Церковный календарь
Новости


2018-11-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 2-я (1922)
2018-11-18 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Отъ Двуглаваго Орла..." Томъ I-й, Ч. 2-я, Гл. 1-я (1922)
2018-11-18 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 114-й (1899)
2018-11-18 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 113-й (1899)
2018-11-18 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Признаки Христовой Церкви (1976)
2018-11-18 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. О важности догмата о Церкви (1976)
2018-11-18 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 8-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-18 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 7-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-18 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Докладъ Архіерейскому Сѵноду РПЦЗ (1996)
2018-11-18 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Психіатрія и исповѣдь (1996)
2018-11-17 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 49-я (1922)
2018-11-17 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 48-я (1922)
2018-11-17 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 47-я (1922)
2018-11-17 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 46-я (1922)
2018-11-17 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 45-я (1922)
2018-11-17 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 44-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - воскресенiе, 18 ноября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 28.
Церковная письменность Русскаго Зарубежья

Н. Д. Тальбергъ († 1967 г.)

Николай Дмитріевичъ Тальбергъ (1886-1967), русскій духовный писатель, публицистъ, историкъ, вѣрное чадо РПЦЗ. Родился 10 (23) іюля 1886 г. въ мѣст. Коростышевъ ок. Кіева. Окончилъ въ 1907 г. Императорское училище правовѣдѣнія въ С.-Петербургѣ. Поступилъ на службу въ Министерство внутреннихъ дѣлъ, гдѣ по мѣрѣ силъ стоялъ на стражѣ православной монархіи и боролся съ революціоннымъ движеніемъ. Послѣ переворота 1917 г. — участникъ подпольнаго монархическаго движенія въ Россіи и на Украинѣ. Съ 1920 г. въ эмиграціи. Жилъ въ Берлинѣ, Парижѣ и Бѣлградѣ, а съ 1950 г. — въ США. Одинъ изъ лидеровъ Высшаго монархическаго совѣта, участникъ Второго Всезарубежнаго Собора 1938 г. Защищалъ монархическія и строго православныя идеи въ журналахъ «Двуглавый орелъ», «Отечество», «Россія», «Русская жизнь», «Православный Путь», «Православная Русь» и др. Ведущій церковный историкъ русскаго зарубежья. Съ 1950 г. преподавалъ русскую церковную и гражданскую исторію въ семинаріи при Свято-Троицкомъ монастырѣ въ г. Джорданвилль. Скончался 16 (29) мая 1967 г. въ Нью-Іоркѣ. Похороненъ на кладбищѣ Свято-Троицкаго монастыря (Jordanville, USA). Основные труды: «Возбудители раскола» (Парижъ, 1927), «Церковный Расколъ» (Парижъ, 1927), «Святая Русь» (Парижъ, 1929), «Пространный мѣсяцесловъ русскихъ святыхъ» (Jordanville, 1951), «Покаянный подвигъ Александра Благословеннаго» (1951), «Въ свѣтѣ исторической правды» (1952), «Къ 500-лѣтію паденія Второго Рима» (1953), «Полвѣка архипастырскаго служенія» (1956), «Императоръ Николай I-й» (1956), «Скорбный юбилей» (1956), «Мужъ вѣрности и разума» (1957), «Исторія Русской Церкви» (1959), «Отечественная быль» (1960), «Царская Россія и восточные патріархи» (1961), «Императоръ Николай I-й въ свѣтѣ исторической правды» (1961), «Исторія Христіанской Церкви» (1964), «Къ 40-лѣтію пагубнаго евлогіанскаго раскола» (1966).

Сочиненія Н. Д. Тальберга

Н. Д. Тальбергъ († 1967 г.)
ОТЕЧЕСТВЕННАЯ БЫЛЬ.
Юбилейный Сборникъ.

Императоръ Николай I въ жизни и на порогѣ смерти.

25 іюня 1796 г. родился третій сынъ императора Павла I нареченный Николаемъ. Онъ былъ первымъ русскимъ государемъ — Рюриковичемъ и Романовымъ, — носившимъ имя Святителя Мирликійскаго.

Въ день его рожденія императрица Екатерина Великая писала о новомъ внукѣ своему постоянному заграничному корреспонденту Гримму. «Великая княгиня родила большущаго мальчика, котораго назвали Николаемъ. Голосъ у него — басъ, и кричитъ онъ удивительно; длиною онъ одинъ аршинъ безъ двухъ вершковъ, а руки немного меньше моихъ. Въ жизнь свою въ первый разъ вижу такого рыцаря. Если онъ будетъ продолжать такъ, какъ началъ, то братья окажутся карликами предъ такимъ колоссомъ». Черезъ нѣсколько дней она сообщала ему же: «Рыцарь Николай уже три дня кушаетъ кашку, потому что безпрестанно проситъ ѣсть. Я полагаю, что никогда восьмидневный ребенокъ не пользовался такимъ угощеніемъ: это неслыханное дѣло. У нянекъ просто опускаются руки отъ удивленія. Онъ смотритъ на всѣхъ во всѣ глаза, голову держитъ прямо и поворачиваетъ не хуже моего». 6 іюля онъ былъ крещенъ въ придворной церкви духовникомъ государыни Іоанномъ Памфиловымъ.

По случаю его рожденія, Державинъ написалъ оду, въ которой имѣлась пророческая строфа: «...Дитя равняется съ царями...».

Фрейлина Нелидова позднѣе писала о немъ императору Павлу въ Вязьму: «Вы напрасно захотѣли составить себѣ понятіе о красотѣ великаго князя Николая, я поражена ею».

Императоръ Павелъ особенно любилъ этого сына. Коцебу въ воспоминаніяхъ указываетъ, что когда княгиня Дашкова впала въ немилость, то заступники ея придумали для ея помилованія вложить прошеніе за пазуху младенца Николая. Императоръ Павелъ, лаская ребенка, замѣтилъ эту бумажку. Онъ разрѣшилъ княгинѣ переѣхать изъ Пошехонской избы въ ея прекрасное имѣніе Троицкое.

20 мая 1799 г. епархіальнымъ архіереямъ посланъ былъ указъ Святѣйшаго Сѵнода: «По полученіи указа о благополучномъ выздоровленіи отъ оспы ихъ императорскихъ высочествъ благовѣр/с. 145/наго государя и великаго князя Николая Павловича и благовѣрной государыни великой княжны Анны Павловны, отправить Господу Богу благодарственное молебствіе, съ цѣлодневнымъ звономъ въ городскихъ церквахъ».

Недостатки двора императрицы Екатерины Великой, въ послѣдніе годы ея царствованія, совершенно не коснулись Николая. Государыня скончалась черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ его рожденія. Императоръ Павелъ очень любилъ младшихъ дѣтей — Николая, Михаила и Анну, — ласково называя ихъ «мои маленькія овечки». Матъ, имп. Марія Ѳеодоровна, строго слѣдила за воспитаніемъ младшихъ сыновей. Строги были и воспитатели. Про воспитателя, курляндца ген. Ламздорфа, императоръ Николай говорилъ, что онъ «внушалъ одно чувство — страхъ». Нерѣдко, обвиняя его въ лѣни, онъ наносилъ ему во время уроковъ болѣзненные удары палкой.

Поль Лакруа, написавшій исторію жизни и царствованія императора Николая, пишетъ: «Будучи только десяти лѣтъ, Николай не только зналъ наизусть военную исторію Россіи, но объяснялъ ее и истолковывалъ ее такимъ яснымъ взглядомъ, который былъ выше лѣтъ его». Онъ же отмѣчаетъ, что въ тѣлесныхъ упражненіяхъ Николай Павловичъ отличался: «быстротой и ловкостью движеній, какъ и граціозною своей походкою».



Сохранилось много описаній императора Николая. Приведемъ нѣкоторыя изъ нихъ. Лейбъ-медикъ будущаго короля бельгійскаго Леопольда, Стокмаръ, тѣсно связанный и съ англійскимъ дворомъ, такъ пишетъ о 18-лѣтнемъ великомъ князѣ Николаѣ, посѣщавшемъ Англію: «Этотъ молодой человѣкъ чрезвычайно красивой наружности, въ высшей степени привлекательный, выше Леопольда ростомъ, совсѣмъ не сухощавъ, но прямъ и строенъ, какъ молодая сосна. Черты лица его необыкновенно правильныя; прекрасный открытый лобъ, брови дугою, маленькій ротъ, изящно обрисованный подбородокъ — все въ немъ красиво. Характера очень живого, безъ малѣшаго принужденія или сдержанности, при замѣчательномъ изяществѣ манеръ. Онъ говоритъ по-французски много и хорошо, сопровождая слова свои граціозными жестами. Въ немъ проглядываетъ большая самонадѣянность, при совершенномъ отсутствіи притязательности. Говорить онъ умѣетъ всегда пріятно, и у него особая способность быть любезнымъ съ дамами. Когда хочетъ придать своимъ словамъ особую выразительность, онъ нѣсколько поднимаетъ кверху плечи и взглядываетъ вверхъ съ нѣкоторой аффектаціей. Кушаетъ онъ очень умѣренно для своихъ лѣтъ и ничего не пьетъ, кромѣ воды. Послѣ обѣда, когда графиня Ливенъ (супруга русскаго посла) /с. 146/ сѣла за фортепьяно, онъ поцѣловалъ у нее руку: нашимъ Англійскимъ дамамъ это показалось очень странно, хотя, конечно, всякая желала бы себѣ того же. «Что за милое созданіе!» — воскликнула лэди Кембель, строгая и чопорная гофмейстерина. — «Онъ будетъ красивѣйшій мужчина въ Европѣ!» Онъ пробылъ день и на другое утро Русскіе отъ насъ уѣхали. Мнѣ сказывали, что когда пришло время спать, люди Великаго Князя принесли ему вмѣсто постели и положили на кровать мѣшокъ набитый сѣномъ; увѣряютъ, что у него никогда не бываетъ другой постели».

Полякъ-подолянинъ, дворянинъ Михаилъ Чайковскій, принимавшій участіе въ первомъ польскомъ возстаніи, бѣжавшій къ туркамъ, ставшій Садыкъ пашей, потомъ вернувшійся въ Россію, такъ передаетъ свои впечатлѣнія о государѣ послѣ турецкой войны 1828-1829 г.г. Въ Кондѣ былъ смотръ 2-му пѣхотному корпусу, подъ командой ген. Палена 2-го. Корпусъ представлявшійся государю называли «варненскими львами». Онъ пишетъ: «...Вошелъ государь; при немъ были только генералъ Виттъ и графъ Станиславъ Потоцкій. Я долженъ сознаться, что ни одинъ человѣкъ на свѣтѣ не производилъ на меня бóльшаго впечатлѣнія, чѣмъ императоръ Николай; онъ былъ, въ то время, во всемъ цвѣтѣ красоты и царственнаго величія. По росту, осанкѣ и выраженію лица онъ казался владыкой міра. Лицо его загорѣло, только лобъ, прикрытый козыркомъ каски, былъ бѣлъ. Я не могу себѣ объяснить причины, но сердце невольно влекло меня къ нему, я не могъ наглядѣться на него, въ немъ было какое-то обаяніе и величіе». «Обходя лазареты, государь съ отеческой заботливостью разспрашивалъ гдѣ получены раны; но нѣсколько разъ онъ становился суровымъ, выговаривая смотрителямъ лазарета и даже нѣкоторымъ докторамъ. Выраженіе его лица дѣлалось тогда такимъ грознымъ, что я замѣчалъ, какъ дрожали окружающіе, но въ то же время онъ не произносилъ ни одного рѣзкаго слова, не возвышалъ голосъ. Это былъ истинный монархъ, рожденный чтобы повелѣвать народами. На обратномъ пути государь уже не говорилъ такъ много, какъ прежде, а только сказалъ генералу Дибичу: — Неизлѣчимы, а надобно, чтобы вылечились... Императоръ Николай Павловичъ произвелъ на меня столь сильное впечатлѣніе, что я постоянно думалъ: «Ахъ, если бы Польша имѣла такого короля! отчего поляки не группируются вокругъ него и своимъ послушаніемъ добровольно не снискаютъ его расположенія, его любви? Лучше бы имъ было!»

Близкая съ царственнымъ домомъ, графиня А. Д. Блудова, черезъ отца хорошо освѣдомленная съ вопросами внѣшней и внутренней политики Россіи, ревностная церковно-просвѣтительная дѣятельница на Волыни, писала въ запискахъ: «Матушка употребля/с. 147/етъ выраженіе «жалостливый», говоря о Государѣ Николаѣ Павловичѣ. Въ самомъ дѣлѣ, тогда (во время польской кампаніи — Н. Т.), какъ во время турецкой войны и во время Крымской кампаніи, онъ особенно нѣжно и человѣчно относился къ человечѣской жизни и не могъ вполнѣ радоваться удачнымъ сраженіямъ, которыя, какъ ни много стоили крови, не полагали конца войнѣ, т. е. кровопролитію. Дмитрій Васильевичъ Дашковъ, сопровождавшій его во время турецкой кампаніи 1828 г., говорилъ по возвращеніи отцу, что тутъ, узнавъ Государя ближе, онъ глубоко полюбилъ его, видя на каждомъ шагу его доброе, сострадательное сердце и благородные порывы, его любовь къ Отечеству и его сердечное сокрушеніе, когда было много убитыхъ и раненыхъ».

Князь А. В. Мещерскій, будучи юнкеромъ Оренбургскаго Уланскаго полка 6-ой кавалерійской дивизіи, которой командовалъ его дядя, князь Ливенъ, описываетъ царя (на маневрахъ въ 1838 г. на Бородинскомъ полѣ): «Государь Николай Павловичъ стоялъ верхомъ на пригоркѣ передъ Бородинской колонной, пропуская мимо себя церемоніальнымъ маршемъ, безъ перерыва въ продолженіе 8 часовъ, всѣ двѣсти пятьдесятъ тысячъ собраннаго въ это время на Бородинскомъ полѣ войска. Нельзя не удивляться его необыкновенной силѣ и энергіи: онъ стоялъ все время недвижимъ на своемъ высокомъ конѣ, какъ великолѣпная мраморная статуя древняго рыцаря, не перемѣняя почти ни разу своего положенія. Въ это время Николай Павловичъ передъ своей грозной арміей дѣйствительно изображалъ собою одного изъ тѣхъ легендарныхъ героевъ-великановъ, которыхъ всѣ воинственные народы любятъ воспѣвать въ своихъ народныхъ пѣсняхъ. Лучше сказать: Государь Николай Павловичъ, въ эту минуту, представлялъ собою поистинѣ идеальный типъ царя могущественной державы въ Европѣ, какимъ онъ и былъ въ то время въ дѣйствительности».

