъ, ваше благородіе, вы сами. Какъ выберете, такъ мы и останемся довольны». Чиновникъ объясняетъ, что Положенія всѣ одинаковы. Наконецъ, подъ понуканія и одобренія окружающихъ, экземпляръ Положеній беретъ крестьянскій мальчикъ, лѣтъ пяти. Чиновникъ разъясняетъ. Крестьяне подробно разспрашиваютъ. Главный ихъ интересъ: какіе сборы кончаются; надо ли давать курей, холсты. — «Въ первое воскресенье молебенъ, заявляетъ старикъ. За Царя помолимся». Провожать выходятъ всѣмъ селомъ — чтобы не дать «ей» намокнуть: распутица!

...Слѣдующая деревня того барина, который, по выраженію крестьянъ, «напужался добре» и бѣжалъ изъ города при извѣстіи о волѣ. Отъ одной Божіей старушки-помѣщицы, которая никакъ не можетъ взять въ умъ, что это такое за Положеніе, чиновникъ съ засѣдателемъ узнаютъ, что /с. 198/ это извѣстный самодуръ и обидчикъ. — «Онъ васъ и на порогъ не пуститъ», говоритъ она, провожая ихъ.

У богатаго помѣщика прекрасная обстановка, лакеи, горничныя. Пріѣзжихъ заставляютъ долго ждать. Наконецъ, выходитъ барышня. — «Папа въ Петербургѣ, мамы тоже нѣту». Спрашиваютъ приказчика — его тоже не оказывается. Тогда чиновникъ распоряжается, чтобы привели двухъ-трехъ стариковъ изъ села. Но тутъ обнаруживается и приказчикъ, которому и вручается Положеніе. Въ дорогѣ подводчикъ разсказываетъ, какъ въ людской честили помѣщика и его семью и какъ жаловались на грубость и жестокость его дѣтей.

Но не вездѣ жалобы на помѣщиковъ. Въ одной деревнѣ идиллія.

Тутъ ужъ мужики не берутъ Положеній! — «Мы, какъ у Христа за пазухой, не нужно намъ Положеній». Берутъ только по окрику помѣщика: «Да знаете ли вы, что и меня и васъ подъ судъ упекутъ!..»

— «Словно мы въ другую землю заѣхали, говоритъ дорогой подводчикъ. Точно изъ Расеи вонъ, вотъ такъ народъ, отъ вольной отказываются!»

Въ этомъ описаніи, изъ котораго мы извлекли лишь нѣсколько наиболѣе характерныхъ эпизодовъ, крестьяне вездѣ довольны. Такъ ли это было въ дѣйствительности?

«Никакого проявленія народнаго восторга отъ вышедшей воли я не видалъ и не наблюдалъ, ни въ Петербургѣ, ни въ Москвѣ, ни въ деревняхъ среди крестьянскаго люда Тульской и Казанской губерній, куда я вскорѣ отправился. Было, если можно такъ выразиться, какое-то притупленное выраженіе чего-то выжидательнаго: — что то молъ будетъ?» Такое впечатлѣніе вынесъ тотъ самый офицеръ-гвардеецъ, который съ восторгомъ описывалъ посѣщеніе Государя и встрѣчу его въ Михайловскомъ Манежѣ. «Изъ церкви они выходили тихо, понуро. Никто не поставилъ лишней свѣчки къ иконамъ, не остался въ церкви отъ души помолиться» — пишетъ очевидецъ пріема крестьянами Манифеста въ Калужской Губерніи.

«На всѣхъ лицахъ была видна радость и недовѣріе, разсказываетъ сельскій священникъ, сопровождавшій развозку Манифеста по селеніямъ. Низкими поклонами встрѣчали насъ и видно было, что не знали — радоваться ли нашему пріѣзду или плакать... Все стояли безъ шапокъ, въ какомъ-то забвеніи... Одинъ старикъ не вытерпѣлъ; кланяясь намъ и со слезами на глазахъ, закричалъ: Что вы намъ отцы родные везете, кормильцы наши? Исправникъ закричалъ: — волю, братцы, волю!.. Старикъ расплакался, за нимъ начали креститься всѣ, а ребятишки запрыгали: — волю, волю!»

Когда въ одномъ мѣстѣ въ лощинѣ повозка завязла — мужики вынесли на себѣ: На себѣ донесемъ волю, закричали всѣ смѣясь, лишь волю намъ дайте.

Въ Церкви началось чтеніе Манифеста. Оно вызвало разочарованіе? Начался ропотъ. Послѣ того, какъ даны были поясненія — крестьяне повеселѣли снова. /с. 199/ Аналогично свидѣтельство другого человѣка, развозившаго Положенія и Манифестъ. «Чтеніе Манифеста крестьяне слушали безмолвно и съ какой-то каменной неподвижностью, стараясь не проронить ни слова, ни одного звука и не нарушить тишины ни движеніемъ, ни шорохомъ... Они всѣ старались поймать тотъ моментъ, когда, наконецъ, вылетитъ изъ устъ чтеца и они поймутъ радостно то завѣтное слово о волѣ, которое они такъ долго и такъ томительно ждали».

Нѣчто подобное мы читаемъ въ воспоминаніяхъ Н. А. Качалова, видѣвшаго, какъ населеніе приняло чтеніе Манифеста въ Бѣлозерскѣ, Новгородской губерніи, въ мѣстномъ соборѣ: «Я слѣдилъ, какое впечатлѣніе произведетъ въ народѣ Манифестъ, пишетъ этотъ предводитель дворянства, и ясно было видно, что никто ничего не понялъ, свободы никакой не оказалось, всѣ стояли понуривъ головы и направились къ выходу изъ собора». Качаловъ произнесъ рѣчь. Слушатели повеселѣли. Благодарственный молебенъ былъ воспринятъ уже со слезами. Далеко не всегда дѣло, однако, протекало такъ благополучно. «Въ одномъ селѣ пригласили священника прочитать «Положеніе». Слушаютъ и все ожидаютъ, что священникъ будетъ читать о волѣ. Но такъ какъ этого слова онъ не произносилъ, то и закричала громада: «да что это ты про волю-то ничего не читаешь? Чай пропускаешь». Наконецъ, дошло дѣло до того, что они начали попа бить и убили его». Такъ писалъ М. П. Погодину одинъ помѣщикъ изъ Курской губерніи. Вообще для массы населенія типично было то, что она, почти по общему правилу, обнаруживала не только недовѣіріе, но и абсолютное непониманіе, неспособность пониманія того, что содержалось въ Положеніяхъ. «Никто ничего не понялъ», пишетъ Кошелевъ Самарину.

Вотъ показательныя слова ямщика, везшаго чиновника и узнавшаго, что «везутъ волю».

«Ну, слава Тебѣ Господи, говоритъ онъ, дождались и мы свѣтлаго дня. Теперь и мы станемъ свои. А то, и рождались чужіе и умирали чужіе... Ну, а что-же милый человѣкъ? Какъ же теперь господа будутъ, на какой значитъ аканціи? Мужиковъ теперь отъ нихъ шабашъ! Куда они тогда дѣнутся? Мы такъ промежъ себя думаемъ: покуда какое дѣло, Царь ихъ посадитъ на мѣсячину, чтобы мужики кормили ихъ по дворамъ, а потомъ посадитъ на вольныя земли. Сначала, къ примѣру я откормлю ихъ недѣлю такъ или мѣсяцъ, а потомъ другой дворъ откормитъ тоже недѣлю или сколько положеио, а тамъ третій, обойдетъ всѣ дворы, а тамъ опять ко мнѣ, покеда погонятъ на вольную землю. Все равно, какъ пастуховъ мы кормили по деревнямъ, изъ двора во дворъ. И господамъ вѣдь тоже надо ѣсть-пить. Чѣмъ же они причинны, что родились въ господахъ! Хоть и насолили они нашему брату! Э-э-э-эхъ, да и круто насолили! А вѣдь тоже милая тварь хочетъ ѣсть-пить!..»

