Церковный календарь
Новости


2018-11-14 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 39-я (1922)
2018-11-14 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 38-я (1922)
2018-11-14 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Бесѣда (2-я) въ день Срѣтенія Господня (1883)
2018-11-14 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Бесѣда (1-я) въ день Срѣтенія Господня (1883)
2018-11-14 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Евангеліе въ церкви (1975)
2018-11-14 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Новый храмъ въ Бруклинѣ (1975)
2018-11-14 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 4-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-14 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 3-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Отвѣтъ (1-й) архіеп. Іоанну Шаховскому (1996)
2018-11-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Неправильный отвѣтъ (1996)
2018-11-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 37-я (1922)
2018-11-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 36-я (1922)
2018-11-13 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово въ день Богоявленія (1883)
2018-11-13 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово въ навечеріе Новаго года (1883)
2018-11-13 / russportal
"Книга Правилъ". Правила св. Кирилла, архіеп. Александрійскаго (1974)
2018-11-13 / russportal
"Книга Правилъ". Правила Ѳеофила, архіеп. Александрійскаго (1974)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - четвергъ, 15 ноября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

Архим. Константинъ (Зайцевъ) († 1975 г.)

Архимандритъ Константинъ (в мірѣ Кириллъ Іосифовичъ Зайцевъ) (28 марта 1887 — 13 ноября 1975), духовный писатель, мыслитель, авторъ трудовъ по богословію, русской исторіи и исторіи культуры. Родился 28 марта 1887 г. въ Санктъ-Петербургѣ. Окончилъ экономическое отдѣленіе Петербургскаго политехническаго института и юридическій факультетъ Петербургскаго университета. Былъ оставленъ для подготовки къ ученому званію. Участвовалъ въ Бѣломъ Движеніи на Югѣ Россіи, въ 1920 году эмигрировалъ изъ Крыма въ Константинополь. Приватъ-доцентъ русскаго юридическаго факультета въ Прагѣ. Профессоръ политической экономіи въ Харбинѣ (1936-1938). Раннія работы опубликованы подъ фамиліей К. І. Зайцевъ. Принялъ священство въ 1945 году. служилъ въ Пекинѣ и Шанхаѣ. Послѣ второй міровой войны переѣхалъ въ США. Постриженъ въ монашество въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ г. Джорданвилль (США) въ 1949 г. Архимандритъ (1954). Профессоръ пастырскаго богословія и русской литературы въ Свято-Троицкой семинаріи. Членъ редакціонной комиссіи Свято-Троицкаго монастыря (упом. въ 1955 г.). Редакторъ періодическаго изданія РПЦЗ «Православная Русь» (упом. въ 1955 г.). Скончался 13 (26) ноября 1975 г. Похороненъ на кладбищѣ Свято-Троицкаго монастыря въ г. Джорданвилль (США).

Сочиненія архим. Константина (Зайцева)

Архим. Константинъ (Зайцевъ) († 1975 г.)
«ЧУДО РУССКОЙ ИСТОРІИ».
Сборникъ статей, раскрывающихъ промыслительное значеніе Исторической Россіи,
опубликованныхъ въ Зарубежной Россіи за послѣднее двадцатилѣтіе.

ЖИВЪ-ЛИ ПУШКИНЪ?
1837–1962.

Герценъ когда-то обмолвился вѣщимъ словомъ, провозгласивъ, что Россія на Реформы Петра отвѣтила явленіемъ Пушкина. Этотъ отвѣтъ звучитъ и сейчасъ, можетъ быть, съ большею силою, чѣмъ въ дни Герцена. Живъ Пушкинъ! И не способенъ ли онъ являться выразителемъ нашего эмигрантскаго сознанія, поскольку это сознаніе не задушено воздѣйствіями чуждыхъ стихій? Не случайно именемъ Пушкина стало съ давнихъ поръ наше Зарубежье перекликаться, забывая подъ этимъ стягомъ, свои несогласія и разночувствія.

Намъ скажутъ: больше того! И Совѣтская Россія не отказалась отъ Пушкина, и тамъ его имя не замалчивается. Намъ укажутъ на великолѣпныя изданія, тамъ предпринятыя, на своеобразный культъ Пушкина, временами и тамъ находящій отраженіе въ томъ, что попадаетъ на страницы совѣтскихъ журналовъ и спеціальной литературы, допускаемой къ тисненію.