Англійскій посолъ Лофтусъ писалъ въ 1840 году: «...Въ императорѣ Николаѣ было что-то удивительно величественное и внушительное; несмотря на его суровый видъ, онъ поражалъ плѣнительной улыбкой, и его манеры были очень пріятны. Вообще это былъ благородный, великодушный человѣкъ, и всѣ близко его знавшіе питали къ нему преданную любовь. Его суровость объяснялясь не желаніемъ его быть жестокимъ, а убѣжденіемъ, что слѣдовало въ то время управлять всѣмъ свѣтомъ твердой, желѣзной рукой».

Чарльсъ Муррей, придворный, дипломатъ, писатель, состоявшій съ 1837 г. гофмаршаломъ двора англійской королевы Викторіи, сохранилъ описаніе пребыванія государя въ Лондонѣ въ 1844 году. До этого онъ видѣлъ его въ Эмсѣ въ 1840 году. Муррей пишетъ: «Мнѣ показалось, что онъ такъ же, какъ его любимецъ /с. 148/ Орловъ, потолстѣлъ, и что у него нѣсколько порѣдѣли волосы на головѣ, но все-таки онъ оставался прежнимъ благороднымъ, величественнымъ человѣкомъ, царемъ съ головы до ногъ. Его лицо отличалось открытымъ выраженіемъ, и хотя глаза у него были очень подвижны, но въ нихъ скорѣе выражалась безпокойная наблюдательность, чѣмъ подозрительность». Государь 3 іюня переѣхалъ въ Виндзорскій замокъ. «...Мы приготовили торжественную кровать для императора, но его камердинеръ отдалъ намъ большой мѣшокъ въ семь футовъ длины и четыре ширины, прося наполнить его соломой, и говоря, что Николай никогда не спалъ на другомъ ложѣ...».

Къ его особѣ приставленъ былъ одинъ изъ старѣйшихъ пажей королевы, Кинердъ, который прислуживалъ ему еще въ 1817 году. Государь сразу узналъ его. Вечеромъ, въ 11 час., увидя въ своихъ комнатахъ Кинерда, онъ сказалъ: «Кинердъ, много лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ я былъ здѣсь въ послѣдній разъ; я тогда былъ молодъ, и мы весело проводили тогда съ вами время. Я теперь дѣдушка. Вы, можетъ быть, думаете, что я счастливый человѣкъ, такъ какъ я то, что люди называютъ великой особой, но я вамъ сейчасъ покажу, въ чемъ заключается мое счастье». Говоря это, императоръ открылъ шкатулку и показалъ миніатюрные портреты императрицы и великихъ княженъ. — «Вотъ, — сказалъ онъ, — источникъ моего счастія: жена и дѣти. Можетъ быть, этаго не слѣдовало бы мнѣ говорить, но нѣтъ въ Петербургѣ красивѣе дѣвушки, какъ моя дочка Ольга». Затѣмъ императоръ простился съ Кинердомъ, и тотъ вышелъ изъ комнаты со слезами въ глазахъ: такъ его смутило оказанное ему императоромъ неожиданное довѣріе...».

Муррей пишетъ далѣе: «Что же касается Николая, то если любезность и щедрость возбуждаютъ популярность, то никто ея такъ не заслужилъ, какъ этотъ государь во время этой недѣли, которую онъ провелъ въ Англіи. Кромѣ 500 фунтовъ стерлинговъ, данныхъ имъ на призъ Аскотскихъ скачекъ [1] (что равняется капиталу въ 15.000 рублей), онъ пожертвовалъ 1.000 фунтовъ стерлинговъ на фондъ нуждающимся иностранцамъ, 500 фунтовъ ст. на сооруженіе памятника Нельсону и Веллингтону, да кромѣ того, роздалъ такія же суммы на добрыя дѣла…». 9 іюня государь отбылъ. Муррей пишетъ: «Когда коляска отъѣзжала отъ замка, то Николай всталъ и кланялся королевѣ, пока не исчезъ изъ ви/с. 149/да. По лицамъ всѣхъ присутствовашихъ я могъ замѣтить, что онъ оставилъ по себѣ память, какъ о человѣкѣ, хотя немолодомъ, — ему было уже 48 лѣтъ, — но во всемъ цвѣтѣ силъ и полномъ смыслѣ рыцарѣ...» Черезъ 40 лѣтъ Муррей приписалъ къ сказанному, вспоминая вечерніе разговоры съ государемъ въ его аппартаментахъ, когда царь возвращался отъ королевы: «Въ этихъ бесѣдахъ tete-a-tete онъ касался разнообразныхъ предметовъ, говорилъ очень откровенно и часто упоминалъ о своемъ трудномъ положеніи, обязывающемъ его часто дѣлать то, что ему вовсе не было по сердцу, и не разъ повторялъ, что онъ пользовался настоящимъ счастьемъ, только въ лонѣ своего семейства».

На другой день послѣ отъѣзда государя изъ Лондона былъ тамъ ежегодный балъ въ пользу проживавшихъ въ Лондонѣ неимущихъ польскихъ выходцевъ, враговъ Россіи. Императоръ Николай разрѣшилъ русскому послу бар. Бруннову отправить отъ своего имени приношеніе предсѣдательницѣ комитета герцогинѣ Сомерсетской, сообщивъ ей, что государю угодно видѣть въ балѣ дѣло благотворительности, а не политическую демонстрацію.

Королева Викторія тогда же писала 4 іюня 1844 г. бельгійскому королю Леопольду «Разумѣется этотъ пріѣздъ великое событіе для насъ и знакъ большой къ намъ учтивости; здѣшній народъ очень польщенъ визитомъ. Безъ всякаго сомнѣнія личность императора Николая сама по себѣ способна поразить каждаго; онъ еще очень хорошъ, профиль его прекрасенъ, манеры исполнены достоинства и граціи; онъ чрезвычайно вѣжливъ, — даже приводитъ въ смущеніе: до того преисполненъ вниманія и всякихъ роlitеssеs. Но выраженіе взгляда его строгое, какого я еще ни у кого не видала. На меня и на Альберта (супругъ королевы — Н. Т.) онъ производитъ такое впечатлѣніе, какъ-будто этого человѣка нельзя признать счастливымъ, какъ будто на немъ лежитъ тяжкимъ, болѣзненнымъ бременемъ громадная власть соединенная съ его положеніемъ. Онъ рѣдко улыбался, а когда появляется улыбка, она не говоритъ о счастьи. Но обращеніе съ нимъ свободно и незатруднительно».

Королеву поразили мысли государя о воспитаніи дѣтей и объ отношеніи ихъ къ родителямъ: «Имъ слѣдуетъ внушать чувство возможно большаго почтенія, но въ то же время и довѣрія къ родителямъ, а не страха». Онъ говорилъ еще «что въ настоящее время члены царственныхъ домовъ должны стремиться стать достойными своего высокаго положенія, чтобы помирить съ нимъ народное чувство».

По пути въ Лондонъ государь остановился 14 (26) мая въ Троицынъ день въ Берлинѣ въ домѣ русскаго посольства. Прусскій посолъ въ Англіи, либералъ бар. Бунзенъ, въ то время нахо/с. 150/дился въ Берлинѣ. Онъ писалъ своей женѣ въ Лондонъ: «Въ посольской церкви шла обѣдня и читались молитвы съ колѣнопреклоненіемъ. Императоръ остался у входа и, сдѣлавъ знакъ, чтобы никто не вставалъ, самъ опустился на колѣни...». Бунзенъ, присутствовавшій во дворцѣ въ Шарлотенбургѣ на обѣдѣ, писалъ: «Въ каждомъ вершкѣ виденъ въ немъ императоръ».

Въ свою очередь баронесса Бунзенъ писала супругу о посѣщеніи государемъ 6 іюня н. ст. скачекъ въ Аскотѣ, день которыхъ считался въ Англіи національнымъ праздникомъ: «Пріемъ, сдѣланный императору безчисленными толпами народа, былъ еще шумнѣе и торжественнѣе, чѣмъ наканунѣ (на парадѣ). Всеобщее вниманіе было обращено на него... Гдѣ онъ не показывается, всюду встрѣчаютъ его громкими восклицаніями. Статный и красивый мужчина всегда нравится Джонъ Булю — такова его національная слабость. Кромѣ того Джонъ Буль польщенъ столь высокимъ посѣщеніемъ, такимъ знакомъ вниманія, оказаннымъ его королевѣ и ему самому. На скачкахъ онъ причинилъ большое безпокойство своей свитѣ, отдѣлясь отъ нея и быстрыми шагами направившись одинъ въ самую середину толпы. Графъ Орловъ, бар. Брунновъ напрасно пытались послѣдовать за нимъ. Хотя онъ и отдѣлялся отъ окружаюшаго его народа высокимъ своимъ ростомъ и блестящимъ мундиромъ, но съ трудомъ пролагалъ себѣ путь въ толпѣ. Когда онъ возвратился къ своей свитѣ и замѣтилъ ея смущеніе, то засмѣялся и сказалъ: «Что съ вами? Эти люди не причинятъ мнѣ никакого зла!» Всякій со страхомъ вспомнилъ о томъ, что могли предпринять поляки».

Лэди Блумфильдъ, близкая фрейлина королевы Викторіи, будучи въ 1846 г. женой англійскаго посланника въ Петербургѣ, писала о государѣ: «Онъ безспорно былъ самый красивый человѣкъ, котораго я когда-либо видѣла, и его голосъ и обхожденіе были необычайно обаятельны».

Саксонскій повѣренный въ дѣлахъ графъ Фицтумъ-фонъ-Экштедтъ заносилъ въ свои записки въ 1852 году: «Несмотря на 56-лѣтній возрастъ императора Николая, вся его классическая фигура дышала юношеской силой. По такой модели Фидій могъ бы изваять статую Зевса или бога войны. Вся наружность монарха имѣла нѣчто рыцарское и внушительное; я понялъ теперь, какъ стоявшій предо мною колоссъ однимъ движеніемъ руки усмирялъ бунтъ на Сѣнной площади, вспыхнувшій въ 1831 г.»



Но всего только 59 лѣтъ удалось прожить государю. Примѣчательно, что русскіе государи, въ особенности выдающіеся или царствовавшіе въ трудное время, долго не жили. Сорока четырехъ лѣтъ преставился великій стоятель за землю русскую св. благовѣр/с. 151/ный великій князь Александръ Невскій. 39-ти лѣтъ скончался великій князь Димитрій Донской, 49-ти — царь Михаилъ Ѳеодоровичъ и 47-ми — Алексѣй Михайловичъ. Императоръ Петръ Великій умеръ, имѣя 53 года. Самодержавные монархи сами несутъ всю отвѣтственность за судьбы своихъ государствъ. Въ непрестанномъ напряженіи пребываетъ ихъ совѣстливая душа. Въ особенности свойственно это русскимъ православнымъ царямъ. Огромная умственная работа, съ затратой физическихъ силъ, ослабляетъ организмъ. Въ иномъ положеніи находятся конституціонные монархи, которые только царствуютъ. Правятъ же за нихъ партіи, въ лицѣ отвѣтственныхъ передъ ними и парламентами, министровъ. На глазахъ нашего поколѣнія протекали исключительно долгія жизни и правленія англійской королевы Викторіи, австрійскаго императора Франца-Іосифа, датскаго Христіана IX, шведскихъ Оскара II и Густава V.

Императору Николаю I, въ первые же часы своего царствованія, пришлось начать горѣніе, мужественно отстаивая Россію отъ тѣхъ страшныхъ бѣдствій, которыя грозили ей отъ преступнаго легкомыслія такъ называемыхъ декабристовъ. Горѣніе Царя завершилось черезъ 30 лѣтъ, когда онъ защищалъ Отчизну, — на этотъ разъ отъ враговъ внѣшнихъ, — которымъ была ненавистна Россія, возвеличенная имъ.

О замыслахъ тѣхъ, съ которыми государю пришлось бороться на всѣхъ границахъ Россіи, свидѣтельствуютъ слова министра иностранныхъ дѣлъ Англіи лорда Пальмерстона. Въ разгаръ Восточной войны онъ писалъ англійскому послу въ Вашингтонѣ: «Для меня идеальная цѣль войны заключается въ слѣдующемъ: Аландскіе острова и Финляндію возвратить Швеціи; нѣмецкія балтійскія провинціи передать Пруссіи; ядро польскаго королевства возстановить, какъ барьеръ между Германіей и Россіей; Валахію и Молдавію отдать Австріи; Крымъ, Черкесія и Грузія отрываются отъ Россіи; Крымъ и Грузію передать Турціи, Черкесія становится независимой, либо подчиняется суверинетету султана».

Въ соотвѣтствіи съ этимъ, звучали и голоса прусской либеральной партіи того времени, желавшей принять участіе въ нанесеніи удара Россіи. Ея планы такъ передаетъ, не сочувствовавшій имъ, Бисмаркъ: «Расчлененіе Россіи, отторженіе отъ нея прибалтійскихъ провинцій, съ Петербургомъ включительно, въ пользу Швеціи и Пруссіи, а также возстановленіе Польши въ ея максимальныхъ границахъ, остатокъ же Россіи долженъ быть расколотъ на Великороссію и Украину (независимо отъ того, что большая часть послѣдней уже включалась въ Рѣчь Посполитую)...».

Войны, которыя пришлось вести императору Николаю I съ самаго начала своего царствованія, не были завоевательными. Онъ /с. 152/ вынужденъ былъ возобновить войну съ Персіей, подстрекаемой англичанами, чтобы разъ навсегда оградить Закавказье и Грузію отъ возможнаго, губительнаго для нихъ, персидскаго владычества. Полученныя послѣ побѣдоносной войны Россіей ханства Эриванское и Нахичеванское стали надежной оградой. Война съ Турціей велась для освобожденія Греціи и укрѣпленія правового положенія Сербіи, Молдавіи и Валахіи, — этихъ единовѣрныхъ странъ. Въ итогѣ трудной двухлѣтней войны государь, добившись главной цѣли, удовольствовался присоединеніемъ кавказскаго берега Чернаго моря и одного изъ гирлъ Дуная. Австрійскій дипломатъ Гентцъ, враждебный Россіи, долженъ былъ признать умѣренность Россіи. Послѣдняя, по его словамъ, могла потребовать уступки княжествъ — теперешней Румыніи — и Болгаріи до Балканъ, половины Арменіи и вмѣсто 10 мил. червонцевъ — пятьдесятъ, при чемъ ни сама Турція не имѣла бы власти, ни ея добрыя друзья желанія воспрепятствовать этому. При императорѣ Николаѣ I начато было планомѣрное покореніе неспокойныхъ горцевъ Кавказа, при чемъ онъ лично побывалъ тамъ и давалъ указанія. Шло при немъ поступательное движеніе въ средней Азіи и русскій флагъ мирно былъ водруженъ на Амурѣ Невельскимъ, которому императоръ лично оказывалъ поддержку.