Членъ Редакціонныхъ Комиссій Н. П. Семеновъ послѣ 19 февраля бесѣдовалъ со своими крестьянами Рязанской губерніи: они не высказывали удовлетворенія и ждали другой воли — «большой».

/с. 200/ «Нынѣ намъ оставили землю, какую мы себѣ пахали, а тамъ, говорятъ, отдадутъ всю, которая осталась у помѣщиковъ со всѣми ихъ усадьбами. — Какъ же такъ, а гдѣ же будетъ житъ помѣщикъ?! спросилъ удивленный Семеновъ. — Имъ, сказываютъ, будетъ особый указъ: Государь приметъ ихъ на свое иждивеніе». Въ воспоминаніяхъ Е. И. Раевской, принадлежавшей къ семьѣ образованныхъ дворянъ, съ большимъ энтузіазмомъ относившихся къ Реформѣ, мы читаемъ: «Когда 19 февраля 1861 года объявленъ былъ Манифестъ освобожденія, мужъ мой собралъ всѣхъ крестьянъ своихъ и съ восторгомъ прочиталъ имъ его, а потомъ сказалъ имъ рѣчь, отъ которой мы всѣ проливали радостныя слезы; сходка же слушала его молча, видимо недоумѣвая и удивляясь, почему баринъ радуется тому, что они мужики, выходятъ изъ подъ его власти».

Самаринъ назвалъ этотъ періодъ воспріятія Манифеста, «періодомъ недоразумѣнія и грустнаго разочарованія».

Знаменитый профессоръ словесности, единомышленникъ Погодина, Шевыревъ, писалъ изъ Флоренціи 13 апрѣля восторженныя письма, восхваляющія мудрость русскаго народа, и объяснялъ ее вѣрою и любовью, безъ нея же вѣра мертва, а сынъ его, который сидѣлъ, въ деревнѣ, одновременно писалъ оттуда, что крестьяне не понимаютъ Положеній, ни на какія соглашенія не идутъ и все надѣются получить даромъ. Историкъ С. М. Соловьевъ, человѣкъ трезваго ума и широчайшаго кругозора, обобщилъ свои впечатлѣнія о томъ, какъ народъ принялъ Реформу, въ слѣдующихъ выразительныхъ словахъ: «Крестьяне приняли дѣло спокойно, хладнокровно, тупо, какъ принимается массою всякая мѣра, исходящая сверху и не касающаяся ближайшихъ интересовъ — Бога и хлѣба». Тѣ лишь крестьяне, обрадовались волѣ, которыхъ семейство и собственность были въ опасности — но это были не всѣ крестьяне и не большинство.

Этотъ отзывъ историка-современника характеризуетъ непосредственное, мгновенное отношеніе крестьянства къ Реформѣ — отношеніе къ самому Манифесту, отнюдь не отношеніе крестьянъ къ Положенію, по существу. Нельзя вѣдь не признать, что вопросъ о хлѣбѣ существенно наново рѣшался этими Положеніями! Земля! Какъ съ ней поступаетъ новая «воля»? И тутъ передъ нами не недоумѣніе, равнодушіе, тупость по отношенію къ новымъ правительственнымъ актамъ, но прямое непріятіе ихъ — непріятіе самой «воли», поскольку эта воля въ представленіи крестьянъ оплачивается потерей земли. Тамъ, гдѣ крестьяне встрѣчаются съ перспективою отрѣзки земли, слышатся иногда голоса: «нѣтъ уже лучше по прежнему! Кому нужна воля — на тебѣ воля. Спросили бы сперва насъ... Мы бы сказали: бери ее кто хочетъ, а намъ не надо».

Иногда это нежеланіе принять волю въ томъ видѣ, какъ она была имъ предложена, принимало массовый и невѣроятно упорный характеръ. Наиболѣе значительнымъ было въ этомъ отношеніи такъ называемое бездненское дѣло — усмиреніе государевымъ гонцомъ графомъ Апраксинымъ крестьянъ села Бездны Казанской губерніи.

/с. 201/ Въ центрѣ этого своеобразнаго бунта находится красочная фигура нѣкоего Антона Петрова, тихаго человѣка, богомольнаго, немного, вѣроятно, юродиваго. Онъ объяснялъ крестьянамъ «волю» и прослылъ за своего рода пророка. Къ нему пріѣзжали окрестные крестьяне, привозили врученные имъ экземпляры Положеній. Петровъ изслѣдовалъ ихъ: въ нѣкоторыхъ онъ находилъ «волю» — крестьяне уѣзжали счастливые, — въ другихъ не обнаруживалъ ее — крестьяне рыдали, приходили въ отчаяніе. Петровъ не былъ шарлатаномъ. Въ одномъ мѣстѣ Положеній, въ формахъ пріуроченныхъ къ составленію уставныхъ грамотъ, среди разныхъ графъ (названіе деревни и т. д.) имѣлась рубрика: «число душъ по 10-й ревизіи съ указаніемъ тѣхъ, которые были послѣ десятой ревизіи отпущены на волю». Вотъ эти то сакраментальныя слова и были поняты, какъ указаніе на то, что уже давно воля была дана, а только помѣщики ее скрыли отъ крестьянъ. Иногда Петровъ, по своей малограмотности, не могъ найти соотвѣтствующаго мѣста въ экземплярѣ Положеній — крестьяне подобныхъ селеній и оказывались обреченными имъ на дальнѣйшую крѣпость!

Такъ или иначе, крестьяне сгруппировались вокругъ Петрова и отказались въ повиновеніи своимъ помѣщикамъ. Была вызвана военная сила. Толпа, многотысячная, закрыла собою домъ, въ которомъ находился Петровъ. Никакіе уговоры и требованія о выдачѣ не дѣйствовали. Послѣдовательные залпы не поколебали толпу (на слѣдствіи выяснилось, что крестьяне считали, будто послѣ третьяго залпа солдаты перестанутъ стрѣлять). Когда толпа была, наконецъ, сломлена, Петровъ вышелъ, держа надъ головою экземпляръ Положеній. На мѣстѣ осталось много убитыхъ и раненыхъ (ихъ насчитывали до 350). Петровъ былъ разстрѣлянъ. Эта экзекуція произвела на крестьянъ такое страшное впечатлѣніе, что по утвержденію чиновника Министерства Внутреннихъ Дѣлъ, командированнаго на мѣсто для разслѣдованія, «при первомъ появленіи въ имѣніи помѣщика какого-либо чиновника, казака и проч., народъ толпою падалъ на колѣни, плакалъ и умолялъ о пощадѣ».

Было ли это «побоище» (по выраженію адъютанта казанскаго губернатора, Половцова, оставившаго подробное описаніе этого дѣла) оправдано обстоятельствами? Есть основанія отнести часть негодованія Половцова на субъективныя его чувства, но основанія существуютъ и для того, чтобы признать поведеніе Апраксина не вполнѣ отвѣчающимъ его высокой и отвѣтственной роли. Такъ, по крайней мѣрѣ, оцѣнило его роль общественное мнѣніе. Это не мѣшаетъ, однако, признать вспышку крестьянскаго неповиновенія, связанную съ именемъ «Бездны», гораздо болѣе значительной, чѣмъ это казалось современому общественному мнѣнію. Это было явленіе не случайное и не мѣстное. Другой случай, когда повторилось нѣчто подобное, но въ условіяхъ болѣе умѣлаго поведенія царскаго посланца, имѣлъ мѣсто въ губерніи Пензенской и связанъ съ именемъ генерала Дренякина.