Но тутъ-то и надо задуматься: что мы разумѣемъ подъ словомъ «Пушкинъ», когда мы въ немъ усматриваемъ лучшій отвѣтъ, данный Россіей на реформы Петра?

Пушкинъ былъ изумительный человѣкъ. Трудно представить себѣ человѣка болѣе плѣнительнаго, и трудно подойти къ нему не испытавъ этого обаянія. Но, какъ всякій человѣкъ, Пушкинъ изъ сокровища сердца своего извлекалъ и доброе и злое. И злое облекалось въ чары его геніальнаго, словеснаго дара. Брызги его пера, содержа иногда тончайшій ядъ, осѣдали на ближнихъ и дальнихъ, соблазняя ихъ и буквально впитываясь въ ткань ихъ душъ. Бѣсъ молодости нерѣдко водилъ его перомъ, а то, что выходило изъ подъ него становилось предметомъ потаеннаго, а потому особенно ретиваго и широкаго распространенія. Пушкинъ оказывался въ роли революціонной силы и развратителя воображенія. То, что написано перомъ, подлинно никакимъ топоромъ не вырубишь. Это скоро стало предметомъ скорбнаго раздумья для Пушкина, ложась камнемъ на его совѣсть. Къ концу его короткой жизни нельзя было причинить ему большаго огорченія, какъ напомнивъ ему объ этихъ проказахъ юности...

Пушкинъ прошелъ большой путь, и кто способенъ совѣстливо сопутствовать Пушкину до конца, принявъ его послѣдній вздохъ — тотъ многому научится и надъ многимъ съ большимъ для себя назиданіемъ задумается. Но надо брать всего Пушкина, во весь его духовный ростъ, какимъ онъ выпрямился въ моментъ разставанія съ жизнью.

Смерть Пушкина одна изъ благоуханнѣйшихъ страницъ русскаго прошлаго. Трудно найти другой примѣръ такого умилительнаго въ своей бытовой простотѣ духовнаго преображенія предъ лицомъ смерти.

То земное, что, съ такой громадной силою темперамента живя въ Пушкинѣ, въ мукахъ сатанинской ревности вложило въ руки /с. 237/ Пушкина пистолетъ дуэлянта, и, горѣніемъ ненависти преодолѣвая истому смертельнаго раненія, всю волю присущаго ему зла направило на задачу, казавшуюся въ этотъ моментъ смысломъ жизни — поразить смертью стоявшую недвижимо живую цѣль.

Тутъ наступилъ переломъ. Какъ все злое вздыбилось передъ этимъ, овладѣвъ его существомъ, такъ теперь доброе встало и уже непреложно водворилось въ его душѣ. Внезапно раскрылось предъ очами друзей Пушкина, ужъ, кажется, хорошо его знавшихъ и нѣжно его любившихъ, существо Пушкина, столь свѣтозарное, что мнилось имъ видѣть новаго Пушкина, имъ невѣдомаго.

Жизнь Пушкина, его біографія — это исторія, былое, протекшее, ушедшее. Смерть его — живетъ и сейчасъ. Она не просто вѣнчаетъ его біографію, она является свѣтоноснымъ началомъ новой жизни — Жизни. Великъ Пушкинъ въ своемъ жизненномъ дѣланіи, но въ свѣтѣ Невечернемъ, излучаемомъ его смертью, померкло великое жизненное дѣланіе, и правъ былъ Владиміръ Соловьевъ: если бы всталъ съ одра, чудомъ Божіей благодати, Пушкинъ — нельзя представить себѣ этого Пушкина за письменнымъ столомъ, продолжающимъ свою литературную дѣятельность.

Звучитъ ли это утвержденіе осужденіемъ Пушкинскаго письменнаго стола? Нѣтъ! Цѣнное, въ планѣ земного дѣланія, увядаетъ и гаснетъ въ свѣтѣ Невечернемъ. То, что могъ такъ просіять Пушкинъ передъ тѣмъ, какъ угаснуть — свидѣтельствуетъ лишь о какой-то особой, именно духовной, цѣнности и земного его дѣланія.

Такъ оно и есть. Литература, въ лицѣ Пушкина, вышла за предѣлы литературы, оставаясь литературой. Парадоксъ его личности даетъ полное содержаніе вышеприведенному афоризму Герцена.