Россійская имперія впервые, по волѣ императора Николая I, получила образцово составленный сводъ законовъ (1833 г.). Соборное Уложеніе создано было за двѣсти лѣтъ передъ этимъ царемъ Алексѣемъ Михайловичемъ. Одно это дѣяніе выдвигаетъ императора Николая въ рядъ крупнѣйшихъ русскихъ государей и даетъ ему право быть сравненнымъ съ императоромъ Юстиніаномъ. М. А. Балугьянскій [2], извѣстный законовѣдъ, разсказывалъ дочери, баронессѣ М. М. Медемъ, что 13 декабря 1825 г. онъ былъ принятъ государемъ, объявившимъ ему о вступленіи на слѣдующій день на престолъ. Принеся бюстъ императора Петра Великаго, онъ сказалъ Балугьянскому: «Вотъ образецъ, которому я намѣренъ слѣдовать во время моего царствованія». До этого же имъ было сказано: «Я желаю положить въ основу государственнаго строя и управленія всю силу и строгость законовъ» («Рус. Арх.» 1885 г. т. III).

При непосредственномъ участіи государя проведены были мѣ/с. 153/ропріятія по упорядоченію финансовъ. Установлена была опредѣленная платежная единица — серебряный рубль. Государь долго лично разрабатывалъ этотъ вопросъ. Составленная имъ секретная записка переписывалась наслѣдникомъ. Министръ финансовъ, Канкринъ, въ секретномъ комитетѣ, въ которомъ, подъ предсѣдательствомъ царя, разсматривались въ его правленіе важнѣйшіе вопросы, — сказалъ «Поистину, я совершенно остолбенѣлъ, когда вы, государь, изволили прислать записку и я ее прочелъ. Дай Богъ — я скажу безъ всякой неприличной лести — дай Богъ нашему брату, посѣдѣвшему въ этихъ дѣлахъ, умѣть написать что-либо подобное». Слова эти въ устахъ Канкрина были правдивы, т. к. при обсужденіи записки, онъ не опасался подвергать критикѣ отдѣльныя ея положенія. Когда онъ, въ одномъ случаѣ, выразился: «Впрочемъ, какъ Вашему Величеству будетъ угодно», государь сказалъ: «Здѣсь не объ угодности дѣло, знаю, что если я велю то вы должны исполнить, а теперь вы собраны, чтобы разсуждать или просвѣтить меня». По поводу же своей работы, онъ высказался такъ: «Въ прежнее время я долженъ былъ слѣпо и безусловно утверждать все представляемое мнѣ по финансовой части, о которой не имѣлъ никакого понятія, но теперь, послѣ 17-лѣтнихъ занятій, мнѣ стыдно и совѣстно было бы не пріобрѣсти самому какихъ-либо практическихъ познаній по этой части и продолжать вѣрить, какъ прежде на слово».

Императоръ Николай I считалъ «необходимѣйшимъ» преобразованіе крѣпостного права, но подходилъ къ этому вопросу постепенно. П. Д. Киселевъ, съ 1829 г. состоявшій полномочнымъ предсѣдателемъ дивановъ Молдавіи и Валахіи, сдѣлавшій весьма много для раскрѣпощенія тамошняго крестьянства, по возвращеніи оттуда, былъ 9 мая 1834 г. принятъ государемъ, который особенное вниманіе обратилъ на часть доклада, касавшуюся этого вопроса. Императоръ сказалъ Киселеву: «Мы займемся этимъ когда-нибудь, я знаю, что могу разсчитывать на тебя, ибо мы вмѣстѣ имѣемъ тѣ же идеи, питаемъ тѣ же чувства въ этомъ важномъ вопросѣ, котораго мои министры не понимаютъ, и который ихъ пугаетъ. Видишь ли, — продолжалъ онъ, указывая рукой на картонки, стоявшія на полкахъ кабинета, — здѣсь я со вступленія моего на престолъ собралъ всѣ бумаги, относящіяся до процесса, который я хочу вести противъ рабства, когда наступитъ время, чтобы освободить крестьянъ во всей имперіи». Позднѣе въ томъ же разговорѣ, вернувшись къ этому вопросу, государь сказалъ: «Я говорилъ со многими изъ моихъ сотрудниковъ и ни въ комъ не нашелъ прямого сочувствія; даже въ семействѣ моемъ, нѣкоторые были совершенно противны... По отчету твоему о княжествахъ я видѣлъ, что ты этимъ дѣломъ занимался и тѣмъ поло/с. 154/жилъ основаніе къ будущему довершенію этого важнаго преобразованія; помоги мнѣ въ дѣлѣ, которое я почитаю должнымъ передать сыну съ возможнымъ облегченіемъ для исполненія, и для того подумай, какимъ образомъ надлежитъ приступить безъ огласки къ собранію нужныхъ матеріаловъ и составленію проекта или руководства къ постепенному осуществленію мысли, которая меня постоянно занимаетъ, но которую безъ добраго пособія исполнить не могу».

Императоръ Александръ II, чьимъ воспитаніемъ лично руководилъ императоръ Николай I, ознакомляя его съ юныхъ лѣтъ съ государственными дѣлами, получилъ отъ обожаемаго имъ отца важнѣйшіе матеріалы для преобразованій, и людей которые смогли помочь ему въ разработкѣ и проведеніи ихъ въ жизнь. Передъ Восточной войной Николай I говорилъ главному помощнику въ этомъ дѣлѣ, гр. П. Д. Киселеву, о крестьянскомъ вопросѣ: «Три раза начиналъ я это дѣло, и три раза не могъ продолжать его; видно, это перстъ Божій». Либеральный Б. А. Марковичъ въ статьѣ «Эпоха императора Николая I» пишетъ: «Ни при Александрѣ, ни при Павлѣ, ни тѣмъ болѣе при Екатеринѣ не отбиралось отъ помѣщиковъ столько имѣній въ опеку сколько при Николаѣ I. Такъ напримѣръ въ 1838 г. подъ опекой состояло 203 имѣнія: 140 — за жестокое обращеніе съ крестьянами, 63 — за мотовство и распутство ихъ владѣльцевъ». Произведенное, по его указаніямъ, Киселевымъ благодѣтельное устроеніе государственныхъ крестьянъ (1842 г.), съ представленіемъ имъ самоуправленія, явилось удачнымъ примѣромъ для Царя-Освободителя. Важное значеніе имѣли инвентари, введенные ген.-губернаторомъ Бибиковымъ въ Юго-Западномъ краѣ. На смертномъ одрѣ царь завѣщалъ Сыну освободить крестьянъ. Объ этомъ ясно свидѣтельствуетъ великій князь Константинъ Николаевичъ, сочувствовавшій инвентарной реформѣ отца. Касаясь ея, въ разговорѣ съ Смирновой, онъ говорилъ: «Вѣдь это подготовитъ волю; вѣдь вы знаете, что на смертномъ одрѣ Государь взялъ слово съ брата».

Понимая, что для проведенія крупныхъ мѣропріятій нужны кадры достойныхъ людей, императоръ Николай, созданіемъ въ 1835 г. Императорскаго Училища Правовѣдѣнія, влилъ свѣжую струю въ чиновную среду, страдавшую многими недостатками. Тайный совѣтникъ Михаилъ Васильевичъ Велинскій, назначенный инспекторомъ Департамента Гражданскаго вѣдомства, при представленіи государю личнаго состава Департамента, выслушалъ отъ него слѣдующее: «Я хочу возвысить гражданскую службу, какъ возвысилъ военную. Я хочу знать всѣхъ моихъ чиновниковъ, какъ я знаю всѣхъ офицеровъ моей арміи. У насъ чиновниковъ /с. 155/ болѣе, чѣмъ требуется для успѣха службы; я хочу чтобы штатъ чиновниковъ отвѣчалъ дѣйствительной потребности, какъ напримѣръ въ моей канцеляріи. У насъ есть много честныхъ труженниковъ, кои несутъ всю тягость службы, не пользуясь ея преимуществомъ; между тѣмъ есть такіе, кои, пользуясь службой другихъ, получаютъ всѣ преимущества по службѣ. Я не хочу, чтобъ было такъ». Всѣ поклонились, а Велинскій сказалъ: «Постараемся исполнить волю Вашего Величества». Государь, взглянувъ на него, произнесъ задушевнымъ голосомъ: «Что, тутъ моя воля. Тутъ надо думать о благѣ общемъ». Государь зналъ своихъ вѣрныхъ слугъ. Во Псковѣ губернаторомъ былъ Александръ Львовичъ Черкасовъ, честный труженикъ, не имѣвшій никакого личнаго состояніи и обремененный семействомъ. Государь, при замужествѣ каждой дочери, давалъ ему средства на приданое.

Иванъ Семеновичъ Тимирязевъ, состоя астраханскимъ губернаторомъ, былъ у государя съ продолжительнымъ докладомъ. По окончаніи такового, императоръ обнялъ его и простился. Когда тотъ подходилъ къ двери, вернулъ его и сказалъ: «Обними меня еще разъ Тимирязевъ; я за то особенно благодарю тебя, что ты такъ любишь свой край и такъ горячо стоишь за него». Позднѣе противъ Тимирязева возникло дѣло, длившееся 9 лѣтъ. На окончательномъ рѣшеніи государь положилъ резолюцію «Не взысканія, а награды заслуживаетъ Тимирязевъ; опредѣлить на службу и назначить сенаторомъ». Принимая его въ 1853 г. императоръ сказалъ: «Очень радъ тебя видѣть Тимирязевъ. Забудь прошлое; я страдалъ не менѣе твоего за все это время, но я желалъ, чтобы ты собою оправдалъ и меня». На взволнованный отвѣтъ Тимирязева, что онъ не помнитъ ничего, кромѣ милостей государя, послѣдовали слова: «И не долженъ помнить и не будешь помнить; я заставлю тебя забыть прошлое». Назначена была ему аренда на 12 лѣтъ и пожалована земля въ самарской губерніи.

Въ бытность литовскимъ ген.-губернаторомъ Мирковича на нѣкоторыхъ помѣщиковъ Виленской губерніи взведено было обвиненіе въ худомъ обращеніи съ солдатами, расположенными въ ихъ помѣстьяхъ, и въ сношеніяхъ съ польской эмиграціей. Наиболѣе виновнымъ считался гр. Ириней Огинскій. Онъ былъ доставленъ въ Петербургъ и заключенъ въ Петропавловскую крѣпость. Разслѣдовать дѣло на мѣстѣ былъ посланъ государемъ флигель-адъютантъ Назимовъ. Имъ выяснена была неправильность обвиненій, чему столичныя власти не повѣрили. Для новаго разслѣдованія былъ отправленъ въ концѣ 1841 г. ген.-адъютантъ Кавелинъ, который присоединился къ заключенію Назимова. Мирковичу сдѣлано было строгое внушеніе. Въ 1842 г. судъ оправдалъ всѣхъ обвинявшихся. По Высочайшему повелѣнію графъ /с. 156/ Огинскій «въ вознагражденіе за долговременное нахожденіе подъ слѣдствіемъ и судомъ», произведенъ послѣдовательно въ нѣсколько чиновъ и пожалованъ камергеромъ Высочайшаго Двора.

Въ 1847 г. былъ сильный пожаръ въ Костромѣ. Губернаторъ Григорьевъ, поддавшись молвѣ и неправильнымъ показаніямъ, велѣлъ арестовать нѣсколькихъ поляковъ, бывшихъ чиновниками въ Москвѣ. Въ Кострому прибылъ флигель-адъютантъ фонъ-Бринъ, привезя 7.000 р. пособія погорѣльцамъ, и Огаревъ адъютантъ дежурнаго генерала Генеральнаго Штаба. Они выяснили, что губернаторъ неправильно велъ разслѣдованіе и при допросахъ примѣнялись розги. На докладѣ фонъ-Брина государь 28 октября 1847 г. положилъ резолюцію: «представить сегодня же въ комитетъ министровъ и послать фельдъегеря арестовать губернатора и привезть сюда, гдѣ и отдать военному суду подъ арестомъ». Григорьевъ судился за то, что «безвинно подвергнуты были тюремному заключенію и позору многія лица изъ польскихъ уроженцевъ по неосновательному подозрѣнію въ злонамѣренныхъ зажигательствахъ, а двое изъ нижнихъ чиновъ тѣлесному наказанію въ видѣ пытки, строго воспрещенной закономъ». Григорьевъ былъ уволенъ отъ службы.

Въ 1842 г. были обнаружены страшные безпорядки въ судебной части петербургскаго ген.-губернаторства. Ген.-губернаторомъ былъ графъ П. К. Эссенъ. Дѣло разсматривалось Государственнымъ Совѣтомъ и было подробно изложено въ журналѣ его засѣданія. Государь на журналѣ положилъ резолюцію: «Неслыханный срамъ! безпечность ближняго начальства неимовѣрна и ничѣмъ неизвинительна; мнѣ стыдно и прискорбно, что подобный безпорядокъ существовать могъ почти подъ глазами моими и мнѣ оставаться неизвѣстнымъ». Эссенъ былъ уволенъ и на его мѣсто назначенъ ген.-адъютантъ Кавелинъ.

Всего себя отдавалъ государь Россіи. Свое отношеніе къ дорогому ему Отечеству онъ ярко выразилъ въ 1826 г., при переговорахъ съ, пріѣхавшимъ въ Петербургъ, герцогомъ Веллингтономъ. На слова его, что онъ является первымъ подданнымъ королевства англійскаго, государь отвѣтствовалъ: «А я — буду помнить, что я — первый подданный державы Россійской».



Для лучшаго пониманія императора Николая надо проникнуть въ его внутренній міръ. Послѣ его кончины, король прусскій, Фридрихъ-Вильгельмъ IV, братъ императрицы Александры Ѳеодоровны, близко его знавшій и часто выслушивавшій отъ него упреки за уклоненіе въ либерализмъ, писалъ пруссаку либералу Бунзену, политическому противнику почившаго: «Вы не подозрѣваете, дорогой другъ, что, быть можетъ, въ ту минуту, когда /с. 157/ вы мнѣ писали, одинъ изъ благороднѣйшихъ людей, одно изъ прекраснѣйшихъ явленій въ исторіи, одно изъ вѣрнѣйшихъ сердецъ и въ то же время одинъ изъ величественныхъ государей этого убогаго міра былъ отозванъ отъ вѣры къ созерцанію».