Вотъ краткое описаніе этого эпизода, представляющее сокращенное изложеніе непропущенной цензурой статьи, написанной подъ свѣжимъ впе/с. 202/чатлѣніемъ о событіи. Статья эта напечатана въ особомъ сборникѣ, изданномъ Министерствомъ Народнаго Просвѣщенія для Комиссіи по дѣламъ книгопечатанія въ 1862 году — сборникѣ, само собою разумѣется, не предназначавшемся для публичнаго пользованія.

Манифестъ былъ привезенъ въ Пензенскую губернію генераломъ Дренякинымъ. Въ три дня вся губернія, содержавшая 260.000 душъ, знала о немъ. Положенія запоздали — ихъ ждутъ съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ, и только черезъ двѣ недѣли они приходятъ. Ихъ раздаютъ населенію — крестьяне ихъ не понимаютъ, обращаются за разъясненіями къ грамотѣямъ. Тѣ толкуютъ всѣ по разному. Въ началѣ апрѣля возникаетъ первая вспышка неповиновенія въ имѣніи Уварова въ Чембарскомъ уѣздѣ: крестьяне отказываются отъ работъ и повинностей. Долго не могутъ установить, въ чемъ причина неповиновенія: наконецъ, устанавливаютъ роль одного священника, который «сказалъ не работать». Его приводятъ къ уѣздному предводителю, прибывшему для приведенія крестьянъ къ повиновенію, князю Енгалычеву. — «Для чего, вы уговариваете крестьянъ работать? — говоритъ священникъ Енгалычеву. — Гдѣ это въ Манифестѣ написано? Полноте философствовать!» Онъ уходитъ — за нимъ уходятъ крестьяне. Кончается вызовомъ воинской команды и — первыми жертвами. Одинъ старикъ заноситъ дубину надъ поручикомъ, — тотъ кладетъ его наповалъ изъ револьвера. Крестьяне обнаруживаютъ упорство. Старшина и сотскіе, удерживающіе крестьянъ, подвергаются избіенію: ихъ спасаютъ войска.

Тутъ самъ Дренякинъ вмѣшивается. Ему удается простымъ обращенімъ къ крестьянамъ — главную роль играетъ ссылка на волю Государя — нѣсколько успокоить крестьянъ. Они проявляютъ раскаяніе. Дренякинъ никого не наказываетъ и предаетъ въ руки мѣстныхъ властей лишь зачинщиковъ. Тѣмъ временемъ, однако, волненіе перекидывается въ соседнія деревни. Крестьяне отказываются отъ работъ, смѣняютъ старшинъ и сотскихъ, безчинствуютъ надъ господскимъ имуществомъ, причемъ подвергаютъ его и господскій скотъ уравнительному передѣлу. Главный подстрекатель — старикъ молоканинъ, Леонтій Егорцевъ. Онъ пріобрѣтаетъ огромное вліяніе, распоряжается, взимаетъ поборы. Онъ внушаетъ крестьянамъ, что земля вся принадлежитъ имъ, что они теперь совершенно вольные; и потому не должны слушаться начальниковъ, которые всѣ подкуплены помѣщиками, и не должны работать на помѣщиковъ и платить имъ оброка. Егорцева водили подъ руки, носили за нимъ скамейку. Онъ становился на возвышеніе и возвѣщалъ «волю». Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ убѣждалъ подъ опасеніемъ смерти не поддаваться войскамъ, начальники которыхъ тоже подкуплены. Если же войска начнутъ стрѣлять, то надо выдержать три залпа. Послѣ этого имъ тотчасъ же сами начальники объявятъ «чистую волю».

Дренякинъ пріѣзжаетъ къ бунтовщикамъ и вступаетъ съ ними въ переговоры. Впереди только старикъ, заслуженный солдатъ. Дренякинъ /с. 203/ спрашиваетъ гдѣ онъ служилъ. Тотъ отвѣчаетъ уклончиво и все сводитъ на то, что «за Бога и Царя умереть готовъ». Его схватываютъ. Этотъ старикъ 72-хъ лѣтъ одинъ изъ главныхъ возмутителей, дѣйствовашихъ заодно съ Егорцевымъ. Онъ увѣряетъ крестьянъ, что барщина кончилась еще въ 1857 г. и что крестьяне работаютъ уже почти два года лишнихъ на помѣщиковъ.

Дренякинъ ласково убѣждаетъ крестьянъ подчиниться. Крестьяне непреклонны: «Не будемъ работать на помѣщиковъ и на оброкъ не хотимъ — хоть всѣхъ насъ перевѣшай». Появляются войска. Къ толпѣ отправляется священникъ съ крестомъ. Его прогоняютъ съ угрозами. Всѣ уговоры остаются безъ всякаго воздѣйствія. «Ясно, говоритъ авторъ статьи, что бунтовщики были увѣрены въ своей правотѣ». Волненіе крестьянъ тѣмъ временемъ стало разливаться по сосѣднимъ уѣздамъ. Сверхъ того, какъ было дознано, между бунтовщиками укоренилось убѣжденіе, что если они не «отобьются» (слово отбывать барщину они приняли за отбивать таковую!) къ Святой Недѣлѣ, то на вѣчныя времена останутся въ крѣпостномъ состояніи. Стало также извѣстно, что крестьяне усиленно вооружаются для операціи. Приходится дѣйствовать. Войска приготовляются стрѣлять. Послѣ перваго залпа крестьяне остаются непреклонны. «Умремъ всѣ до одного» — кричатъ они.

— «Просите пощады, иначе буду продолжать въ васъ стрѣлять».

— «Всѣ до одного умремъ, но не покоримся».

Происходитъ второй залпъ, падаетъ еще нѣсколько раненыхъ и убитыхъ. Народъ, поднявъ руки и стоя на томъ же мѣстѣ, съ большимъ еще жаромъ продолжаеть кричать: «Всѣ до одного умираемъ, но не покоряемся».

Генералъ Дренякинъ приказываетъ принести походный образъ Иверской Божіей Матери, крестится, прикладывается и клянется, что говоритъ правду и правильно толкуетъ Высочайше дарованныя права. Не вѣрятъ, съ поднятыми руками кричатъ: «всѣ до одного умремъ». Третій залпъ производитъ столь же малое дѣйствіе.

Тогда войска напоромъ на толпу отдѣляютъ часть ея и оцѣпляютъ. Остальные разбѣгаются, а захваченные выводятся войсками изъ деревни. Дренякинъ обѣщаетъ ихъ помиловать, если покорятся. Тотъ же отвѣтъ: «умремъ всѣ, но не покоримся». Послѣ допроса новыя увѣщанія — съ тѣмъ же успѣхомъ. Крестьяне начинаютъ виниться только послѣ того, какъ надъ двѣнадцатью изъ нихъ приведенъ въ исполненіе приговоръ наказанія шпицрутенами. Одного изъ этихъ двѣнадцати проводили пять разъ сквозь сто человѣкъ и слышали отъ него все тотъ же отвѣтъ: «убейте, но не покорюсь».

Повинившіеся крестьяне выдали зачинщиковъ, причемъ самымъ добросовѣстнымъ образомъ стали помогать допросу. Если кто не сознавался, міръ ихъ уличалъ. «Зачѣмъ ты врешь, будто ты намъ не говорилъ, что не надо работать на помѣщиковъ. А помнишь, у насъ надысь была сходка у /с. 204/ избы дяди Панфила, и ты сказалъ, что слышалъ объ этомъ въ Высокомъ? Какъ мы просили тебя пояснить намъ новые порядки, то ты пошелъ къ кумѣ Маланьѣ, гдѣ сообща поднесли тебѣ косушку, и тамъ намъ снова по-свойски началъ толковать».

Подвергнуты были наказанію ссылки только тѣ крестьяне, которые обличены была на мірскомъ допросѣ. Къ 30-му апрѣля Дренякинъ могъ уже вернуться въ Пензу. Бунтовавшія деревни провожали его хлѣбомъ-солью! Въ губерніи водворилось спокойствіе.