Какую задачу поставила передъ русскимъ обществомъ Реформа Петра? Какое требованіе возникало изъ нея передъ Россіей какъ Историческимъ Единствомъ? Познать себя. Петръ не принуждалъ перестать быть самими собою своихъ подданныхъ. Онъ заставлялъ ихъ знакомиться съ Западомъ, учиться у него, перенимать у него культурныя его пріобрѣтенія. Но какая при этомъ неотвратимая, повелительная нужда стояла за плечами Петра, дѣлая его своимъ орудіемъ? Самосохраненіе. Сдѣлаться жертвою западной «агрессіи», какъ мы сказали бы теперь, или сопротивляться ей ея же оружіемъ — вотъ дилемма, которая стояла передъ Петромъ: не случайно всѣ его реформы шли подъ знакомъ военной нужды.

Но это сопротивленіе могло быть достигнуто лишь цѣною сдвига, качественно опредѣлившаго новизну Петровской Россіи по сравненію съ Москвой.

Московская Русь была нѣкимъ единствомъ, въ которомъ Церковь господствовала нераздѣльно. Не было отдѣльно отъ нея ничего. Семья, общество, политика, искусство, мысль: все пребывало въ лонѣ Церкви. Петръ, не въ смыслѣ фактическаго достиженія и даже не въ смыслѣ сознательно и намѣренно поставленнаго заданія, а въ смыслѣ какой то общей предпосылки — все отдѣлилъ, эмансипировалъ отъ Церкви.

Значитъ ли это, что Петръ увелъ Россію отъ Церкви или хотя бы далъ ей направленность антицерковную? Нѣтъ. Но Петръ от/с. 238/крылъ возможность и даже во многихъ случаяхъ вмѣнилъ въ обязанность рѣшать вопросы жизни, не оглядываясь на Церковь, какъ на столпъ и утвержденіе Истины. Петръ разомкнулъ жизнь и Церковь.

Какъ же использовала страна возможность свободнаго самоопредѣленія въ кардинальномъ вопросѣ своего бытія? Какой отвѣтъ дала Россія на предложеніе Петра «самоопредѣлиться» ?

Пушкина и можно почитать этимъ отвѣтомъ.

Пушкина можно почитать рупоромъ національнаго самосознанія, обнародывающимъ его съ предѣльной ясностью, полнотою и выпуклостью.

Пушкина можно почитать воплощеніемъ русской національной Совѣсти, велѣнія ея выразившимъ въ формѣ художественнаго вымысла, болѣе правдиваго, чѣмъ сама жизнь.

Въ этомъ неизъяснимое величіе пушкинскаго «письменнаго стола».

Пушкинъ не только игралъ перомъ, но и служилъ имъ — и тогда «слово» его было отвѣтственнымъ «дѣломъ», въ которое онъ вкладывалъ всю свою совѣсть. Откликаясь на все, Пушкинъ формировалъ свое самосознаніе, въ этомъ одновременно воплощая самосознаніе Россіи.

Въ Пушкинѣ раскрывала свое духовное содержаніе не Россія его лишь эпохи, а Россія Историческая, которая на протяженіи почти тысячи лѣтъ, испытывая всевозможныя вліянія, претерпѣвая всевозможныя измѣненія, сохраняетъ преемственность, утверждая свою неизмѣнную сущность — свою Личность.

«Пушкинъ — наше все» — могъ сказать Аполлонъ Григорьевъ. Но надо брать всего Пушкина, всю полноту живущаго въ немъ богатства. Не устаешь учиться у Пушкина, и какъ у историка, и какъ у политика, и какъ у критика, и какъ у мыслителя. Но главное, чему у Пушкина можно научиться, это самой трудной наукѣ — жить.