Вѣрность дружбѣ была свойственна государю еще въ дѣтскіе годы. Когда младшаго брата его, Михаила, наказывали безъ мороженаго, то и Николай отказывался отъ него, хотя очень любилъ именно это лакомство. Дружба съ братомъ связывала его всю жизнь и тяжко переживалъ онъ его болѣзнь и кончину. Умиралъ великій князь Михаилъ Павловичъ въ 1849 г. въ Варшавѣ, когда только-что успѣшно закончился венгерскій походъ. Государь находился тогда тамъ же, гдѣ его видѣлъ Жуковскій. Отмѣчая, что изъ-за этой болѣзни не была устроена должная встрѣча побѣдителю, князю Паскевичу, Жуковскій пишетъ: «...Но все это исчезло передъ скорбью сердца! Прославленный Русскій Царь не отходилъ отъ постели умирающаго брата, котораго минуты были уже сочтены. При слышаніи шаговъ приближающейся смерти, никакой голосъ торжества не могъ быть ему доступенъ; мысли о земномъ блистательномъ величествѣ исчезали передъ этимъ мрачнымъ величіемъ неизбѣжной, непобѣдимой смерти. Было что-то наполняющее душу глубокимъ благоговѣніемъ въ этой противоположности: съ одной стороны побѣдоносное войско и озаренное его подвигами величіе Царя самодержавнаго, съ другой этотъ тихій уголокъ Бельведерскій, гдѣ мало-по-малу гасла лампада милой жизни, которой никакое могущество человѣческое засвѣтить снова уже не было въ силахъ!..» Въ эти часы поэту довелось лицезрѣть Государя, шедшаго съ Наслѣдникомъ Александромъ: «Я стоялъ у всхода на лѣстницу, чтобы увидѣть государя, и какъ повернулось въ груди моей сердце, когда я увидѣлъ его, блѣднаго, со впалыми щеками, идущаго тихо, усталымъ шагомъ. Я увидѣлъ не торжествователя, полнаго чувствомъ новой славы, а бѣднаго мученика, въ которомъ скорбь по умиравшемъ братѣ умертвила другое чувство. И эта пытка продолжалась для него болѣе десяти дней». Великій князь умеръ. Жуковскій видѣлъ уѣзжавшаго ночью царя. «...Что чувствовало его бѣдное сердце въ уединеніи этаго ночного мрака, въ которомъ ничто не могло отвлечь его мысли отъ смертной постели, на которой лежало бездыханное тѣло брата! Жаль, что ни одинъ изъ нашихъ упорныхъ порицателей не видалъ въ это время нашего государя; онъ получилъ бы вѣрное понятіе не только о его нравственномъ характерѣ, но въ то же время и о необходимомъ характерѣ его политики, въ которой чисто человѣческое и святое не подавлено разсчетами такъ называемой государственной пользы, столь часто оправдывающими вопіющую къ Небу неправду...

/с. 158/ «Не тронь меня, я никогда не трону, я никогда не войду въ союзъ съ мятежомъ и своей личной выгодѣ никогда не пожертвую справедливостью. Сіи правила, которыхъ Русскій Императоръ держался съ самаго начала своего царствованія, составляютъ разительную противоположность съ политикой нынѣшняго правителя Англіи». Имѣется въ виду Пальмерстонъ.

Въ 1820 г. великій князь Николай Павловичъ, командуя гвардейской бригадой и выполняя общія строгія требованія императора Александра, однажды обидѣлъ офицеровъ Измайловскаго полка. Дѣло это уладилъ командиръ корпуса (съ 1817 по 1822 г.) И. В. Васильчиковъ. Сообщая великому князю, что офицеры понимаютъ желаніе его поднять дисциплину, исполняя тѣмъ свой долгъ передъ императоромъ, Васильчиковъ писалъ ему: «Могу васъ увѣрить, что въ этомъ случаѣ вамъ отдана была полная справедливость и кромѣ минутной горячности, о которой сами ваше высочество сожалѣете, даже злонамѣреннѣйшій человѣкъ принужденъ сознаться, что вашъ образъ дѣйствій въ этомъ случаѣ послужилъ хорошимъ примѣромъ. Повѣрьте, ваше высочество, человѣку, который и по долгу чести и по своимъ правиламъ, не способенъ говорить съ вами иначе, какъ языкомъ чести, старайтесь обуздать вашу горячность, которая есть единственный мнѣ извѣстный вашъ недостатокъ, старайтесь владѣть вашими словами, и вы пріобрѣтете похвалу и любовь народа, надъ которымъ вы призваны царствовать нѣкогда...»

Императоръ Николай до кончины въ 1847 г. Васильчикова, пожалованнаго имъ (въ 1831 г.) графскимъ достоинствомъ, потомъ (1839) княжескимъ, назначеннаго предсѣдателемъ Государственнаго Совѣта, питалъ къ нему особенное сердечное чувство. Однажды онъ привелъ князя въ свою спальню и, указавъ ему на его портретъ, сказалъ: «Знаете, Ларіонъ Васильевичъ: какъ только я просыпаюсь, то перваго, кого вижу, это моего наставника, друга и благодѣтеля».

Въ Парижѣ завязалась дружба великаго князя съ прославившимся уже тогда генераломъ Паскевичемъ, подъ начальствомъ котораго, какъ начальника гвардейской дивизіи, онъ потомъ состоялъ, командуя бригадой. И этой дружбѣ государь былъ вѣренъ всю жизнь, особенно сердечно вспоминая въ дни 25-лѣтія царствованія о тѣсныхъ узахъ, связывающихъ его съ Паскевичемъ, въ то время носившимъ пожалованные имъ за подвиги титулы графа Эриванскаго и князя Варшавскаго. Какъ показательно именно для императора Николая I пониманіе имъ истинной дружбы, проявленное въ письмѣ къ побѣдителю персовъ. Вслѣдъ за выраженіемъ горячей благодарности и сообщеніе о пожалованіи граф/с. 159/скаго титула, государь писалъ Паскевичу: «...Я душу вашу знаю; знаю, что благородная душа ваша не оскорбится голосомъ друга, которому честь ваша, ваша слава точно дороги...» Съ прискорбіемъ отмѣчалъ государь незаслуженную недовѣрчивость Паскевича въ отношеніи нѣсколькихъ подчиненныхъ ему генераловъ. «Можетъ ли», писалъ государь, «высокая и благородная душа быть приступна въ незаслуженной недовѣрчивости? Достойно ли васъ угнетать или быть несправедливу къ тѣмъ, кои не щадя ни трудовъ, ни самой жизни, дабы заслужить мое благоволеніе, были истинными вамъ сотрудниками и помощниками? Не мнѣ вамъ, любезный Иванъ Ѳеодоровичъ, упоминать, что прощать великодушно, притѣснять же безъ причины — неблагородно. Прошу васъ, какъ другъ, примите сіе увѣщаніе отъ меня, какъ долгъ тому, которому я самъ многими совѣтами обязанъ. Я желаю, чтобы моего Ивана Ѳеодоровича всякій подчиненный любилъ и почиталъ, какъ отца, и чтобы не было другихъ завистниковъ, какъ завистниковъ его славы и добродѣтели...» Позднѣе, пожаловавъ его, въ итогѣ блестящей кампаніи проведенной на азіатскомъ фронтѣ во время турецкой войны 1828-1829 гг., званіемъ фельдмаршала, государь снова даетъ ему, дружескій совѣтъ, въ которомъ вырисовывается и другое — свойственная ему глубокая религіозность: «Но позвольте другу вашему сказать вамъ: ничто столько не украшаетъ величія дѣла, какъ скромность; въ этомъ нахожу я величайшую красу, истинную доблесть великихъ людей. Во всякомъ дѣлѣ, нами исполняемомъ, мы должны искать помощи Божіей; Его рука насъ караетъ, Его же рука насъ возноситъ; васъ она поставила на высшую ступень славы. Да украситъ васъ и послѣдняя слава, которая истинно будетъ ваша принадлежность: скромность. Воздайте Богу и оставьте намъ славить васъ и дѣла ваши. Вотъ совѣтъ друга, васъ искренно любящаго и до глубины души благодарнаго».

Императоръ Николай I писалъ Паскевичу, тогда князю Варшавскому, 15/27 февраля 1836 г. изъ С-Петербурга: «Кажется мнѣ, что среди всѣхъ обстоятельствъ, колеблющихъ положеніе Европы, нельзя безъ благодарности Богу и народной гордости взирать на положеніе нашей матушки Россіи, стоящей какъ столбъ и презирающей лай зависти и злости, платящей добромъ за зло и идущей смѣло, тихо, по христіанскимъ правиламъ къ постепеннымъ усовершенствованіямъ, которыя должны изъ нея на долгое время сдѣлать сильнѣйшую и счастливѣйшую страну въ мірѣ. Да благословитъ насъ Богъ и устранитъ отъ насъ всякую гордость или кичливость, но укрѣпитъ насъ въ чувствѣ искренней довѣренности и надежды на милосердный Промыслъ Божій! А ты, мой отецъ-командиръ, продолжай мнѣ всегда быть тѣмъ же вѣрнымъ /с. 160/ другомъ и помощникомъ къ достиженію нашихъ благихъ намѣреній».

Трогательно проявлялась любовь его къ почитавшимся имъ монархамъ. Когда императрица Александра Ѳеодоровна въ 1829 году отправилась навѣстить своего отца, короля прусскаго Фридриха III, то, безъ предупрежденія послѣдняго, ее сопровождалъ государь. Король выѣхалъ навстрѣчу дочери. Императоръ Николай писалъ графу Дибичу изъ Берлина: «Что сказать вамъ о томъ, что дѣлается здѣсь, куда я прибылъ такъ неожиданно, что уже стоялъ за королемъ, а онъ меня еще не видѣлъ и не подозрѣвалъ моего присутствія. Увидавъ меня, онъ чуть не упалъ навзничь. Однимъ словомъ: я отдыхаю здѣсь, послѣ четырехлѣтнихъ трудовъ. Всѣ приняли насъ, не то что съ удовольствіемъ, но съ восторгомъ. Мы тутъ, какъ бы свои». Подобное государь повторилъ при поѣздкѣ въ Стокгольмъ Цесаревича Александра. Не предупредивъ короля Карла XIV, въ прошломъ французскаго маршала Бернадота, котораго онъ почиталъ, какъ былого союзника императора Александра I, государь незамѣтно для короля, встрѣтившаго наслѣдника русскаго престола, сошелъ съ корабля и проѣхалъ прямо во дворецъ, гдѣ и состоялась неожиданная радостная встрѣча двухъ монаховъ.

Въ 1833 г. государь гостилъ 10 дней у старика императора австрійскаго Франца I. Императоръ, прося дружбы и покровительства слабому и болѣзненному своему наслѣднику Фердинанду, объявилъ, что въ духовномъ завѣщаніи своемъ поставилъ въ обязанность послѣднему не предпринимать ничего, когда онъ будетъ на престолѣ, не посовѣтовавшнсь съ императоромъ Николаемъ. Черезъ два года, когда императоръ Францъ уже скончался, государь присутствовалъ на маневрахъ австрійской арміи въ Теплицѣ. Такимъ жалкимъ рядомъ съ нимъ выглядѣлъ больной, нѣсколько слабоумный императоръ Фердинандъ. Графъ Бенкендорфъ отмѣчаетъ въ своихъ запискахъ: «Контрастъ былъ въ самомъ дѣлѣ поразителенъ. Рядомъ съ однимъ изъ красивѣйшихъ мужчинъ въ мірѣ, исполненнымъ силы нравственной и физической, являлось какое-то слабенькое существо, тщедушное и тѣломъ и духомъ, какой-то призракъ монарха, стоявшій по осанкѣ и рѣчи ниже самыхъ рядовыхъ людей. Нужна была вся вѣжливость и ласковая привѣтливость императора Николая, чтобы утаить отъ зоркихъ глазъ австрійцевъ, сколько онъ изумленъ этой фигурой; но его обращеніе съ Фердинандомъ, всегда предупредительное, дружеское и даже почтительное, вскорѣ привлекло къ нему сердца всей австрійской свиты и въ особенности молодой императрицы, которая оцѣнила съ благодарностью трудное положеніе нашего монарха...»

/с. 161/ Проѣхавъ вмѣстѣ съ императоромъ Фердинандомъ въ Прагу, государь просилъ его разрѣшенія навѣстить вдовствующую императрицу, вдову императора Франца и мать Фердинанда. Поѣздка эта совершалась секретно. Посолъ нашъ Татищевъ вручилъ Бенкендорфу ключи отъ своего кабинета въ посольствѣ. По прибытіи въ Вѣну государь навѣстилъ въ Шенбрунѣ императрицу, поклонился въ монастырѣ праху императора Франца. На слѣдующее утро, государь въ штатскомъ дѣлалъ въ городѣ покупки — подарки для государыни. Вѣнскій ген.-губернаторъ Оттельфельнъ писалъ въ Прагу князю Меттерниху: «...Когда вчера, въ 2 часа пополудни, мнѣ прибѣжали сказать, что въ Вѣну пріѣхалъ русскій императоръ и что онъ остановился въ домѣ своего посольства, я счелъ принесшаго мнѣ эту вѣсть за лунатика...»



Императоръ Николай весь проникнутъ былъ сознаніемъ долга. Во время Отечественной войны, 16-ти лѣтъ, рвался онъ въ армію. «Мнѣ стыдно», говорилъ онъ, «видѣть себя безполезнымъ на землѣ существомъ, непригоднымъ даже для того, чтобы умереть смертью храбраго». Когда позднѣе началась его военная служба и занимались имъ начальническія должности, онъ твердо требовалъ исполненія долга и повиновенія отъ подчиненныхъ, будучи строже всего къ самому себѣ. Привить это сознаніе старался онъ и любимому первенцу. Когда великій князь Александръ былъ еще отрокомъ и проявилъ непослушаніе въ отношеніи воспитателя Мердера, Государь сказалъ ему: «Уходи! Ты не достоинъ подойти ко мнѣ послѣ такого поведенія, ты забылъ, что повиноваться есть долгъ священный и что я все могу простить, кромѣ неповиновенія. Все это имѣетъ починомъ гордость».