Это описаніе отвѣчаетъ дѣйствительности, какъ она выясняется изъ позднѣйшихъ документовъ — съ той разницей, что опасность, гнѣздившаяся въ этомъ крестьянскомъ движеніи, вырисовывается еще съ большею реальностью. Егорцевъ былъ своего рода маленькимъ Пугачевымъ. Старый солдатъ, который привлекъ вниманіе Дренякина, называлъ себя графомъ Толстымъ. Бунтъ отличался пріемами и оттѣнками, такъ и разившими пугачевщиною. Крестьяне были обмануты, они не вѣрили въ то, что въ нихъ будутъ стрѣлять, и закрывались отъ пуль рукавицами, считая, что въ нихъ палятъ порохомъ. Что было бы, если бы толпа не поддалась натиску войскъ — трудно себѣ представить, такъ какъ артиллеріи не было: масса крестьянская могла свободно раздавить правительственныя войска. Егорцевъ бѣжалъ, спрятанный въ возѣ съ соломой. Недѣли черезъ двѣ онъ скоропостижно скончался въ Тамбовской губерніи. Къ этому времени бунтъ былъ подавленъ. 20 апрѣля Дренякинъ доносилъ Государю: «Имѣю честь всеподданнѣйше донести, что чудовищное неповиновеніе исчезаетъ. Окрестныя деревни, выдавая зачинщиковъ, присылаютъ хлѣбъ-соль. Все ожило. Работы начались...» Только 29 апрѣля Дренякинъ могъ донести Государю, что «бунтовавшіяся, взволновавшіяся селенія Чембарскаго и Керенскаго уѣздовъ сознательно покорились».

Широкую извѣстность въ обществѣ получило только такъ называемое Безденское дѣло. Оно пріобрѣло характеръ рокового недоразумѣнія, вызваннаго неумѣлыми дѣйствіями представителя администраціи, и стало привычною точкою приложенія обличительной обработки весьма для того подходящаго матеріала. Этимъ было скрадено объективное значеніе событія — тѣмъ болѣе, что «печальныя событія по крестьянскому дѣлу» — какъ принято было называть крестьянскіе безпорядки, связанные съ осуществленіемъ Реформы — не имѣя никакой связи между собою, кромѣ общности настроенія, быстро были затушены. Далеко не вездѣ они, къ тому же пріобрѣтали упорный характеръ: часто дѣло сводилось къ вмѣшательству войскъ, осуществлявшемуся очень патріархально и приводившему къ быстрой ликвидаціи крестьянскаго неповиновенія.

Не надо обращаться къ историческимъ документамъ для того, чтобы получить представленіе о подобнаго рода усмиреніяхъ.

Замѣчательное описаніе такого, такъ сказать «нормальнаго» крестьянскаго бунта, вызваннаго объявленіемъ «воли», мы находимъ въ романѣ Писемскаго «Взбаламученное море».

/с. 205/ Крестьяне не приняли новой помѣщицы — прежняя умерла, не переживъ «воли». Зовутъ старосту, просятъ его растолковать крестьянамъ. Онъ отказывается. — «Намъ они, сударыня, не вѣрятъ, какъ не по ихъ говоришь... Все одно, вы, говоритъ, отъ начальства...»

Пріѣзжаетъ посредникъ — лицо благородное, расположенное къ крестьянамъ. Онъ пытается убѣдить крестьянъ. Всѣ, однако, ссылаются на міръ и уклоняются отъ объясненій. Всю ночь продолжаются попытки уговорить крестьянъ подчиниться помѣщицѣ — безуспѣшно. Пришлось вызывать военную команду...

Сначала пріѣхалъ исправникъ. Одинъ изъ мужиковъ, услышавъ колокольчикъ, побѣжалъ отпирать.

— «Что, любезные, выстроились уже — а?»

Увидѣвъ посредника, весело ему поклонился:

— «Прикажете внушать?» — спросилъ исправникъ съ улыбкой.

— «Внушайте!»

— «Что же рѣшительно не повинуетесь? Сейчасъ команда придетъ».

Мужики молчали.

— «Я васъ спрашиваю, повинуетесь вы или нѣтъ?» — крикнулъ уже исправникъ.

Да говори, старина, толкнули нѣсколько мужиковъ старика старосту.

Нѣтъ, батюшка, нельзя намъ того, проговорилъ онъ, наконецъ.

Отчего же нельзя, позвольте васъ спросить?

Государь Императоръ, батюшка, Александръ Николаевичъ не приказывалъ того.

А я знаю, что Государь приказываетъ, или нѣтъ?

Не знаю, батюшка, знаешь ты или нѣтъ.

Нѣтъ, знаешь, врешь, бестія ты этакая. Я вотъ тебя перваго взъерепеню, перваго.

Староста мрачно хмурился.

Въ это время во дворъ въѣхала еще пара въ телѣжкѣ, и изъ нея выскочилъ нарядный мужикъ съ русой окладистой бородой.

Старшина! — прошелъ легкій говоръ между мужиками.

Старшина сейчасъ же подошелъ къ посреднику.

Команда идетъ въ верстѣ, ваше высокоблагородіе, донесъ онъ.

Поди, поговори, не усовѣстишь ли дураковъ, сказалъ Веригинъ.

Старшина подошелъ къ мужикамъ и обратился къ нимъ съ рѣчью, сильно ударяя на о.

Государь Императоръ дѣлаетъ вамъ экія теперь милости, — началъ онъ — и что же вы дѣлаете? Госпожѣ вашей законной не покорствуете?

Наша законная-то госпожа, господинъ старшина, умерла — отвѣчалъ ему старикъ-староста.

Погоди, другъ любезный, погоди! — возразилъ ему на это стар/с. 206/шина: ты теперича имѣешь самъ имущество, оставляешь ты его сыну, что-ли, или сродственнику, и кто же можетъ отнять его у него? Корову ты ему оставляешь; неужели корова не пойдетъ къ нему на дворъ?

Нынче, господинъ старшина, насчетъ того порядки другіе, — опять возразилъ ему старикашка староста. — Госпожа померла, значитъ, мы вольвые; другой господинъ живъ — властвуй, а умеръ, тоже освобождаются. Молодые пускай сами себѣ наживаютъ. Какъ же ты иначе волю сдѣлаешь?

Ишь какъ разсудилъ, сладко! — перебилъ его насмѣшливо старшина; а словно бы не такъ въ царскихъ то указахъ сказано.

Знаемъ мы, господинъ старшина, какъ въ царскихъ то указахъ сказано, знаешь и ты самъ. Грѣхъ только тебѣ такъ говорить: міромъ, кажись тебя выбирали...»

Въ это время дѣвочки робко оповѣстили: «солдатушки уже идутъ...» Толпа какъ бы вся въ одинъ моментъ опустила головы...

Солдаты подходили съ веселымъ видомъ. Посредникъ внушаетъ имъ: «Вы братцы имѣйте ликъ по серьезнѣе, по суровѣе». «Нахмуримся, Ваше благородіе». Посредникъ проситъ оцѣпить, кровь не проливать...

— «Знаемъ, Вашеблагородіе, не въ первый уже разъ — я это въ Спировѣ не то что прикладомъ, а схватилъ за волосы главнаго то зачинщика». «Господа служивые!», закричалъ: «на колѣна», а за ними и прочіе другіе...

Посредникъ, блѣдный, съ растрепанными волосами, дѣлаетъ послѣднюю попытку уговорить крестьянъ: — «Братцы, образумьтесь, смерть вамъ угрожаетъ...»

Толпа вся дрожала съ перваго звука барабана, но ничего не говорила. Часть толпы оцѣпили. Тамъ оказался сынъ старосты — онъ завопилъ. Староста упалъ на колѣни. За нимъ остальные.

«Замирились!»