Пушкинъ, какъ никто, понималъ чужую Правду и могъ, со зрячестью, близкой къ ясновидѣнію, ее не только увидѣть, но и воспроизвести, изобразить, воплотить. Но этимъ не грѣшилъ Пушкинъ противъ той высшей Правды, которая была ему своей. Если и подлинность и красота чужой Правды съ разительной силой выступаютъ въ произведеніяхъ Пушкина, то съ неменьшей силой и съ убѣдительностью раскрывается и неполнота этой Правды по сравненію съ Правдой высшей, съ тѣмъ, что раскрывала Россія. И это не внушалось читателю, какъ нѣчто завѣдомо принятое и намѣренно подчеркиваемое, а показывалось. Россія оживала въ Пушкинѣ и являла себя міру такой, какой она вошла въ исторію міра. Оживалъ въ Пушкинѣ и остальной міръ, какимъ его созидала исторія, тотъ міръ, который, именно въ силу суженія своего сознанія, уже не способенъ понятъ Россію въ ея подлинной красотѣ духовной, но всѣ явленія котораго Россія — именно какъ духовно-старшая сестра — способна понять до конца, оцѣнивая особыя свойства присущей ему духовной красоты, но и понимая ограниченность ея.

Пушкинъ несравнимъ ни съ кѣмъ изъ великановъ міровой литературы не просто по признаку личныхъ свойствъ его, какъ писателя, мыслителя, человѣка, общественнаго дѣятеля и т. д. — но прежде всего по признаку особой квалифицированности духовной, /с. 239/ вытекавшей изъ его «русскости». Именно поэтому могъ Пушкинъ все въ мірѣ понять, все изобразить, все перевоплотить. А кто въ мірѣ способенъ понять и оцѣнить Пушкина — не то, что перевоплотить его? Развѣ случайно то, что все истинно и подлинно русское, въ самыхъ высококачественныхъ своихъ проявленіяхъ, остается органически чуждымъ міру, не поддаваясь усвоенію имъ, не будучи даже способнымъ по настоящему заинтересовать собою. Внѣ міровой литературы остались и Пушкинъ и Лермонтовъ, какъ внѣ міровой музыки остался Глинка.

Можно усиливать высказываемую сейчасъ мысль — она не утратитъ своей истинности, ибо Россія не можетъ не оставаться внѣ пониманія міромъ. Русскій человѣкъ можетъ понять все, что находится за предѣлами Россіи, не переставая быть Русскимъ. Больше того: если онъ пересталъ бы быть Русскимъ, будучи поглощенъ чужой культурой, онъ съ мѣста сталъ бы жертвою этого превращенія, утративъ самую способность до конца понимать что-либо выходящее за предѣлы поглотившей его сознаніе культуры. Такой русскій Россіи понять былъ бы уже не въ силахъ. — Что же требовать отъ иностранца, отъ человѣка кровію и плотію принадлежащаго иной культурѣ?

Россія допетровская жила всей полнотой своего духовнаго бытія. Все лучшее, что присуще Россіи, создано до Петра. Русская душа въ особомъ ея складѣ, давшемъ право Россіи получить наименованіе «святой», сложилась до Петра — та душа русская, которая уязвлена неистребимымъ устремленіемъ къ святости. Эта устремленность русскаго человѣка къ запредѣльному — Царствію Божію, осуществилась не только въ такихъ явленіяхъ, какъ церковное пѣніе, какъ иконопись, создавъ здѣсь цѣнности никогда никѣмъ и нигдѣ не создававшіяся. Способность русскаго человѣка жить на землѣ съ глазами, устремленными къ Небу, наложило печать и на семейную и на общественно-государственную жизнь, на всѣ институты соціально-политическіе, придавъ и имъ совершенно особую значимость. Что способно изъяснить сущность Русскаго Царства, если въ сторонѣ будетъ оставлена духовная качественность русской души?

Но если Россія до-петровская жила полной духовной жизнью и создавала непреходящія цѣнности въ разныхъ областяхъ своего быта, то она неспособна была увидѣть себя со стороны. Въ этомъ младенческомъ цѣломудріи, не знающемъ самой задачи самопознанія, — была мощь, красота. Въ отрѣшенности отъ остального міра, которая вытекала изъ такого умоначертанія, была и нѣкая потенцированная сила самосохраненія.

Если въ свое время татарское иго создавало для Россіи нѣкій футляръ, изолировавшій ее, въ ея духовной самобытности, отъ «культурныхъ» воздѣйствій среды, утратившей соотвѣтствующую Россіи духовную квалификацію — то такой же футляръ создавалъ и эмансипировавшійся отъ татаръ русскій государственно-общественный бытъ, вытекавшій изъ цѣлостнаго русскаго умоначертанія, пронизаннаго повышенною «святочувствительностью», — Московское Царство.