27 іюля 1838 г. государь писалъ изъ Теплица великому князю Николаю: «Пишу Тебѣ въ первый еще разъ, любезный Низи, съ благодарнымъ къ Богу сердцемъ вспоминая, что тобою наградилъ насъ Господь, въ минуты самыя трудныя для насъ, какъ утѣшеніе и какъ предвѣстникъ конца нашихъ разнообразныхъ бѣдствій. Вотъ и семь лѣтъ тому протекло, и вмѣстѣ съ этимъ по принятому у насъ въ семьѣ обычаю, получилъ ты саблю!!! Великій для тебя и для насъ день! Для насъ, ибо симъ знакомъ посвящаемъ третьяго сына на службу будущую брату твоему и родинѣ; для тебя же тѣмъ, что ты получаешь первый знакъ твоей будущей службы. Въ саблѣ и въ мундирѣ офицера ты долженъ чувствовать, что съ сей минуты вся будущая твоя жизнь не твоя, а тому принадлежитъ, чьимъ именемъ получилъ ты сіи знаки. Съ сей минуты ты постоянно долженъ не терять изъ мыслей, что ты безпрестанно стремиться долженъ постояннымъ /с. 162/ послушаніемъ и прилежаніемъ быть достойнымъ носить сіи знаки, не по лѣтамъ тебѣ данные, въ возбужденіе въ тебѣ благородныхъ чувствъ, и съ тѣмъ чтобы нѣкогда достойнымъ быть сего званія. Молись усердно Богу и проси Его помощи. Люби и почитай своихъ наставниковъ, чти твоихъ родителей и старшаго брата, и тогда наше благословеніе будетъ всегда надъ твоей головой. Обнимаю тебя отъ души, поручаю тебѣ поцѣловать братцевъ и поклониться отъ меня искренно Александру Иларіоновичу (Философову — Н. Т.). Богъ съ Тобою. Твой вѣрный другъ папа!»

Чувство долга проявилось и въ страшные дни декабря 1825 года, когда ему пришлось, послѣ упорнаго отказа отъ престола старшаго брата Константина, стать царемъ.

За шесть лѣтъ передъ тѣмъ, онъ былъ огорченъ до слезъ, когда императоръ Александръ повѣдалъ ему намѣреніе свое оставить престолъ, который перейдетъ тогда ему, вслѣдствіе нежеланія цесаревича Константина царствовать. «Кончился этотъ разговоръ», — записывалъ въ своемъ дневникѣ Николай Павловичъ, — «но мы съ женой остались въ положеніи, которое уподобить могу только тому ощущенію, которое, полагаю, поразитъ человѣка, идущаго спокойно по пріятной дорогѣ, усѣянной цвѣтами и съ которой всюду открываются пріятнѣйшіе виды, какъ вдругъ разверзается подъ ногами пропасть, въ которую непреодолимая сила ввергаетъ его, не давая отступить или возвратиться».

Вотъ какія думы возникали у скромнаго великаго князя, которому императоръ Александръ I объявилъ о возможности для него стать Самодержцемъ величайшей и славной Имперіи.

Но, когда черезъ шесть лѣтъ, послѣ рѣшительнаго отказа великаго князя Константина занять престолъ, ему пришлось вступить на него, зная при этомъ о преступныхъ замыслахъ многочисленныхъ заговорщиковъ, находившихся и въ самой столицѣ, Николай Павловичъ такъ говорилъ собраннымъ имъ рано утромъ 14 декабря старшимъ начальникамъ гвардейскихъ частей: «Я спокоенъ, такъ какъ совѣсть моя чиста. Вы знаете, господа, что я не искалъ короны. Я не находилъ у себя ни опыта, ни необходимыхъ талантовъ, чтобы нести столь тяжелое бремя. Но разъ Господь мнѣ ее вручилъ, также какъ воля моихъ братьевъ и основные законы, то я сумѣю ее защитить и никто на свѣтѣ не сможетъ у меня ее вырвать. Я знаю свои обязанности и сумѣю ихъ выполнить. Русскій императоръ, въ случаѣ несчастья, долженъ умереть со шпагой въ рукѣ. Но во всякомъ случаѣ, не предвидя какимъ способомъ мы выйдемъ изъ этого кризиса, — я вамъ поручаю моего сына. Что касается меня, то доведется ли мнѣ быть императоромъ хотя бы въ теченіе часа, я докажу что достоинъ быть имъ». Таковымъ онъ и проявилъ себя 14 декабря 1825 г.

/с. 163/ Наканунѣ этого обращенія къ генералитету, государь получилъ изъ Таганрога докладъ генерала Дибича о заговорѣ. Освѣдомленный царемъ о семъ, военный министръ М. А. Татищевъ испросилъ соизволеніе арестовать злоумышленниковъ. — «Нѣтъ!» — сказалъ государь, — «этого не дѣлай. Не хочу, чтобы присягѣ предшествовали аресты. Подумай, какое дурное впечатлѣніе сдѣлаетъ на всѣхъ». — «Но», — докладывалъ министръ, — «безпокойные заговорщики могутъ произвести безпорядки». — «Пусть такъ», — перервалъ государь, — «тогда и аресты никого не удивятъ; тогда не сочтутъ ихъ несправедливыми и произвольными».

— «Видя твердую волю и хладнокровную самоувѣренность государя», — говорилъ министръ, — «я не смѣлъ возражать, но сердце мое билось». Тотъ же Татищевъ раньше, возвратившись изъ Государственнаго Совѣта, разсказывалъ со слезами Боровкову о присягѣ Константину: «Посмотрѣлъ бы ты, какъ великій князь Николай былъ дѣйствительно великъ душою и характеромъ! Звонкій голосъ его потрясалъ всѣхъ насъ, а твердая воля убѣждала. Никто изъ насъ не пикнулъ, и какъ стадо овецъ, мы за нимъ начали присягать Константину, хотя нѣкоторымъ и казалось это несправедливымъ, потому что воля покойнаго императора должна быть священной, тѣмъ болѣе, что цесаревичъ Константинъ добровольно отрекся отъ престола». Боровковъ высказалъ 16 декабря государю мнѣніе о раздѣленіи виновныхъ на отдѣльныя группы. — «Ты проникнулъ въ мою душу, — сказалъ императоръ, — полагаю, что многіе впутались не по убѣжденію въ пользѣ переворота, а по легкомыслію, такъ и надо отдѣлить тѣхъ и другихъ» («Автобіографическая записка» А. Д. Боровкова). Боровковъ былъ правителемъ дѣлъ «Комиссіи для изслѣдованія о злоумышленномъ обществѣ». Государь въ 1826 г. поручиль ему, тогда статсъ-секретарю Государственнаго Совѣта, составить записку, представлявшую бы выборку мнѣній, высказанныхъ декабристами по поводу внутренняго состоянія государства въ предшествующее царствованіе. Записка эта находилась въ кабинетѣ государя и онъ не разъ обращался къ ней.

Тяжелы были въ часы декабря его внутреннія переживанія, о которыхъ, какъ и о горячихъ молитвахъ его, знала только вѣрная спутница всей его жизни, императрица Александра Ѳеодоровна. Внѣшне же онъ, съ первыми извѣстіямм о военномъ бунтѣ, размѣръ котораго невозможно было опредѣлить, проявилъ себя сразу, какъ твердый, спокойный, рѣшительный Верховный Вождь, исполнявшій свой царственный долгъ во благо народа, который государственные преступники готовились ввергнуть въ страшную смуту. Онъ лично направлялъ дѣйствія вѣрныхъ войскъ, бунтъ подавившихъ.

/с. 164/ Государь велѣлъ внести въ свой послужной списокъ: «14 декабря 1825 г., во время возникшаго въ Петербургѣ бунта, командовалъ гауптвахтой Зимняго дворца и съ находившимися тогда на оной 9-ю егерскаго полка ротою лейбъ-гвардіи Финляндскаго полка занималъ ворота, ведущія на большой дворъ; потомъ, по прибытіи 1-го баталіона лейбъ-гвардіи Преображенскаго полка, лично велъ оный и занялъ имъ Адмиралтейскую площадь. Съ приходомъ же лейбъ-гвардіи Коннаго полка, занялъ и Петровскую площадь. Наконецъ, принялъ начальство и надъ прочими собравшимися войсками гвардіи, въ сей день въ столицѣ находившимися и пребывавшими вѣрными долгу присяги. Когда же, при неоднократныхъ увѣщаніяхъ, толпа бунтовщиковъ не покорялась, то разсѣялъ оную картечными выстрѣлами четырехъ орудій, коими командовалъ тогда поручикъ Бакунинъ. По совершенномъ разсѣяніи злоумышленниковъ, занялъ окрестности Зимняго дворца и продолжалъ начальствовать войсками до минованія опасности и роспуска оныхъ по квартирамъ».

Дядя государя, принцъ Евгеній Виртембергскій, бывшій непосредственнымъ свидѣтелемъ происходившаго, писалъ въ воспоминаніяхъ: «...Императоръ объѣзжалъ ряды пѣхоты и, обращаясь къ солдатамъ съ немногими энергичными словами, воспламенялъ ихъ рвеніе. Онъ выказалъ въ этихъ трудныхъ обстоятельствахъ мужество и присутствіе духа и тѣмъ изумилъ всѣхъ знающихъ, такъ какъ то, что довелось ему до сихъ поръ испытывать въ жизни, еще ни разу не представляло случая проявить такія высокія качества героя и Государя. На похвалы которыя отовсюду ему расточались, онъ отвѣтилъ прекрасными словами: «я почерпаю твердость въ чистой совѣсти».

Пониманіе государемъ долга проявилось и въ рѣзкомъ различіи наказаній возложенныхъ на бунтовавшихъ офицеровъ и солдатъ. Имѣло, конечно, значеніе то, что нижнихъ чиновъ втянули въ бунтъ ихъ непосредственные начальники. Главное же, какъ это вытекаетъ изъ нѣсколькихъ фразъ бесѣды его, черезъ нѣсколько дней послѣ декабрскаго бунта, съ французскимъ посломъ де-Ла-Ферронэ, ему даже дорога была вѣрность выступившихъ противъ него солдатъ присягѣ, принесенной ими императору Константину. На этомъ вѣдь и сыграли заговорщики-офицеры, увѣривъ нижнихъ чиновъ, что Константинъ находится въ заточеніи и Николай незаконно захватываетъ престолъ.

Исполненіемъ долга государь считалъ и утвержденіе имъ строгихъ наказаній, наложенныхъ на главныхъ заговорщиковъ Верховнымъ Судомъ. Тому же послу онъ говорилъ: «Я проявлю много милосердія, нѣкоторые даже скажутъ, слишкомъ много; но съ вожаками и зачинщиками заговора будетъ поступлено безъ /с. 165/ жалости, безъ пощады. Законъ изречетъ имъ кару, и не для нихъ воспользуюсь я приналежащимъ мнѣ правомъ помилованія. Я буду непреклоненъ: я обязанъ дать этотъ урокъ Россіи и Европѣ». При изученіи въ юности исторіи, великій князь Николай, особенно интересовался французской революціей. Тогда онъ говорилъ: «Король Людовикъ XVI не понялъ своей обязанности и былъ за это наказанъ. Быть милосерднымъ не значитъ быть слабымъ; государь не имѣетъ права прощать врагамъ государства». Таковыми въ 1825 году оказались декабристы. И императоръ покаралъ ихъ.

Но соблюдая строгость, государь проявлялъ и заботливость въ отношеніи мятежниковъ, связанную, конечно, общимм правилами о заключенныхъ. Собственноручныя записки императора коменданту Петропавлоской крѣпости ген.-адъютанту А. Я. Сукину гласили: «Присылаемаго Рылѣева посадить въ Алексѣевскій равелинъ, но не связывать рукъ; дать ему бумагу для письма, и что будетъ писать ко мнѣ собственноручно, мнѣ приносить ежедневно... Каховскаго содержать лучше обыкновеннаго, давать ему чай и прочее, что пожелаетъ. Содержаніе Каховскаго я принимаю на себя... Такъ какъ Батенковъ больной и раненый, то облегчить его положеніе по возможности... Присылаемаго Сергѣя Муравьева посадить подъ строгій арестъ, по усмотрѣнію. Онъ раненъ и слабъ; снабдить его всѣмъ нужнымъ. Лѣкарю его сейчасъ осмотрѣть и ежедневно дѣлать должный осмотръ и перевязку...» Всѣмъ арестованнымъ и заключеннымъ приказано было давать улучшенную пищу, табакъ, книги религіознаго содержанія, разрѣшено допускать священника для духовныхъ бесѣдъ не воспрещать переписываться съ родными, конечно, не иначе, какъ черезъ коменданта. Государь 19 декабря послалъ женѣ Рылѣева 2.000 р. и успокоительное письмо мужа. Рылѣева писала послѣднему: «Другъ мой, не знаю какими чувствами, словами изъяснить непостижимое милосердіе нашего монарха. Третьяго дня императоръ прислалъ твою записку и вслѣдъ за тѣмъ 2.000 р. Научи меня какъ благодарить отца нашего отечества». Послѣ осужденія виновныхъ, государь черезъ годъ — во время коронаціи — облегчилъ ихъ положеніе. Главное же милосердіе проявлялось имъ въ секретныхъ распоряженіяхъ. Выполненіе ихъ поручилъ онъ своему довѣренному лицу, генералу Лепарскому. «Поѣзжай комендантомъ въ Нерчинскъ и облегчай тамъ участь несчастныхъ», сказалъ онъ ему. «Я тебя уполномочиваю къ этому. Я знаю, что ты сумѣшь согласить долгъ службы съ христіанскимъ состраданіемъ». Лепарскій выполнилъ въ точности указанія государя, заслуживъ любовь декабристовъ и ихъ женъ. И все проистекавшее отъ него добро, ссыльные и ихъ жены относилм къ /с. 166/ его доброму сердцу, не вѣдая, что онъ, съ радостью, слѣдовалъ завѣту государя. Нуждавшіяся семьи декабристовъ, начиная съ Рылѣевыхъ, получали щедрую помощь отъ царя. Онъ же въ замѣчательномъ своемъ обращеніи запретилъ дѣянія декабристовъ ставить въ вину ихъ роднымъ. «Сіе запрещаетъ законъ гражданскій и болѣе претитъ законъ христіанскій» — возвѣщалъ объ этомъ лѣтомъ 1826 г. съ высоты престола императоръ Николай I.



Въ 1849 г. открытъ былъ политическій заговоръ Петрашевскаго. Арестованъ былъ и заключенъ въ Петропавловскую крѣпость капитанъ Лейбъ-гвардіи Егерскаго полка Львовъ. Разслѣдованіе выяснило, что виновенъ былъ его однофамилецъ. Освобожденный, онъ вступиль въ командованіе своей ротой. Черезъ нѣсколько дней на Цариныномъ лугу былъ майскій парадъ, въ которомъ участвовали 60 тысячъ войска. Множество зрителей присутствовало при этомъ. Когда во время церемоніальнаго марша приблизился 2 баталіонъ Егерскаго полка, въ которомъ велъ свою роту Львовъ, государь своимъ неподражаемымъ по звучности голосомъ скомандовалъ: «Парадъ стой!». Какъ вкопанное остановилось все войско. Государь знакомъ руки остановилъ музыку и вызвалъ изъ рядовъ Львова. Во всеуслышаніе, онъ обратился къ нему: «Львовъ, по несчастной ошибкѣ, ты несправедливо и совершенно неповинно пострадалъ. Прошу у тебя прощенія передъ войскомъ и народомъ. Бога ради, забудь все случившееся съ тобой и обойми меня». Съ этими словами, склонившись съ коня, государь три раза крѣпко облобызалъ Львова. Поцѣловавъ руку императора, Львовъ, столь осчастливленный, вернулся къ своему мѣсту. По командѣ государя снова двинулись полки. «Моментъ этотъ, — говоритъ очевидецъ Карцевъ — для видѣвшихъ его, слышавшихъ слова государя, нельзя назвать восторгомъ, это было что-то выше восторга; кровь въ жилахъ остановилась». Черезъ нѣсколько дней Львовъ вызванъ былъ къ командиру гвардейскаго корпуса, великому князю Михаилу Павловичу. Тотъ сообщилъ ему, что государь поручилъ спросить чего онъ хочетъ, подвергнувшись неправильному аресту. Львовъ отвѣтилъ, что милость государя, оказанная ему на парадѣ, такъ велика, что никакая награда сравниться съ нею не можетъ.