Тутъ ужъ на сцену выступилъ исправникъ. Крестьяне стали виниться и выдавать зачинщика. Выяснилось, что приходилъ бѣглый солдатъ: «не повинуйтесь господамъ, а, то хуже подъ крѣпость опять попадете...»

Идиллическій характеръ, описываемаго Писемскимъ бунта не надо считать романической выдумкой. Такого рода усмиренія были нерѣдкимъ явленіемъ крѣпостной эпохи. Продолжали они быть типическими, повидимому, и въ періодъ введенія Положеній. Примѣромъ тому можетъ служить «усмиреніе» крестьянъ кн. Голицына Ярославской губерніи, описанное М. Л. Дуббельтомъ. На почвѣ установленія повинностей, крестьяне взбунтовались, Дуббельтъ приказалъ объявить крестьянамъ, что онъ придетъ съ войсками. Передъ собой онъ отправилъ исправника. На пути къ бунтующимъ деревнямъ Дуббельтъ встрѣтилъ толпу, исправляющуго дорогу. — «Что вы, братцы, дѣлаете?» — «Да вотъ видишь, батюшка, мы взбунтовались, то къ намъ пріѣдетъ государевъ адъютантъ, такъ надо же для него дорожку починить». Въ своемъ донесеніи Государю Дуббельтъ счелъ воз/с. 207/можнымъ отмѣтить, что нашъ народъ не умѣетъ, слава Богу, бунтовать... Это замѣчаніе одного изъ посланцевъ Государя было совершенно справедливымъ — и этимъ только и объясняется, что волна крестьянскаго неповиновенія разбилась при введеніи Положеній отдѣльными разрозненными всплесками (всего по оффиціальнымъ даннымъ, участвовало въ крестьянскихъ безпорядкахъ за 1861-62 гг. 2607 селеній) объ относительно очень скромную военную силу противупоставленную «бунтовщикамъ» — бунтовщикамъ? въ точномъ и буквальномъ смыслѣ бунтовавшимъ «на колѣняхъ».

Но было бы ошибкою думать, что крестьянство, отказавшись отъ активнаго сопротивленія, носившаго характеръ открытаго неповиновенія властямъ, отказалось, вмѣстѣ съ тѣмъ, отъ иныхъ формъ проявленія своего отрицательнаго отношенія къ Реформѣ.

Пусть не вездѣ крестьянское неповиновеніе пріобрѣтало такой трагическій характеръ, какъ въ Казанской или въ Пензенской губерніяхъ: общее отношеніе крестьянъ къ Положеніямъ было повсемѣстно одинаковымъ. Это обнаруживалось изъ первыхъ же донесеній флигель-адъютантовъ и свитскихъ генераловъ Государю. Согласно данной имъ инструкціи, они должны были непосредственно освѣдомлять Царя о результатахъ ихъ дѣятельности, дабы «Его Величество могъ всегда видѣть настоящее положеніе предпринимаемаго преобразованія и успѣхъ мѣръ, правительствомъ указанныхъ». Эти донесенія, впервые, ставшія предметомъ обслѣдованія въ рукахъ Д. Попельницкаго, свидѣтельствуютъ о томъ, что крестьянство нигдѣ не приняло воли. Черезъ нѣсколько дней послѣ объявленія Манифеста Государь принималъ депутацію крестьянъ, которая въ трогательныхъ выраженіяхъ заявляла Царю, что крестьянство «не обидитъ» Его своимъ поведеніемъ. «Все будетъ въ порядкѣ — чтобы тебѣ никогда не каяться, что ты насъ волею подарилъ». Дѣйствительность обнаружила иное. Крестъянство, правда, продолжало быть монархически лояльнымъ — но по отношенію къ нѣкоему фантастическому Царю, владѣвшему ихъ воображеніемъ [4], ту же реальную «волю», которую ему предлагалъ реальный Царь, оно рѣшительно и единодушно отвергало, считая ее подложной.

Офиціозъ министерства внутреннихъ дѣлъ «Северная Почта» въ «административномъ и законодательномъ обозрѣніи» за 1961 г., помѣщен/с. 208/номъ въ первыхъ номерахъ газеты за 1862 г. въ слѣдующихъ, достаточно отчетливыхъ выраженіяхъ характеризуетъ это печальное явленіе.

«За первымъ впечатлѣніемъ радости наступила другая пора, самая трудная въ крестьянскомъ дѣлѣ: знакомство 100 тысячъ помѣщиковъ и 20 милліоновъ крестьянъ съ новыми Положеніями, введеніемъ во всю сферу вѣками сложившихся личныхъ и хозяйственныхъ отношеній новыхъ началъ, но еще не усвоенныхъ, а уже требовавшихъ немедленнаго практическаго примѣненія». Крестьяне изъ Манифеста узнали, что ихъ ожидаетъ перемѣна къ лучшему. Но въ чемъ? Это не обнаруживалось тутъ же и непосредственно. Естественно, возникло у крестьянъ недоумѣніе: въ чемъ же состоитъ воля? Они стали обращаться къ помѣщикамъ, священникамъ, чиновникамъ, ища разъясненій. Никто ихъ удовлетворить не могъ. Крестьянство заподозрило обманъ: воля есть, но ее скрываютъ. Оно стало само искать ее въ Положеніяхъ. Появились грамотѣи, которые, путая крестьянъ, становились подстрекателями. «Были, хотя и немного, также примѣры несомнѣнной злонамѣренности или корысти». Крестьянство устремилось и по другому пути. По мѣткому выраженію одного губернскаго Присутствія «оно начало, такъ сказать, расправлять свои усталые члены, потягиваться во всѣ стороны и пробовать: до какой степени можно теперь безнаказанно не выходить на барщину, не исполнять задаваемыхъ уроковъ, не слушаться вотчиннаго начальства». Началось пассивное сопротивленіе. Тамъ, гдѣ помѣщики поняли, что надо дать народу одуматься и умѣривали свои требованія, недоразумѣнія улаживались легче. Тамъ же, гдѣ они видѣли въ неповиновеніи крестьянъ проявленіе анархіи и съ помощью властей прибѣгали къ мѣрамъ строгости, или гдѣ, дѣйствительно, были тяжелыя хозяйственныя условія, возникали болѣе серьезныя столкновенія. Волненія иногда разростались настолько, что дѣлали необходимымъ примѣненіе энергичныхъ мѣръ. «Эти мѣры усмирили народъ, но онѣ его не убѣдили». Крестьяне продолжали вѣрить въ то, что будетъ и «чистая воля», и «земля даромъ», только получатъ они это черезъ два года...

Какъ видимъ, правительство не замалчивало той трагедіи, которая обнаружилась при проведеніи Реформы. Оно имѣло мужество открыто заявить, что примѣненныя имъ мѣры строгости, усмирили народъ, но не убѣдили его. Дѣйствительно, пусть волненія рѣзко пошли на убыль, пусть бунты стали прекращаться: крестьянство, отказавшись отъ наступленія, лишь перешло къ оборонѣ! Положенія оно не приняло [5]. Это выразилось въ томъ, что крестьянство не только рѣшительно уклонилось отъ подписанія Уставныхъ Грамотъ, долженствовавшихъ утвердить на взаимномъ договорѣ новыя отношенія ихъ къ помѣщикамъ и закрѣпить за ними отводимыя имъ земли, но — что явилось полной неожиданностью и казалось непонят/с. 209/нымъ и необъяснимымъ! — столь же рѣшительно отказывалось замѣнить барщину оброкомъ. Если учестъ ту ненависть, которую испытывали крестьяне къ барщинѣ, какъ къ сѵмволу крѣпостной неволи, особенно, если принять во вниманіе, что — по общему мнѣнію — освовнымъ недоумѣніемъ крестьянъ въ ихъ пониманіи объявленной имъ воли, былъ факть сохраненія барщины, какъ чего-то несовмѣстимаго съ волей, то дѣйствительно нельзя не признать, что это упорство, съ которымъ крестьяне отказывались отъ ея ликвидацій, пріобрѣтало характеръ своеобразной загадочности. А между тѣмъ оба эти явленія, т. е. и отказъ отъ перехода на оброкъ, и отказъ отъ подписанія Уставныхъ Грамотъ, пріобрѣли массовый и повсемѣстный характеръ.