Петръ снялъ этотъ футляръ. Стала ли отъ этого виднѣе для посторонняго наблюдателя духовная красота русскаго быта? Стала ли она понятнѣе для самого русскаго человѣка? Нѣтъ. Глаза рус/с. 240/скихъ устремились во внѣ, а иностранный глазъ, если раньше могъ распознать только внѣшнее въ русской жизни, то теперь подпадалъ соблазну и это типически-русское внѣшнее скидывать со счетовъ, придавая цѣну только тому, что, будучи вывезено съ Запада, этому западу дѣлалось легко понятнымъ.

Россію приняли въ семью западныхъ народовъ, какъ младшую сестру, тѣмъ самымъ утративъ самую возможность распознать въ ней тѣ свойства ея, которыя сохраняли за ней ея положеніе старшей сестры западныхъ націй.

Сохранила ли Петровская Россія тѣ свои черты, которыя позволяютъ ей по праву быть и Святой Русью — духовно старшей по сравненію съ остальнымъ культурнымъ человѣчествомъ ?

Положительный отвѣтъ и даетъ явленіе Пушкина.

Онъ былъ утонченнѣйшимъ западникомъ, проникшимъ въ сокровеннѣйшія глубины западной культуры. Ни разу не перешагнувъ русской границы, Пушкинъ былъ европейцемъ большимъ, чѣмъ каждый отдѣльно взятый европеецъ, ибо второй родиной для него были одинаково и Германія, и Франція, и Англія, и Испанія, и Италія...

Но вездѣ и всегда онъ оставался русскимъ — не по крови, не по бытовымъ привычкамъ, не по національнымъ пристрастіямъ, но по той памяти сердца, которая крѣпче всего опредѣляетъ народную принадлежность. Онъ былъ русскимъ въ самой сердцевинѣ своего духа. Онъ сумѣлъ сохранить, вопреки атмосферѣ европеизма, привычно его окружавшей и имъ самимъ источаемой, русскую душу, созданную Кіевомъ и Москвою, ту самую душу русскаго человѣка, свойствомъ которой является потребность имѣть глаза устремленными къ Небу и мѣриломъ Правды неизмѣнно имѣющую устремленіе къ Царству Божію, уже здѣсь, на этой грѣшной землѣ, Церковью являемому.

Всѣ соблазны преодолѣлъ Пушкинъ и остался русскимъ, въ этомъ возвышенномъ смыслѣ духовной породы русскаго человѣка. Онъ не просто сумѣлъ изобразить величіе и простоту русской души, явленную русской исторіей и русской дѣйствительностью, ему современной. Его геній не былъ ограниченъ рамками художественнаго вымысла, въ которомъ неосознанно воплощалась бы духовная красота русской души. Умъ Пушкина не уступалъ его поэтической одаренности. Онъ понималъ, что онъ дѣлалъ — иначе онъ не былъ бы тѣмъ великимъ «явленіемъ Пушкина», которое живетъ до нынѣ и помогаетъ намъ жить. Онъ видѣлъ, онъ сознавалъ — и себя, и Россію, и Западъ, и прошлое, и настоящее. Пропустивъ, такъ сказать, сквозь аппаратъ своего тайнодѣйственнаго творчества и прошлое и настоящее Россіи и превративъ его въ художественныя реальности, являющія самое естество Россіи, Пушкинъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ сознаніи своемъ сосредоточилъ всю проблематику Россіи.

Не знаю, есть ли вопросъ, надъ которымъ впослѣдствіи русскіе люди ломали себѣ голову и испытывали свою совѣсть, будь то въ области общественной и государственной жизни или въ любой отрасли культуры, самой возвышенной, — и мы не нашли бы отзыва Пушкина, точнаго, вразумительнаго, отвѣтственнаго — пусть онъ и /с. 241/ случайно бывалъ оброненъ и кѣмъ-то запечатленъ изъ его друзей. И вся эта совокупность высказываній слагается въ стройное міровоззрѣніе, совмѣстно съ художественнымъ его наслѣдіемъ образующее тотъ отвѣтъ, который Россія дала на заданіе, поставленное ей Петромъ.

Петръ сказалъ какъ-то, что онъ заставилъ Россію пойти на выучку къ Западу для того, чтобы мочь впослѣдствіи повернуться къ нему спиною.