Французскій посолъ Барантъ писалъ 23 августа 1836 г. изъ Москвы Тьеру, что императоръ былъ рѣзокъ съ однимъ артиллерійскимъ генераломъ. «На слѣдующій день онъ созвалъ передъ своею палаткой весь Генеральный Штабъ и публично извинился передъ генераломъ, который въ полномъ смущеніи склонился поцѣловалъ у него руку. Императоръ заключилъ его въ свои объятья».

/с. 167/ Государь съ императрицей ѣхали въ коляскѣ запряженной четверикомъ изъ Стрѣльны въ Красное Село. Изъ за дождя дорога была размыта. Государь увидѣлъ, что одна изъ лошадей шатается. Опасаясь, что она можетъ околѣть на глазахъ императрицы, которую онъ всегда старался оберегать отъ волненій, государь приказалъ кучеру остановиться, казаку же, стоявшему позади, открыть поскорѣе двери. Ему показалось, что казакъ замѣшкался. Оттолкнувъ его, онъ взялъ императрицу на руки, и поставилъ на сухое мѣсто. По прибытіи затѣмъ въ Красное Село, государь, отстоявъ обѣдню и принявъ парадъ, велѣлъ позвать казака, къ которому обратился со словами: «Я виноватъ предъ тобой — въ запальчивости моей я тебя толкнулъ. Прости мнѣ». У казака слезы потекли ручьями по длиннымъ усамъ. «Помилуйте, ваше величество» — воскликнулъ онъ. — «Прости меня — съ живостью повторилъ государь — я быть покоенъ не могу». — «Прощаю ваше величество», рыдая произнесъ казакъ.

Во время театральнаго разъѣзда, форейторъ ген.-адъютанта Деллингсгаузена (ранѣе адъютанта великаго князя Николая Павловича) ударилъ плетью жандарма, призвавшаго его къ порядку. Онъ былъ взятъ въ полицію. Деллингсгаузенъ затѣялъ переписку съ властями, заступаясь за своего слугу. Дѣло стало извѣстно государю, приказавшему впредь жандармовъ на постахъ приравнивать къ военнымъ. На Пасху же, встрѣтивши въ Михайловскомъ манежѣ Деллингсгаузена, государь не похристосовался съ нимъ, сказавъ, что «не цѣлуется съ нарушителями порядка». Происходили и потомъ мелкія недоразумѣнія между ними. Умеръ отецъ Деллингсгаузена и онъ пришелъ просить разрѣшеніе у государя поѣхать на похороны въ Эстляндію. Государь пригласилъ его обѣдать, помирился и сказалъ: «Тебѣ, какъ вспыльчивому нѣмцу, туда-сюда было разгорячиться; но мнѣ какъ холодному русскому человѣку, отнюдь ужъ этаго не слѣдовало и я вполнѣ винюсь».

Графиня Софія Дмитріевна Толстая, въ книжкѣ о декабристахъ, изложила разсказъ дѣда, Д. Г. Бибикова, занимавшаго съ 1837 г. должность генералъ-губернатора Юго-Западнаго края. Государь часто посѣщалъ любимый имъ Кіевъ. Однажды онъ остановился въ ген.-губернаторскомъ домѣ. Императоръ ѣздилъ, въ сопровожденіи Бибикова, осматривать различныя учрежденія. Во время одной изъ такихъ поѣздокъ, лошади вдругъ шарахнулись въ бокъ и кучеръ съ трудомъ остановилъ ихъ. Онѣ испугались листа бумаги, которымъ махала прилично одѣтая дама, незнакомая Бибикову. Государь подозвалъ жестомъ просительницу, взялъ прошеніе и началъ читать. Въ немъ содержалась просьба о помилованіи мужа просительницы, принимавшаго дѣятельное участіе въ сравнительно недавнемъ польскомъ возстаніи, за это со/с. 168/сланнаго въ Сибирь. Государь внимательно читалъ, дама же рыдала. Дочитавъ прошеніе, государь вернулъ его просительницѣ и рѣзко промолвилъ: «Ни прощенія, ни даже смягченія наказанія вашему мужу я дать не могу» и крикнулъ кучеру ѣхать дальше.

Когда они вернулись, государь удалилси въ кабинетъ. Сразу по возвращеніи потребовалось Бибикову сдѣлать срочный докладъ государю. Въ кабинетъ вела двойнаи дверь. Открывъ первую и намѣреваясь постучать во вторую, Бибиковъ попятился въ неописуемомъ удивленіи. Въ небольшомъ промежуткѣ передъ дверьми стоялъ государь и весь трясся отъ душившихъ его рыданій. Крупныя слезы лились изъ его глазъ. Что съ Вами, Ваше Величество? — пробормоталъ Бибиковъ, — Ахъ, Бибиковъ, когда бъ ты зналъ какъ тяжело, какъ ужасно не «смѣть прощать»!

М. Юзефовичъ нѣсколько дополняетъ изложеніе. Отвѣтъ государя Бибикову онъ излагаетъ такъ: «Ты не знаешь, какъ тяжело быть въ невозможности прощать! Простить сейчасъ я не /с. 169/ могу. Это была бы слабость. Но спустя нѣкоторое время, представь мнѣ о немъ». Юзефовичъ пишетъ, что къ государю обратилась жена извѣстнаго польскаго эмиссара Конарскаго.

Пояснительнымъ дополненіемъ къ описанному является отвѣтное письмо его отъ 4 апрѣля 1826 г. къ Елисаветѣ Петровнѣ Потемкиной, просившей о дозволеніи брату ея, князю Сергѣю Трубецкому, «диктатору» декабристовъ, повидаться съ супругой. Государь писалъ: «Я весьма счастливъ, графиня, что печальная услуга, которую я имѣлъ возможность вамъ оказать, доставила вамъ нѣсколько минутъ утѣшенія. Желаю, чтобы вы убѣдились, какъ тяжело для меня быть вынужденнымъ на такія мѣры, которыя, при всей неизбѣжности ихъ въ виду общаго блага, погружаютъ въ отчаяніе цѣлыя семейства; мнѣ кажется, что я самъ не менѣе ихъ заслуживаю сожалѣнія. Какъ бы я желалъ быть вамъ въ чемъ-нибудь полезнымъ. Вы нуждаетесь въ утѣшеніи, я это знаю и простите мнѣ выраженіе, — ваша покорность судьбѣ заставляетъ меня еще больше уважать васъ. Располагайте мною всегда и вѣрьте, что этимъ вы доставите мнѣ удовольствіе и окажете услугу. Относительно испрашиваемаго вами у меня свиданія распоряженія сдѣланы, я назначилъ его въ понедѣльникъ на Пасхѣ, то есть въ день наиболѣе близкій къ указанному вами мнѣ времени...»

Коснувшись Польши, которая, послѣ вѣковыхъ безначалій, чудодѣйственно разцвѣла въ царствованія королей Александра I и Николая I, экономически выигравъ отъ возможности безпошлинно торговать съ Россіей, получая отъ послѣдней и другія выгоды, — надо отмѣтить то, что императоръ Николай, не любя поляковъ, соблюдалъ въ отношеніи ихъ полную лойяльность. Послѣ вѣнчанія на царство въ Москвѣ, онъ короновался въ Варшавѣ. Какъ конституціонный король, онъ открывалъ и закрывалъ сеймъ, предоставляя ему полную свободу въ его работѣ. Польша имѣла свою армію, о которой особенно заботился, любившій ее, цесаревичъ Константинъ Павловичъ [3]. Когда въ 1828 г. взята была Варна, подъ которой, въ войнѣ съ турками въ XV в., погибъ польскій король Владиславъ III, государь отправилъ часть взятыхъ пушекъ въ Варшаву, въ ознаменованіе того, что русская ар/с. 170/мія, во главѣ съ польскимъ королемъ, какъ-бы отомстила за его погибшаго предмѣстника. И за все это доброжелательство поляки отвѣтили возстаніемъ, жертвою котораго пали въ Варшавѣ нѣкоторые генералы, только случайно спасъ жизнь великій князь Константинъ и пролилась въ сраженіяхъ русская кровь.

Послѣ войны, блестяще законченной гр. Паскевичемъ, государь включилъ польское королевство въ составъ россійской имперіи, продолжая и впредь заботиться объ ея благосостояніи.



При исполненіи долга, государь не страшился опасности. Въ часы бунта декабристовъ, отдавая приказанія на сенатской площади, онъ очень рисковалъ. Каховскій, смертельно ранившій графа Милорадовича и командира Лейбъ Гренадеръ, генерала Стюрлера, во время допроса его государемъ сказалъ: «Благодареніе Богу, государь, что вы не приблизились къ каре. Въ моемъ возбужденіи, я навѣрное первый стрѣлялъ бы въ васъ». Какъ выяснилось потомъ, непосредственно около государя были одно время декабристы Якубовичъ и Булатовъ, соглашавшіеся на собраніи заговорщиковъ убить его.

Въ самомъ началѣ турецкой войны 1828-1829 гг., на сторону Россіи перешли потомки тѣхъ казаковъ, которые ушли на Дунай къ туркамъ, во второй половинѣ XVIII в., послѣ упраздненія Сѣчи. Государь не побоялся на лодкѣ ихъ потомковъ переправиться черезъ Дунай. Гр. Бенкендорфъ, сопровождавшій его, пишетъ въ дневникѣ: «Въ виду еще не сдавшейся и защищаемой сильнымъ гарнизономъ крѣпости, государь сѣлъ въ шлюпку запорожскаго атамана. Гладкій самъ стоялъ у руля, а двѣнадцать его казаковъ гребли. Этимъ людямъ, еще недавно нашимъ смертельнымъ врагамъ и едва ли за три недѣли передъ этимъ оставившимъ непріятельскій станъ, стоило только ударить нѣсколько лишнихъ разъ веслами, чтобы сдать туркамъ, подъ стѣнами Исакчи, русскаго самодержца, ввѣрившагося имъ въ сопровожденіи всего только двухъ генераловъ».

Столь же храбро совершалъ государь во время этой войны переѣзды между Варной и Шумлой по опасной мѣстности. Пришлось ѣхать изъ Одессы въ Варну густыми лѣсами, славившимися разбойничьими притонами. «Государь», пишетъ Бенкендорфъ «незнакомый со страхомъ, спокойно спалъ въ коляскѣ, или велъ со мною живую бесѣду, какъ бы на переѣздѣ между Петербургомъ и Петергофомъ». «Даже теперь, по прошествіи шести лѣтъ отъ событія, дрожь пробѣгаетъ по мнѣ, когда я только вспоминаю, что въ то время ѣхалъ одинъ, по непріятельской землѣ, съ русскимъ императоромъ, ввѣренымъ моей охранѣ». Государь сдѣлалъ тогда 200 верстъ на клячахъ по разбойничьей мѣстности.

Въ 1830 г. на Россію надвинулась холера. 24 сентября появились заболѣванія въ Москвѣ. Государь писалъ ген.-губернатору /с. 171/ кн. Д. В. Голицыну: «Съ сердечнымъ соболѣзнованіемъ получилъ ваше печальное увѣдомленіе. Увѣдомляйте меня эстафетой о ходѣ болѣзни. Отъ вашихъ извѣстій будетъ зависѣть мой отъѣздъ. Я пріѣду дѣлить съ вами труды и опасности. Преданность волѣ Божіей». 29 сентября государь прибылъ въ Москву. Митрополитъ Филаретъ, въ привѣтствіи, сказанномъ государю, произнесъ такія слова: «Благочестивый государь! Цари обыкновенно любятъ являться царями славы, чтобы окружить себя блескомъ торжественности, чтобы принимать почести. Ты являешься нынѣ среди насъ, какъ царь подвиговъ, чтобы опасности съ народомъ своимъ раздѣлить, чтобы трудности препобѣждать... Такое царское дѣло выше славы человѣческой, поелико основано на добродѣтели христіанской...» Народъ у Успенскаго собора и Иверской часовни восклицалъ: «Ты — нашъ отецъ, мы знали, что ты къ намъ будешь; гдѣ бѣда, тамъ и ты, нашъ родной». Присутствіе государя подвигло всѣхъ на рѣшительную работу съ страшной эпидеміей. Во дворцѣ при немъ умерло двое. Самъ онъ почувствовалъ себя одно время нехорошо. Твердый исполнитель законовъ, государь, передъ въѣздомъ въ Петербургъ, выдержалъ въ Твери установленный для всѣхъ карантинъ. По поводу пріѣзда государя въ Москву Пушкинъ написалъ стихотвореше «Герой». Въ Петербургѣ вскорѣ вспыхнули холерные безпорядки и на Сѣнной площади толпа разгромила больницу, убила докторовъ и больничныхъ служащихъ. Власти не могли справиться съ безчинствами. На слѣдующій день государь прибылъ изъ Петергофа и въ коляскѣ, сопровождаемый однимъ ген.-адъютантомъ княземъ Меншиковымъ, проѣхалъ на Сѣнную площадь, велѣвъ остановиться у церкви. Вставъ въ экипажѣ, онъ зычнымъ голосомъ сказалъ окружавшей его толпѣ: «Вчера учинены здѣсь злодѣйства, общій порядокъ былъ нарушенъ. Стыдно народу русскому, забывъ вѣру отцовъ своихъ, подражать буйству французовъ и поляковъ; они васъ подучаютъ, ловите ихъ, представляйте подозрительныхъ начальству. Но здѣсь учиненно злодѣйство, здѣсь прогнѣвали мы Бога, обратимся къ церкви. На колѣни и просите у Всемогущаго прощенія». Вся площадь опустилась на колѣни и съ умиленіемъ крестилась; осѣнилъ себя крестнымъ знаменіемъ и государь. Нѣкоторые восклицали: «Согрѣшили окаянные». Государь снова обратился къ толпѣ: «Клявшись передъ Богомъ охранять благоденствіе ввѣреннаго мнѣ Промысломъ народа, я отвѣчаю передъ Богомъ и за безпорядки, а потому ихъ не допущу, повторяю еще — самъ лягу, но не попущу, и горе ослушникамъ». Нѣсколько человѣкъ возвысили голосъ. «До кого вы добиваетесь, кого вы хотите, меня ли? Я никого не страшусь. Вотъ я», — воскликнулъ царь, показывая на грудь. Народъ, пла/с. 172/ча, кричалъ «ура». Послѣ этого, государь поцѣловалъ одного старика и, со словами: «Молитесь и не шумите больше», покинулъ площадь.