Достаточно перебрать корреспонденціи съ мѣстъ, попадавшія въ повременную печать, чтобы въ этомъ убѣдиться. Возьмемъ, напримѣръ, Аксаковскій «День». Изъ недѣли въ недѣлю его областной отдѣлъ содержитъ тѣ же сообщенія, съ варьяціями, лишь подчеркивающими тождество основного мотива. Вотъ письмо изъ Каширы. Уставныя Грамоты не доходятъ до утвержденія: «добровольныхъ соглашеній вообще не предвидится на основаніи опыта». Далѣе тамъ, гдѣ, будто, согласіе на лицо, до подписи дѣло не доходитъ. Подписывать крестьяне отказываются: «уже коли намъ точно по закону причитается, то подписывай, не подписывай». Одинъ помѣщикъ, торопясь уѣхать, готовъ былъ отдать крестьянамъ не только фактическій ихъ надѣлъ, но и предложилъ прирѣзать имъ землю. Крестьяне требуютъ еще! И на это согласенъ помѣщикъ. Но требованія крестьянъ отъ этого лишь увеличиваются. Раздраженный помѣщикъ зоветъ землемѣра и рѣшаетъ поступить «по закону». Нарѣзаютъ крестьянамъ высшій надѣлъ — это значитъ, что отъ крестьянъ отрѣзаютъ часть ихъ земли. И это вмѣсто уже данной было имъ прибавки!

Изъ Каменецъ-Подольской губерніи сообщаютъ, что несмотря на то, что оброкъ крестьянамъ явно выгоденъ, они упорно заявляютъ: «До времени мы должны быть на барщинѣ». Иные изъ нихъ уже перешли было на оброкъ, получали деньги, были довольны: въ критическую минуту — назадъ. Дать формальное согласіе они рѣшительно отказываются. И это повсемѣстно въ губерніи: «прикажите, тогда перейдемъ!»

Не идутъ крестьяне на оброкъ и въ Самарской губерніи. Одному мировому посреднику они говорятъ: «не хотимъ — за это Царь сошлетъ на Кавказъ». Никакіе экономическіе аргументы не дѣйствуютъ, можно оброкъ уменьшать сколько угодно — все будетъ тоже самое. Даже въ аренду брать землю на самыхъ выгодныхъ условіяхъ крестьяне не хотятъ: «Извѣстное дѣло, по такой цѣнѣ нигдѣ не найдешь земли, а у тебя не возьмемъ, мы себя этимъ закабалимъ».

«На всехъ сходкахъ, пишетъ калужскій корреспондентъ, разговоры помѣщика съ крестьянами происходятъ какъ бы по заранѣе условленному діалогу. Отвѣтныя фразы крестьянъ повторяются слово въ слово вездѣ, такъ что помѣщики напередъ могутъ знать въ одной губерніи, что скажутъ ему крестьяне въ другой».

/с. 210/ Уставныя Грамоты идутъ туго: добровольныхъ соглашеніи не предвидится, пишетъ оренбургскій корреспондентъ. Крестьяне приводять всевозможныя соображенія. Если же ихъ припереть къ стѣнѣ, уступками и доказательствами, сознаются: ждутъ третьяго указа и боятся закабалить себя.

Не подписывають грамотъ и въ Московской губерніи. Одинъ помѣщикъ разсказываетъ длинную исторію безуспѣпшаго составленія имъ уставной грамоты со своими крестьянами. На предложеніе перейти на оброкъ, крестьяне мнутся. Бабы плачутъ «Господа-де будутъ, какъ не наши, и мы-де будемъ какъ чужіе». — Помѣщикъ, правда, этимъ слезамъ не очень вѣритъ, но дѣло ни съ мѣста. Послѣ образованія волостныхь учрежденій, волостной старшина какъ будто помогаетъ своимъ вмѣшательствомъ. Послѣ удовлетворенія разныхъ мелкихъ крестьянскихъ требованій, подписывается, наконецъ, условіе о переходѣ на оброкъ. Затѣмъ начинается длинный обмѣнъ мнѣній, взаимныя разъясненія, и постепенно совмѣстно вырабатываются условія уставной грамоты. Все, казалось бы, ясно и сговорено. Помѣщикъ не можетъ лично пріѣхать для подписанія и, считая, что дѣло кончено, посылаетъ проектъ грамоты къ посреднику. Когда тотъ пріѣзжаетъ для провѣрки на мѣстѣ и вызываетъ крестьянъ, тѣ, къ общему удивленію, отказываются подписать. Начинаются новые разговоры. По совѣту посредника довѣренные отъ крестьянъ приглашаются къ нему. Казалось бы, достигается полное соглашеніе. Какъ дѣло къ подписи — крестьяне опять отказываются. Согласіе полное, а кончить невозможно!

Если гдѣ и удается кончить, то это отдѣльные рѣдкостные случаи, причемъ успѣхъ достигается очень сложнымъ путемъ. Одинъ помѣщикъ Донской области довелъ дѣло до подписи слѣдующимъ путемъ. Крестьяне упорно твердили на всѣ его предложенія: «Ни вже, пане, на то ще нема слушнаго часа!». Помѣщикъ былъ въ недоумѣніи. Началъ онъ приступать къ вольнонаемному писарю имѣнія: что такое этотъ «слушный часъ»? Съ большимъ трудомъ узналъ онъ отъ писаря слѣдующее. Крестьяне думаютъ такъ: слушный часъ настанетъ по окончаніи назначенныхъ Положеніями двухъ лѣтъ; тогда самъ Царь поѣдетъ по всѣмъ главнымъ трактамъ и будетъ объявлять крестьянамъ, какъ и что дальше имъ дѣлать. Вотъ тогда то и дадутъ настоящія Положенія. Не подписываютъ они потому, что по ихъ убѣжденію тѣ, кто дадутъ руки къ грамотамъ, закабалятъ себя по прежнему крѣпостными, а также и потому, что по окончаніи двухъ лѣтъ земельные надѣлы будутъ, по ихъ увѣренности, увеличены. Помѣщикъ, узнавъ все это, предложилъ крестьянамъ оговорить въ грамотѣ, что грамота теряетъ силу, если окажется, будто подписка обращаетъ ихъ снова въ крѣпостные, и что крестьяне, подписавъ грамоту, не теряютъ право на надбавку, если Царь ее пожалуетъ черезъ два года. Крестьяне подумали и подписали.