Не таковъ былъ отвѣтъ данный явленіемъ Пушкина на реформы Петра. Лицомъ обращенъ Пушкинъ къ Западу. Предубѣжденія противъ Запада у него не было. Потому не было, что онъ ощущалъ силу свою, почвенно русскаго человѣка, способнаго противустоять соблазнамъ Запада, ибо крѣпко стоящаго на духовной основѣ своего историческаго бытія.

Въ этомъ смыслѣ Пушкинъ былъ нѣкоей идеальной точкой равновѣсія русской духовной культуры: онъ явилъ собою мѣру слѣдованія за Петромъ по его пути слѣдованія за Западомъ. Поднялъ Петръ Россію на дыбы, принудивъ ее ускорить темпъ жизни, перенимая манеру жить у Запада. И могъ онъ, какъ могли и его преемники, безнаказанно идти по этому пути: ибо ужъ очень глубоко и прочно заложены были въ русскомъ человѣкѣ духовныя основы его бытія. Долго носило русское общество какъ бы лишь мундиръ западнаго просвѣщенія — не считая даже нужнымъ застегнуть его на всѣ пуговицы, носило на распашку, открыто показывая русское исподнее платье. Время брало свое. Культура Запада залѣзала въ душу. Сначала двѣ культурныя вѣры уживались въ душѣ, не рождая тяжкихъ и глубокихъ конфликтовъ. Едва ли не впервые двѣнадцатый годъ поставилъ въ сознаніи русскихъ образованныхъ людей проблему выбора между двумя враждебными стихіями.

Пушкинъ испыталъ благодѣтельное вліяніе этой эпохи. Испыталъ онъ и соблазнъ уклоненія на пути Запада — въ отмѣну историческаго прошлаго Россіи, осуществляемую, по нуждѣ, даже силою цареубійственнаго бунта. Въ паѳосѣ преодолѣнія этого соблазна окончательно сложилась охранительная подпочва его міровоззрѣнія: Пушкинъ почувствовалъ всю силу русской исторіи, которую Россіи далъ Господь Богъ и внѣ которой для Россіи не можетъ быть мѣста въ мірѣ. А эту исторію онъ воспринялъ въ ея духовной сути!

Такъ сложился Пушкинъ, какъ воплощеніе русскаго національнаго самосознанія.

Исторія не стоитъ. О, если бы Россія могла замереть на Пушкинѣ, ограничивъ уже достигнутымъ свой путь слѣдованія за Петромъ. О, если бы дальнѣйшая исторія русскаго самосознанія была бы не дальнѣйшимъ поступательнымъ движеніемъ на этомъ пути, а и сознательнымъ раскрытіемъ и утвержденіемъ исконной «русскости», въ ея духовныхъ основахъ. О, если бы Россія оказаласъ способной увидѣть всего Пушкина, и какъ поэта, и какъ мыслителя, и какъ человѣка, и — воспринять урокъ его смерти!

Каковъ же этотъ урокъ?

Великая Россія, созданная Петромъ, осталась и Святой Русью. Показавъ Святую Русь въ перспективѣ исторической, Пушкинъ по/с. 242/казалъ ея преломленіе и въ дѣйствительности, ему современной. Показалъ онъ и то, въ какой мѣрѣ пусто и безплодно, при всей внѣшней красивости и душевной привлекательности, существованіе тѣхъ, кто потянувшись за блуждающими огнями Запада, думаютъ и тщатся замѣнить свѣтовыми эффектами, пусть и ласкающими глазъ и манящими душу, тихое и благостное мерцаніе святыхъ лампадъ передъ ликами древнихъ иконъ въ дѣдовскихъ молельняхъ.

Гдѣ искать противовѣсъ соблазнамъ Запада, гдѣ обрѣсти силу сопротивленія его натиску?

Смерть Пушкина досказываетъ то, чего не сумѣлъ и не успѣлъ сказать онъ за своимъ «письменнымъ столомъ».

Святая Вѣра, во всей ея простотѣ, вѣра отцовъ и дѣдовъ, обрѣтаемая въ Церкви Православной, въ ея благодатныхъ таинствахъ, въ ея ученіи — вотъ гдѣ прибѣжище, гдѣ спасеніе.