Тѣ же рѣшимость и безстрашіе заповѣдалъ государь и своему преемнику. Въ завѣщаніи сыну онъ, памятуя всегда о декабрскомъ бунтѣ, писалъ: «Ежели-бъ, чего Боже сохрани, случилось какое-либо движеніе или безпорядокъ, садись сейчасъ на коня, и смѣло явись тамъ, гдѣ нужно будетъ, призвавъ, если потребно, войско, и усмиряй, буде можно, безъ пролитія крови. Но въ случаѣ упорства, мятежниковъ не щади, ибо жертвуя нѣсколькими, спасешь Россію».



Правъ историкъ В. Назаревскій, когда пишетъ, что чѣмъ-то семейнымъ, патріархальнымъ, чѣмъ-то отеческимъ вѣяло отъ императора Николая въ его отношеніяхъ къ подданнымъ... Суровый и грозный для враговъ государства, онъ былъ милостивымъ и любвеобильнымъ для добрыхъ и вѣрныхъ подданныхъ. Въ своихъ обращеніяхъ къ народу и войскамъ, онъ часто говорилъ «Дѣти мои».

При первомъ посѣщеніи Кавказа въ 1837 г. государь былъ въ Геленджикѣ. Страшная буря помѣшала параду мѣстнаго гарнизона. Солдаты были распущены, государь удалился въ кибитку генерала Вельяминова. Но ему хотѣлось обласкать доблестное воинство, впервые видящее своего Верховнаго Вождя. Выйдя изъ палатки, онъ скомандовалъ: «Войско, дѣти ко мнѣ, кто какъ есть и въ чемъ попало». Приказъ былъ исполненъ точно: сбѣжались кто въ мундирѣ, кто въ шинели, кто просто въ бѣльѣ. Многіе сплотились вокругъ государя и наслѣдника. «А гдѣ у васъ Кононъ Забуга?» — спросилъ царь. Это былъ унтеръ-офицеръ Кабардинскаго полка, недавно отличившійся. «Здѣсь, ваше императорское величество» — раздался надъ головою государя громкій голосъ Забуги, взобравшагося въ одномъ бѣльѣ на дерево, чтобы лучше видѣть царя. Государь велѣлъ ему слѣзть. Когда тотъ почти кубаремъ свалился на землю и сталъ во фронтъ, государь поцѣловалъ его въ голову, сказавши: «Передай это всѣмъ твоимъ товарищамъ за ихъ доблестиую службу». Капитанъ генеральнаго штаба Филипсонъ, потомъ прославившійся на Кавказѣ генералъ, свидѣтель этого, писалъ: «Вся эта сцена, искренняя и неподготовленная, произвела на войско гораздо болѣе глубокое впечатлѣніе, чѣмъ краснорѣчивая рѣчь...»

Въ 1853 г. умеръ знаменитый трагикъ Каратыгинъ. Государь, лично знавшій многихъ артистовъ, въ воспоминаніяхъ которыхъ трогательныя строки посвящаются ему, сразу прислалъ супругѣ его выраженія глубокаго сожалѣнія. Братъ его разсказываетъ о /с. 173/ встрѣчѣ черезъ нѣсколько дней съ государемъ на Большой Морской улицѣ. Государь, подозвавъ его, выразилъ соболѣзнованіе, распросилъ о кончинѣ. «Жаль, душевно жаль. Скорблю о немъ не только какъ о прекрасномъ артистѣ, но и какъ человѣкѣ... Это невозвратимая потеря для искусства». Мои слезы были отвѣтомъ на эти великодушныя слова обожаемаго мною монарха».

Государь, рисовавшій акварели, очень покровительствовалъ художникамъ, помогалъ многимъ учиться въ Римѣ, гдѣ, въ бытность свою тамъ, посѣтилъ ихъ мастерскую. Помогъ онъ развиться таланту Айвазовскаго. Художникъ-живописецъ, армянинъ Моисей Меликовъ, писалъ въ своихъ «Запискахъ»: «Отрадно мнѣ, старику, воскрешать въ памяти давно минувшую эпоху, когда императоръ Николай I, величайшій любитель и знатокъ изящныхъ искусствъ, неоднократно посѣщалъ Академію художествъ, поощряя каждый талантъ. Государь самъ замѣчательно чертилъ перомъ сцены изъ военной жизни... И какъ блистательно двинулась у насъ тогда батальная живопись подъ руководствомъ извѣстнаго профессора Заурвейнэ...» Государь поощрилъ Глинку. Его время считается золотымъ вѣкомъ отечественной лнтературы. (Рус. Арх. 1896).



Въ началѣ весны 1835 г. государь прибылъ въ Москву, съ императрицей и маленькими великими кназьями Николаемъ и Михаиломъ, которые вызывали восхищеніе народа, особенно тѣмъ, что выѣзжали одѣтые въ національные костюмы. Въ Москвѣ устроена была съ большимъ вкусомъ и изяществомъ въ Дворянскомъ собраніи выставка мануфактурныхъ и фабричныхъ издѣлій. Императорская Фамилія нѣсколько разъ посѣщала ее. Государь, благодаря фабрикантовъ, указалъ, что, для дальнѣйшаго развитія производства, необходимо «и правительству и фабрикантамъ обратить свое вниманіе на такой предметъ, при отсутствіи котораго самыя фабрики скорѣе будутъ зломъ, нежели благомъ. Это — продолжалъ онъ — попеченіе о рабочихъ, которые, ежегодно возрастая числомъ, требуютъ дѣятельнаго и отеческаго надзора за ихъ нравственностію, безъ чего масса людей постепенно будетъ портиться и обратится наконецъ въ сословіе столько же несчастное, сколь опасное дла самихъ хозяевъ. Въ заключеніе онъ сослался на примѣръ двухъ фабрикантовъ, находившихся тутъ же въ числѣ прочихъ и особенно отличавшихся обращеніемъ своимъ съ рабочими, прибавивъ, что велитъ доносить себѣ о всѣхъ тѣхъ, которые послѣдуютъ этому примѣру, чтобы имѣть удовольствіе явить имъ за то знаки своего благоволенія.

Позднѣе въ Зимній дворецъ приглашены были, въ связи съ этой выставкой, восемь наиболѣе крупныхъ заводчиковъ. Сохра/с. 174/нилось трогательное описаніе московскимъ суконнымъ фабрикантомъ Рыбниковымъ ихъ обѣда за однимъ столомъ съ Царской Семьей и непосредственной бесѣды государя съ ними о важности развитія торговли и отечественной текстильной промышленности. «Какъ скоро стали подавать хлѣбенное (мучное печенье) — пишетъ Рыбниковъ — государь всталъ съ Семьею и произнесъ: «Здоровье московскихъ фабрикантовъ и всей мануфактурной промышленности». «Послѣ обѣда государыня бесѣдовала съ гостями объ издѣліяхъ, видѣнныхъ ею на выставкѣ, и, указавъ на свое бѣлое шелковое платье, сказала фабриканту Кондрашеву: «Это ваша матерія».

Въ 1837 г. государь былъ въ Бобруйскѣ. Съ возмущеніемъ онъ говорилъ графу Бенкендорфу: «Госпиталь меня взбѣсилъ. Представьте себѣ, что чиновники заняли для себя лучшую часть зданія, и то, что предназначалось для больныхъ, обращено въ залы смотрителя и докторовъ. За то я коменданта посадилъ на гаупвахту, смотрителя отрѣшилъ отъ должности и всѣхъ отдѣлалъ по своему».

Государь писалъ 3 января 1838 г. Паскевичу о пожарѣ Зимняго дворца и о томъ, что съ помощью гвардіи удалось отстоять Эрмитажъ: «...Жаль старика, хорошъ былъ, но подобныя потери можно исправить и съ помощью Божіей надѣюсь къ будущему году возобновить не хуже прошедшаго, и надѣюсь безъ большихъ издержекъ. Усердіе общее и трогательное. Одно здѣшнее дворянство на другой день мнѣ представило 12 милліоновъ, тоже купечество и даже бѣдные люди. Эти чувства мнѣ дороже Зимняго дворца; разумѣется, однако, что я ничего не принялъ и не приму. У Русскаго Царя довольно и своего; но память этого подвига для меня новое и драгоцѣнное добро». Въ «Русскомъ Архивѣ» (1878 г.) описано какъ послѣ пожара Зимняго дворца уполномоченные Московскаго и Петербургскаго гостиныхъ дворовъ обратились къ государю: «Просимъ у тебя милости, дозволь выстроить Тебѣ домъ». Императоръ отвѣтилъ имъ. «Спасибо, отъ души благодарю васъ. Богъ дастъ, я самъ смогу это сдѣлать, но передайте, что вы меня порадовали, я этого не забуду». Графъ В. А. Перовскій, отвѣчая въ Москву Булгакову, извѣщавшему его о пожарѣ, писалъ: «Есть и утѣшительная сторона въ этомъ несчастномъ событіи: оно послужило поводомъ къ такимъ проявленіямъ, которымъ душа радуется...»

Когда Зимній дворецъ отстраивался, государь, осматривая работы, усмотрѣлъ, что для скорѣйшей просушки стѣнъ поставлены громадныя печи. Рабочіе болѣли, изнемогая отъ страшной жары. Возмущенный этимъ государь сказалъ: «Жизнь каждаго изъ моихъ подданныхъ мнѣ дорога, потому что я считаю себя отцомъ /с. 175/ всѣхъ. Приказываю побольше заботиться о здоровьѣ рабочихъ. Лучше десять лѣтъ дожидаться возобновленія дворца, чѣмъ знатъ, что оно куплено цѣною жизни этихъ молодцовъ».

Какъ въ столицахъ, такъ и въ другихъ мѣстахъ государства, которое онъ постоянно объѣзжалъ, государь осматривалъ казенныя, общественныя учрежденія, казармы. Появляясь внезапно и часто съ чернаго хода, онъ забирался въ самыя закоулки, подымалъ тюфяки, провѣрялъ чистоту бѣлья солдатъ и учащихся.

Князь Паскевичъ получилъ въ августѣ 1836 г. письмо отъ государя изъ Чембара, уѣзднаго городка Пензенской губерніи: «Ты уже узналъ, любимый мною отецъ-командиръ, о причинѣ, лишающей меня возможности исполнить, къ крайнему моему сожалѣнію, мою поѣздку къ тебѣ» — писалъ государь князю Паскевичу. «Полагая, что ты вѣрно будешь безпокоиться о моемъ положеніи, спѣшу тебя увѣрить, что переломъ ключицы мнѣ никакой боли не производитъ; мучаетъ лишь одна тугая перевязка, но и къ ней начинаю привыкать; впрочемъ, ни лихорадки, ни другихъ какихъ-либо послѣдствій отъ нашей кувыркколегіи во мнѣ не осталось, и такъ себя чувствую здоровымъ, что могъ бы сейчасъ ѣхать далѣе, еслибы на бѣду мою не поступилъ въ команду къ Арендту, который толкуетъ, что надо остаться на покоѣ для совершеннаго срощенія кости, которое дорóгою могло бы разстроиться. Сверхъ того, лишенный способа сѣсть на лошадь, не было бы возможности явиться передъ войсками какъ слѣдуетъ и присутствовать при маневрахъ...»

Произошло слѣдующее. Подъѣзжая 26 августа 1836 г. къ Чембару, Пензенской губерніи, коляска на крутомъ спускѣ раскатилась и произошла катастрофа. Случилось это въ часъ по полуночи. Кучеръ Колчинъ и сидѣвшій на козлахъ камердинеръ Малышевъ, свалившись, лежали безъ чувствъ. Государя придавила коляска. Графъ Бенкендорфъ пишетъ, что съ тяжелыми усиліями освободилъ царя отъ коляски, откидной верхъ которой былъ поднятъ, что «спасло намъ жизнь». Онъ закричалъ государю: «Выходите». На это послышался отвѣтъ: «Это легко сказать, но я не могу подняться, чувствую, что плечо треснуло». Поднявшись императоръ почувствовалъ себя дурно. Бенкендорфъ поилъ его хересомъ. Онъ пишетъ далѣе: «Видя передо мною сидящаго на голой землѣ, съ переломленнымъ плечомъ, могущественнаго владыку шестой части вселенной, которому свѣтилъ старый инвалидъ, и, кромѣ меня, никто не прислуживалъ, я былъ невольно пораженъ этою наглядною картиною суеты и ничтожества земнаго величества. Государю пришла таже мысль, и мы разговорились объ этомъ съ тѣмъ религіознымъ чувствомъ, которое невольно внушала подобная минута». Они прошли пѣшкомъ въ /с. 176/ уѣздное училище. Государь написалъ сразу императрицѣ письмо на четырехъ страницахъ въ юмористическомъ тонѣ. И только тогда сказалъ врачу Арендту: «Ну, теперь твоя очередь, вотъ тебѣ моя рука: займись ею». Обнаруженъ былъ переломъ ключицы. Государь прожилъ въ Чембарѣ двѣ недѣли. Передъ отъѣздомъ онъ пожелалъ видѣть уѣздное чиновничество. Волновавшіеся все то время чиновники перепугались еще больше, опасаясь, что къ царю поступили жалобы на нихъ. Когда Государь вышелъ, то сразу же сказалъ: «А я васъ знаю!» Это повергло ихъ въ еще большее смущеніе. Оказалось потомъ, что посмотрѣвъ на нихъ — въ мундирахъ, при шпагахъ и прочемъ, — императоръ вспомнилъ видѣнное имъ недавно въ Петербургѣ представленіе «Ревизора». Передъ отъѣздомъ государь вызвалъ къ себѣ служить благодарственный и напутственный молебенъ приходскаго священника съ дьячкомъ, и, вмѣстѣ съ послѣднимъ, пѣлъ чистымъ и пріятнымъ басомъ.

Государь еще ранѣе — 16 октября 1834 г. — писалъ Паскевичу изъ Москвы: «Своей поѣздкой въ Ярославль, Кострому и Нижній я восхищенъ. Что за край. Что за добрый, прелестный народъ! Меня замучили пріемами. Край процвѣтаетъ, вездѣ видна дѣятельность, улучшеніе, богатство, ни единой жалобы, вездѣ одна благодарность, такъ что мнѣ, вѣрному слугѣ Россіи, такая была отрада».