Конечно, къ такимъ ухищреніямъ обычно никто не прибѣгалъ, и въ результатѣ получалось, что иногда крестьяне лишались исключительно вы/с. 211/годныхъ возможностей, вслѣдствіе своего нелѣпаго упорства. Можно привести тому примѣры поистинѣ разительные и въ которыхъ, притомъ, совершенно отсутствуетъ элементъ того выторговыванія, ненасытнаго и, въ конечномъ итогѣ, потому неудачнаго, какой мы видѣли въ вышеприведенномъ случаѣ въ Тульской губерніи. Въ Рязанской губерніи Демидовъ широкимъ жестомъ хотѣлъ по царски одѣлить своихъ крестьянъ. Льготы имъ предоставляемыя, по сравненію съ высшимъ надѣломъ, оцѣнивались въ 150.000 рублей серебромъ! И все же крестьянъ не удалось убѣдить подписать уставную грамоту. Они настаивали на томъ, чтобы имъ дали именно и только то, что имъ причитается по «царскому положенію», безъ измѣненія въ ихъ пользу. Подписывать они боялись, такъ какъ считали, что подписавшихся стариковъ будутъ ссылать за Амуръ, молодыхъ отдавать въ солдаты, а деревни сожгутъ и пепелъ развѣютъ по вѣтру. Кромѣ того, они считали, что если они стойко продержутся, то дождутся черезъ два года «штавной» (?) грамоты и ей будутъ повиноваться... Съ крестьянами ничего не могли сдѣлать. Уговаривало ихъ духовенство. Губернское присутствіе прилагало всевозможныя усилія — и, наконецъ, съ болью въ сердцѣ должно было произвести надѣленіе по закону, то есть безъ всякихъ льготъ, а, напротивъ, съ отрѣзками крестьянскихъ земель и луговъ. Другой подобный случай разсказанъ въ «Сѣверной Почтѣ». Онъ въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ еще болѣе изобразителенъ. Въ Мценскомъ уѣздѣ Орловской губерніи, помѣщикъ предлагалъ крестьянамъ подарить усадьбы безъ выкупа, понизить оброкъ до 1-го рубля съ души, разверстать угодья, согласно ихъ желанію, отдать имъ земли въ округленіе ихъ участковъ — только подпишите уставную грамоту, перейдя предварительно съ барщины на оброкъ. Изъ 14-ти селеній — четыре соблазнились и подписали. 10 остались твердыми, несмотря ни на какія убѣжденія. Но самое замѣчательное, что крестъяне тѣхъ четырехъ деревень, которые подписали условіе съ помѣщикомъ, не находили себѣ мѣста, будучи терзаемы сомнѣніями и угрызеніями. Три раза приходили они къ мировому посреднику, со слезами на глазахъ, высказывая ему, что они себя навѣкъ закабалили, и прося совѣта, какъ имъ быть. Никакія убѣжденія не снимали съ нихъ этого гнета: они буквально лишились сна.

По мѣрѣ того, какъ, шло время и какъ наступало извѣстное успокоеніе, дѣло составленія уставныхъ грамотъ начало налаживаться. Достаточно, однако, изъ отдѣльныхъ корреспонденцій составить себѣ представленіе о практическомъ характерѣ этого налаживанія, чтобы убѣдиться въ томъ, что въ душѣ крестъяне отнюдь не покорились... Вотъ, напримѣръ, корреспонденція изъ Полтавской губерніи, относящаяся къ концу 1862 г. Крестьяне ждутъ слушнаго часа, подписывать грамоты не хотятъ. «Вотъ, говорятъ они, теперь намъ идетъ ревизія, кончится она, объявятъ казенное положеніе и съ насъ не будутъ братъ ни подушныхъ, ни рекрутчины, ни панщины, ни оброка». Мечтаютъ о земельномъ передѣлѣ. «Что это такое: все мѣряютъ, да мѣряютъ, а конца ему нѣтъ, этому мѣрянію. — Какъ нѣтъ, отвѣчаетъ панъ, смѣряютъ всѣ кусочки, а потомъ отрѣжутъ /с. 212/ каждому, сколько нужно въ одномъ мѣстѣ. — Значитъ у кого нѣтъ земли и тому дадутъ а у кого мало и тому прибавятъ? — Нѣтъ, у кого сколько есть, столько и останется. Развѣ мою или твою землю можетъ кто-нибудь взять? Мужикъ смотритъ недовѣрчиво на пана послѣ такихъ словъ и, надѣясь на могущество казны, не вѣритъ ему. Какъ будто ему хочется спросить: — А Царь не можетъ отобрать землю?»

На настоящее крестьяне не обращаютъ вниманія: они заняты мечтами о будущемъ. Отъ грамотъ они отказываются, лучше готовы работать, какъ работали раньше, безъ грамоты. Пусть посредникъ указываетъ на примѣръ наказаній. «Онъ брешетъ, говорятъ между собою крестьяне, Царь не приказывалъ насъ наказывать». Такъ говорятъ умѣренные. Крайніе болѣе рѣшительны: «намъ панскаго не надо, но и сами на пана работать не хотимъ; какъ Царь прикажетъ — будемъ ждать».

Иллюстраціи, извлеченныя изъ Аксаковскаго «Дня», можно было бы восполнить многочисленными мемуарными показаніями, которыя ничего существенно новаго не внесли бы, а только еще съ большей силой подчеркнули бы повсемѣстность изображенныхъ явленій: крестьянство какъ бы сговорилось на всемъ протяженіи гигантской Россіи и не только дѣйствовало одинаковымъ образомъ, но и почти въ одинаковыхъ выраженіяхъ высказывало свою точку зрѣнія! Правда, рядомъ съ этимъ бунтарскимъ теченіемъ существовало и другое — такъ сказать, дѣлеческое, практическое, которое диктовало крестьянамъ политику настойчиваго выторговыванія максимально выгодныхъ условій и которое давало поводъ такому трезвому и умному наблюдателю, какъ Ю. Ѳ. Самаринъ, отмѣчать своего рода двуприродность крестьянскаго отношенія къ Реформѣ [6]. Но это обстоятельство не должно затушевывать всей исторической тяжеловѣсности факта душевнаго непріятія Реформы крестьянствомъ. Не всѣ понимали значительность этого факта. Можно больше сказать — мало, кто понималъ его по достоинству. Къ этимъ немногимъ принадлежалъ, повидимому, Государъ. При всей своей гуманности онъ счелъ себя вынужденнымъ солидаризироваться съ тѣми своими посланцами, которые не остановились передъ кровавыми репрессіями по отношенію къ бунтовщикамъ крестьянамъ. На рапортѣ гр. Апраксина отъ 15 апрѣля 1861 г. о дѣйствіяхъ его въ Ка/с. 213/занской губерніи онъ написалъ: «не могу не одобрить дѣйствій гр. Апраксина. Какъ это ни грустно, но нечего было дѣлать другого». «Спасибо за письмо и за поздравленіе по поводу отмѣны крѣпостного права, писалъ Государь 23 марта 1861 года Вильгельму Прусскому. Мнѣ пришлось преодолѣтъ большія трудности, я ихъ предвижу еще въ будущемъ». Государь не писалъ своему державному корреспонденту, въ какой мѣрѣ тяжелъ былъ ударъ, нанесенный ему отношеніемъ крестьянства къ съ такимъ трудомъ отвоеванной имъ для него свободѣ! Можно думать, что этотъ ударъ нанесъ душѣ Государя рану, которая уже никогда не зажила и которая наложила свой отпечатокъ на все его существо. Когда, нѣсколько лѣтъ спустя, одинъ губернаторъ заговорилъ съ Государемъ о народной благодарности, Александръ II перебилъ его горькимъ замѣчаніемъ: «Ну, насчетъ народной благодарности ты можешь мнѣ больше не говорить; я ни въ чью благодарность не вѣрю». То же самое еще раньше онъ сказалъ однажды графинѣ Блудовой — въ тѣхъ же выраженіяхъ и по тому же поводу... Государь предвидѣлъ возможность безпорядковъ, но то, что фактически произошло не могло не потрясти его.

Въ душѣ Государя переплетались два чувства: сознаніе горькой обиды и тягостнаго разочарованія, съ одной стороны, и сознаніе объективной опасности для государства того разрыва между нимъ и народомъ, который съ такой разительной силой обозначился въ моментъ объявленія воли. Онъ проявлялъ большую тревогу и ожидалъ революціонныхъ выступленій. На пріемѣ офицеровъ Академіи, въ декабрѣ 1861 г. произошелъ слѣдующій характерный случай. Государь вызвалъ выпускныхъ Академіи Генеральнаго Штаба и обратился къ нимъ съ такой рѣчью:

— «Господа! Въ послѣднѣе время недоброжелательные люди стали распространять ложное мнѣніе, будто Царь и отечество не одно и то же. Надѣюсь, что вы... не станете отдѣлять имени Царя и Отечества и въ случаѣ надобности, если того потребуютъ обстоятельства (что, кажется, скоро предвидится) не пощадите вашего живота за Царя и Отечество, такъ какъ, повторяю, Царь и Отечество — одно и то же. Понимаете ли Вы меня, господа?»