Надо ли, пусть съ запозданіемъ, но повернуться спиной къ Западу? Надо ли повернуться спиной къ Петру, проклиная его дѣло и его личность? Этого урока не выведешь изъ явленія Пушкина. Можно брать, что даетъ намъ Западъ — но для того лишь, чтобы по настоящему осознать себя русскими, въ своей духовной природѣ, чтобы свободно и сознательно вернуться, поскольку кто успѣлъ уйти, или остаться, поскольку кто не успѣлъ еще уйти, въ Отчемъ Домѣ. Можно брать и должно брать съ Запада все, что на потребу, но не угашая своего духа, не посрамляя своихъ святынь — къ нимъ не поворачиваясь спиною.

Россія сумѣла быть Святою Русью въ условіяхъ крѣпостного устава — способна ли она оставаться таковой въ условіяхъ свободнаго гражданскаго быта, дарованнаго ей Петровской Россіей?

Явленіе Петра было, пусть судорожной и спазматической, но здоровой реакціей самосохраненія русскаго національно-историческаго организма въ отвѣтъ на занесенную надъ нимъ захватническую руку Запада. Изжиты были чрезмѣрности и предвзятости Реформы — возникла Россійская Имперія, величественная и въ своемъ культурномъ обликѣ и своей военной стати. Въ нѣдрахъ этого грандіознаго имперскаго цѣлаго была сбережена Святая Русь, входя въ нѣкое органическое соединеніе съ новыми формами жизни имперскаго размаха. Явленіе Пушкина было свидѣтельствомъ этому, нагляднымъ и неопровержимымъ.

Быть ли Пушкину лишь свидѣтельствомъ историческимъ, обозначающимъ границу, за которой начинается распадъ исторической ткани, разложеніе духовнаго состава, умираніе Россіи, пусть и въ формѣ длительнаго, долго утаивающаго свою роковую природу процесса? Или быть ему зовомъ къ жизни, къ росту, и самоутвержденію, къ самопознанію — къ бодрости духовной?

Этотъ вопросъ остается стоять, пока не угасла самая малая искра надежды на жизнеспособность Исторической Россіи.

Живъ ли Пушкинъ?

Въ смерти своей — онъ живъ, обозначивъ ею съ силою, дѣйственною и сейчасъ, устремленность къ Вѣчной Жизни и какъ бы пріобщеніе къ ней.

/с. 243/ Этотъ зовъ будетъ звучать, пока живетъ память о немъ. Вѣчная Память для Вѣчности, она есть и напоминаніе объ этой Вѣчности для насъ, живущихъ въ суетѣ жизни привременной.

Живъ ли онъ и въ великомъ наслѣдіи своего «письменнаго стола»?

Тѣ, кто думаютъ оказать честь памяти ІІушкина, сооружая изъ него «литературный» кумиръ, въ составъ котораго одинаково вплавляютъ и его отвѣтственное слово и его грѣхопаденія словесныя — тѣ грѣшатъ противъ его памяти. Такой культъ, если о чемъ свидѣтельствуетъ, такъ только о томъ, что можно и отрицательный отвѣтъ давать на поставленный только что вопросъ: если Пушкинъ только литературный памятникъ, то мѣсто ему на книжныхъ полкахъ.

Вопросъ живъ ли Пушкинъ, какъ живой отвѣтъ Россіи на Реформы Петра, есть вопросъ о томъ — живы ли мы, жива ли Историческая Россія. Поскольку Россія Зарубежная является одна свободнымъ ея остаткомъ — голосъ ея имѣетъ великое значеніе, заставляя или скорбно поникнуть головою, или свѣтло задуматься.

Думы свѣтлыя ведутъ насъ къ другому имени — къ великому имени Владиміра Святого, христіанскаго просвѣтителя Россіи, основоположника Исторической Россіи.

Предсмертный призывъ Достоевскаго былъ — его указующій жестъ въ сторону Пушкина, какъ учителя жизни.

Куда могли бы сейчасъ быть направлены взоры Пушкина — того всего Пушкина, который раскрывается въ его жизни и смерти — если не къ Владиміру Святому?

Тотъ, кто этого не понимаетъ, тотъ мертвъ для Россіи и для того Россія уже мертва.

Источникъ: Архимандритъ Константинъ. Чудо Русской исторіи. Сборникъ статей, раскрывающихъ промыслительное значеніе Исторической Россіи, опубликованныхъ въ Зарубежной Россіи за послѣднее двадцатилѣтіе. — Jordanville: Типографія преп. Іова Почаевскаго. Holy Trinity Monastery, 1970. — С. 236-243.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.