Офицеры встрѣтили эту неожиданную рѣчь Царя молчаніемъ.

— «Да слышите-ли вы меня, господа?» — повторилъ Государь.

Молчаніе было вновь отвѣтомъ Государю.

Государь примѣрно съ тѣми же словами обратился къ поступившимъ въ Академію офицерамъ: отвѣтомъ опять таки было молчаніе. Государь махнулъ рукою и, не подходя къ артиллерійской Академіи, прошелъ во внутреніе покои.

Ошибкою было бы думать, что передъ нами нѣкая противуправительственная демонстрація офицерства. По отзыву участника этой сцены, который передалъ ее въ своихъ воспоминаніяхъ, офицеры просто на просто растерялись. И было оть чего: обращеніе Государя было совершенно непривычно и непонятно для рядового офицера, который былъ естественно далекъ въ тѣ времена отъ мысли о реальной возможности революціи.

/с. 214/ Напротивъ того, Государю, она, видимо, казалась вполнѣ реальною опасностью. Къ ней дѣйствительно и звали тогда народъ. «Къ топору зовите Русь!» — было лозунгомъ, впервые поднявшихъ голову революціонеровъ-разночинцевъ, проникнутыхъ идеями общиннаго соціализма. Чернышевскій считалъ подходящимъ моментомъ для поднятія массъ 19 февраля 1863 года — время, какъ бы предопредѣленное для этого самой техникой Освобожденія. Тутъ-де должны будутъ понять массы окончательно, какъ онѣ обмануты Царемъ. Въ это народное возстаніе 1863 года вѣрили тогда, какъ кажется, всѣ радикальные оппозиціонные элементы.

...Не далекъ отъ такого сознанія былъ и умный и дѣятельный западнически настроенный бюрократъ, оказавшійся въ этотъ отвѣтственный моменть у кормила власти. Въ дневникѣ своемъ на рубежѣ 1862 года П. А. Валуевъ, смѣнившій Ланского на посту министра Внутреннихъ Дѣлъ, пишетъ: «Меня гложетъ зловѣщее предчувствіе: 1862 г., предназначенный къ празднованію тысячелѣтія Россіи, будетъ ли праздничнымъ годомъ? Быть можетъ, я ошибаюсь. Дай Богъ, чтобы я ошибся! Но мнѣ сдается, что мы наканунѣ сильнаго потрясенія, тяжелаго испытанія, если не конечнаго распаденія того, что доселѣ называлось Россіей...»

И революціонеры, и глава охранительныхъ силъ Государства Россійскаго, одинаково ошиблись въ своихъ предположеніяхъ. Но они не ошиблись въ интуитивной оцѣнкѣ событій, послѣдовавшихъ за провозглашеніемъ Реформы. Однако, только мы, свидѣтели дальнѣйшихъ путей русской государственности и русской общественности, можемъ оцѣнитъ всю значительность слѣдующаго отрывка изъ частнаго письма, принадлежащаго перу одного относительно незначительнаго революціоннаго дѣятеля описываемой эпохи: «здѣсь проѣзжалъ полковникъ, ходившій на усмиреніе крестьянъ въ Пензу, и разсказывалъ, что тамъ взбунтовалось тысячъ 30, но которые были разъединены. Надъ первой толпой, встрѣтившей ихъ и состоящей по крайней мѣрѣ тысячъ изъ 12, развѣвалось красное знамя... Вотъ оно, красное знамя начинаетъ развѣваться и у насъ и осѣнять собою толпы собравшихся, хотя и невооруженныхъ, но все таки на защиту великаго дѣла соціализма — общиннаго владѣнія землею». Это сообщеніе отвѣчаетъ дѣйствительности. О красномъ знамени сообщаетъ и ген. Дренякинъ въ донесеніяхъ Государю.

Это былъ первый случай употребленія краснаго знамени въ русской революціонной борьбѣ!!!

Примѣчанія:
[*] Пропущена строка. (Прим. — А. К.)
[1] Воспроизводимъ статью, напечатанную въ 1936 г. въ «Сборникѣ памяти Н. Д. Буяновскаго», изданномъ въ Харбинѣ и едва ли кому извѣстномъ за предѣлами Дальняго Востока.
[2] Нелѣпые слухи ходили по городу. Великая княгиня Елена Павловна писала Милютину 13 февраля: «Я чувствую себя обязанной предупредить васъ, что среди моей дворни повторяютъ, что если ничего не будетъ къ 19 февраля, то чернь придетъ къ дворцу требовать разрѣшенія вопроса. Слѣдовало бы обратить вниманіе на эту болтовню. Демонстрація можетъ погубить все». По утвержденію П. Бартенева раннимъ утромъ 19 февраля монахи изъ Дивьевой обители съ иконами и молитвою ходили вокругъ Зимняго дворца.
[3] У Н. А. Милютина была мысль ввести мировыхъ посредниковъ до введенія Положеній, чтобы они — по его словамъ — «исполнили роль воспріемниковъ отъ святого крещенія, которые бы приняли на свои руки новорожденное дитя свободы». Однако, этотъ проектъ Ланской не сумѣлъ отстоять въ Главномъ Комитетѣ.
[4] Необыкновенно показательный случай описывается въ воспоминаніяхъ Н. А. Качалова. Когда праздновали въ Новгородской губернги тысячелѣтіе Россіи — послали одного старосту, который особенно упорно утверждалъ, что неправильно толкуется Манифестъ: пусть де онъ изъ устъ самого Царя услышитъ, какъ Царь его толкуетъ. Царь подробно объяснилъ представителямъ отъ крестьянъ свою точку зрѣнія на Реформу. Что же получилось? Когда староста вернулся онъ подробно разсказалъ своимъ односельчанамъ все, что онъ слышалъ изъ устъ Государя, но закончилъ свой разсказъ утвержденіемъ, что съ нимъ говорилъ, очевидно, не настоящій Царь, а подставленный господами!..
[5] «Мы все вынесемъ, всему покоримся и ничего не примемъ, ничемъ не заявимъ своего согласія» — такъ формулировалъ въ своихъ письмахъ къ Самарину свое пониманіе крестьянскаго отношенія къ Реформѣ кн. Черкасскій.
[6] Рядомъ съ воззрѣніемъ, которое есть какъ бы выводъ изъ историческихъ данныхъ, слагается другое воззрѣніе, возникающее изъ живого сравненія чисто практическихъ ощущеній нынѣшняго быта съ вчерашнимъ... «Все положеніе никуда не годится и мы его не понимаемъ» — это своимъ. чередомъ — «а ну-ка теперь давай разсчитываться!» И тутъ выступаетъ наружу неподкупный здравый смыслъ, зоркость, проницательность, изворотливость и находчивость, такъ часто ставящіе насъ въ тупикъ... Вотъ къ чему сводятся мои наблюденія: въ народныхъ толкахъ и сужденіяхъ о новомъ положеніи обозначаются два воззрѣнія: одно истекаетъ изъ историческаго воспоминанія, другое изъ чисто практической оцѣнки условій новаго быта; теперь оба эти воззрѣнія сталкиваются, но первое постепенно вытѣсняется вторымъ и мало-по-малу перерабатывается подъ его вліяніемъ».

Источникъ: Архимандритъ Константинъ. Чудо Русской исторіи. Сборникъ статей, раскрывающихъ промыслительное значеніе Исторической Россіи, опубликованныхъ въ Зарубежной Россіи за послѣднее двадцатилѣтіе. — Jordanville: Типографія преп. Іова Почаевскаго. Holy Trinity Monastery, 1970. — С. 187-214.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.