Въ одномъ изъ описаній пребыванія государя въ Ярославлѣ упоминается, что купечество поднесло царю хлѣбъ-соль и громадную стерлядь. «Шекснинская?» — освѣдомился государь, обращаясь къ городскому головѣ Оловянникову. «Никакъ нѣтъ-съ, Ваше императорское величество. Тутошняго улова. Кушай въ здоровье, Батюшка, Царь-Надежа». «Спасибо. Одному мнѣ не съѣсть», — улыбнулся государь. «Хочу императрицу угостить. Можно? Не уснутъ дорогой?» «Поди, чай, можно», — добродушно подтвердилъ Оловянниковъ. Государь снова улыбнулся.

Въ Даниловскомъ уѣздѣ, земскій исправникъ добродушный, тучный Пазухинъ опасался, что лошади проѣзжавшаго государя могутъ испугаться. Поэтому онъ отдѣлилъ крестьянъ и крестьянокъ канатомъ отъ дороги и запретилъ кричать ура. При проѣздѣ царя раздалось робкое ура. Государь замѣтилъ канатъ. Подозвалъ исправника. Тотъ отрапортовалъ, что во ввѣренномъ ему Даниловскомъ уѣздѣ все обстоитъ благополучно. «Врешь», раздался голосъ царя. «Какъ ты смѣлъ отдѣлить государя отъ его народа своимъ дурацкимъ канатомъ. И не по твоему ли распоряженію здѣсь меня тихо встрѣчали?» «Точно такъ, Ваше императорское величество. Я персонально запретилъ громогласное «ура», дабы не испугать коней Вашего Величества». «Ты, я вижу, /с. 177/ очень толстъ и очень простъ», усмѣхнулся императоръ. «Ну, ребята, прочь этотъ канатъ. Здорово!»

«Ура, ура, ура», загремѣла, всякую стройность потерявшая, ликующая толпа сотнями голосовъ. «Будь здравъ, Царь Батюшка, съ Матушкой Царицей и съ Дѣточками». «Спасибо, будьте и вы здоровы». «Ура!» — Народному восторгу не было границъ. Мужики сбросили полушубки и армяки, а бабы платки съ головъ, чтобы устлать ими царскій путь. Нѣкоторымъ и удалось это сдѣлать. Но государь, улыбаясь, благосклонно приказалъ: «Одѣньтесь, холодно». Исправника онъ велѣлъ посадить подъ арестъ.



Описывая подробно въ письмѣ къ Паскевичу изъ Ново-Черкасска отъ 21 октября 1837 г. свое пребываніе на Кавказѣ, государь пишетъ далѣе: «Общая зараза своекорыстія, что всего страшнѣе, достигла и военную часть до невѣроятной степени, даже до того, что я вынужденъ былъ сдѣлать неслыханный примѣръ на собственномъ моемъ флигель-адъютантѣ. Мерзавецъ сей, командиръ Эриванскаго полка князь Дадіанъ, обратилъ полкъ себѣ въ аренду и столь нагло, что публично держалъ стада верблюдовъ, свиней, пчельни, винокуренный заводъ, на 60 т. пудовъ сѣна захваченный у жителей сѣнокосъ, употребляя на все солдатъ; въ полку при внезапномъ осмотрѣ найдено 534 рекрута, съ прибытія въ полкъ неодѣтыхъ, необутыхъ, частію босыхъ, которые всѣ были у него въ работѣ, то есть ужасъ! За то я показалъ, какъ за неслыханныя мерзости неслыханно и взыскиваю. При полномъ разводѣ, объявя его вину, велѣлъ военному губернатору снять съ него флигель-адъютантскій аксельбантъ, арестовать и съ фельдъегеремъ отправить въ Бобруйскъ для преданія суду, даромъ что женатъ на дочери бѣднаго Розена; сына же его, храбраго и добраго малаго взялъ себѣ въ адъютанты».

Излагая тоже событіе въ письмѣ къ графу Бенкендорфу, государь говорилъ: «...Не могу не сказать вамъ, что стоило моему сердцу такая строгость и какъ она меня разстроила, но въ надеждѣ, поражая виновнѣйшаго изъ всѣхъ, собственнаго моего флигель-адъютанта и зятя главноуправляющаго, спасти прочихъ полковыхъ командиров, болѣе или менѣе причастныхъ къ подобнымъ же злоупотребленіямъ, я утѣшался тѣмъ, что исполнилъ святой свой долгъ... Здѣсь, то есть въ Петербургѣ — это было бы самовластіемъ безполезнымъ и предосудительнымъ; но въ Азіи, удаленной огромнымъ разстояніемъ отъ моего надзора, при первомъ моемъ появленіи передъ Закавказской моей арміей, необходимъ былъ громовой ударъ, чтобы всѣхъ устрашить и, вмѣстѣ съ тѣмъ, доказать храбрымъ моимъ солдатамъ, что я умѣю за нихъ заступаться. Впрочемъ, я вполнѣ чувствовалъ весь /с. 178/ ужасъ этой сцены и, чтобы смягчить то, что было въ ней жестокаго для Розена, тутъ же подозвалъ сына его, преображенскаго поручика, награжденнаго георгіевскимъ крестомъ за Варшавскій штурмъ, и назначилъ его моимъ флигель-адьютантомъ на мѣсто недостойнаго его шурина».

Въ томъ же письмѣ къ Паскевичу императоръ одобряетъ Розена, какъ администратора, но отмѣчаетъ слабый его характеръ. Хвалитъ онъ генерала Вельяминова, отмѣчая, однако, его лѣнь.

Письмо заканчивалось такъ: «За симъ, мой отецъ-командиръ, все тебѣ высказалъ. Да забылъ было сказать, что, выѣзжая изъ самаго Тифлиса, на первомъ спускѣ, Богъ насъ спасъ отъ явной смерти. Лошади понесли на крутомъ поворотѣ вправо, и мы бы непремѣнно полетѣли въ пропасть, куда уносныя лошади и правыя коренныя и пристяжная упали черезъ парапетъ, если бы Божія рука не остановила заднихъ колесъ у самаго парапета. Переднія колеса на него уже съѣхали, но лошади, упавъ повисли совершенно на воздухѣ за одну шею, хомутами на дышлѣ, сломали его, и тѣмъ мы легко опрокинулись налѣво съ малымъ ушибомъ. Признаюсь, думалъ я, что конецъ мнѣ; ибо мы имѣли время обозрѣть опасность и разглядѣть, что намъ не было никакого спасенія, какъ въ Промыслѣ милосерднаго Бога, что и сбылось. Ибо «Живый въ помощи Вышняго, въ кровѣ Бога небеснаго водворится». Такъ я думалъ, думаю и буду думать. Прости мнѣ невольно длинное письмо; съ Тобою невольно разговоришься».

Императоръ считалъ неправильной политику тамошняго начальства въ отношеніи горцевъ, какъ это видно изъ его тогдашняго письма къ графу Бенкендорфу: «Вмѣсто того, чтобы покровительствовать, оно только утѣсняло и раздражало; словомъ, мы сами создали горцевъ, каковы они есть, и довольно часто разбойничали не хуже ихъ. Я много толковалъ объ этомъ съ Вельяминовымъ, стараясь внушить ему, что хочу не побѣдъ, а спокойствія; и что и для личной его славы и для интересовъ Россіи надо стараться приголубить горцевъ и привязать ихъ русской державѣ... Я самъ написалъ тутъ же Вельяминову новую инструкцію и приказалъ учредить въ разныхъ мѣстахъ школы для дѣтей горцевъ, какъ вѣрнѣйшее средство къ ихъ обрусенію и къ смягченію ихъ нравовъ».



Особою любовью царя пользовались дѣти. Въ сколькихъ воспоминаніяхъ, тогда учившихся отроковъ и юношей, высказана горячая любовь къ государю. Для примѣра его обращенія съ кадетами приводимъ нѣсколько строкъ изъ воспоминанія питомца Брестскаго корпуса, который государь посѣтилъ въ 1853 г. «Послѣ смотра онъ приказалъ намъ составить ружья въ юшки и /с. 179/ началъ тутъ же на плацу играть съ нами въ чехарду, въ перегонки, позволялъ шалить съ собою, хватать себя за фалды мундира». Государю было тогда 57 лѣтъ. О. Еленскій, описывавшій это посѣщеніе государя, добавляетъ: «...Я очень хорошо все это помню, такъ какъ игры эти кончились для меня довольно печально. Бѣгая вмѣстѣ съ другими, я за что-то зацѣпился и упалъ, и при паденіи сломалъ себѣ большой палецъ правой ноги. Меня снесли въ больницу, и не прошло 10-ти минутъ, какъ туда прибылъ государь и присутствовалъ во все время, пока лейбъ-медикъ Ерохинъ дѣлалъ перевязку». («Рус. Ст.» 1895).

По усмиреніи польскаго мятежа закрытъ былъ кадетскій корпусъ въ Калишѣ и его воспитанники, поляки, были размѣщены по другимъ корпусамъ; часть изъ нихъ назначены были въ первый кадетскій корпусъ. Передъ ихъ прибытіемъ туда, пріѣхалъ въ корпусъ государь, объявившій кадетамъ: «Къ вамъ въ товарищи прибудутъ кадеты бывшаго Калишскаго корпуса. Боже васъ сохрани, — продолжилъ онъ, пригрозивъ пальцемъ, — если кто-нибудь изъ васъ позволитъ себѣ назвать ихъ бунтовщиками! Боже васъ сохрани!» — сказалъ онъ своимъ звучнымъ голосомъ. Позднѣе государь узналъ, что кадеты выполнили точно его приказаніе, и благодарилъ ихъ за это.

Въ 1838 г. государь посѣтилъ Пажескій корпусъ. На доскѣ мѣломъ были записаны отличные и допустившіе погрѣшности. Подозвавъ первыхъ, государь сказалъ: «Будьте увѣрены, что я и впредь вашихъ именъ не забуду». Потомъ дошла очередь до провинившихся. Пожуривъ ихъ отечески, царь вдругъ взялъ губку и стеръ имена ихъ съ черной доски. «На этотъ разъ я отношу ваши шалости къ легкомыслію», сказалъ онъ, «и, въ надеждѣ, что впредь будете лучше. Всю вину беру на себя; но помните, что теперь я за васъ отвѣчаю и не выдайте меня». («Рус. Ст.» 1899).

Иностранцы, бывавшіе въ Петербургѣ 1 января, поражались, что въ этотъ день въ послѣобѣденное время доступъ въ Зимній дворецъ имѣло все населеніе столицы. Въ огромныхъ залахъ разставлялись столы съ разнообразными блюдами и каждый могъ угощаться вдоволь. Державный Хозяинъ съ Семьей обходилъ залы, смѣшиваясь со своими гостями, число которыхъ превышало 20.000. 4 января 1832 г. государь извѣщалъ Паскевича, что было 22.364 человѣка и въ отмѣнномъ благочиніи.

Однажды въ весеннюю распутицу императоръ Николай I ѣхалъ по Невскому и замѣтилъ, что лица, кланявшіися ему, улыбались. «Не забрызгало ли меня грязью?» — спросилъ онъ кучера. Кучеръ обернулся и увидѣлъ, что за царскими санями прицѣпилась дѣвчонка лѣтъ десяти, въ изношенномъ старенькомъ платьѣ, мокрая и грязная. Когда Николай Павловичъ самъ повер/с. 180/нулся къ дѣвочкѣ, она, не робѣя, сказала: «Дяденька не сердись... Видишь, какая мокрота, а я и такъ вся измокла». Императоръ приказалъ остановиться, посадилъ ее рядомъ съ собою и отвѣтилъ: «Если я тебѣ дяденька, такъ слѣдуетъ тебѣ и тетеньку показать. Въ Зимній дворецъ!» — приказалъ онъ кучеру. Во дворцѣ Государь ее привелъ къ императрицѣ Александрѣ Ѳеодоровнѣ и сказалъ: «Вотъ тебѣ еще новая родственница». Государыня обласкала бѣдную дѣвочку. Узнавъ, что она круглая сирота, помѣстила ее въ домѣ трудолюбія и положила на ея имя въ опекунскій совѣтъ 600 рублей на приданое.



Когда изучаешь личность императора Николая I, то болѣе всего поражаетъ его простая и безграничная вѣра, полное подчиненіе волѣ Божіей, соединенныя съ истовою церковностью.

Замѣчательно и то, что это величайшее въ нашей земной жизни благо, которымъ обладалъ государь пріобрѣтено было имъ самимъ, внѣ воспитанія, въ которомъ, по его же признанію, религіознымъ запросамъ не придавалось значенія и все ограничивалось требованіемъ знанія нѣсколькихъ молитвъ.

Вотъ, что онъ писалъ о днѣ 14 декабря. Имъ отданы были главныя распоряженія. «Оставшись одинъ, я спросилъ себя, что мнѣ дѣлать? и, перекрестясь, отдался въ руки Божіи и рѣшилъ самъ идти, гдѣ опасность угрожала». Признавался онъ потомъ, что, кромѣ этого рѣшенія, опредѣленнаго плана дѣйствій у него тогда не было.

Упоминалось происшедшее въ Чембарѣ. Первыя слова, сказанныя государемъ Бенкендорфу, послѣ краткаго обморока, были: «Я чувствую, что у меня переломлено плечо; это хорошо: значитъ Богъ вразумляетъ меня, что не надо дѣлать никакихъ плановъ, не испросивъ Его помощи».

Бенкендорфъ пишетъ, что въ 1833 г., послѣ усмиренія польскаго возстанія, получены были свѣдѣнія о готовившемся на государя покушеніи поляковъ въ окрестностяхъ Риги и Динабурга. «Но — пишетъ Бенкендорфъ — съ императоромъ Николаемъ не могло быть рѣчи о какихъ-либо мѣрахъ предосторожности; онѣ были чужды его свойствамъ и тому безпредѣльному упованію, которое онъ полагалъ на Провидѣніе: «Богъ — мой стражъ», — говорилъ государь въ подобныхъ случаяхъ: «и если я уже не нуженъ болѣе для Россіи, то Онъ возьметъ меня къ Себѣ».

Въ іюнѣ 1838 г. государь писалъ въ Германію императрицѣ Александрѣ Ѳеодоровнѣ о своей бесѣдѣ съ ихъ дочерью Маріей касательно Наслѣдника Цесаревича Александра Николаевича: «Мы говорили также о Сашѣ, и она, какъ и я, говоритъ, что онъ часто обнаруживаетъ большую слабость характера и легко даетъ себя увлечь. Я все время надѣюсь, что это пройдетъ съ возра/с. 181/стомъ, такъ какъ основы его характера настолько хороши, что съ этой стороны можно ожидать многаго: безъ этого онъ пропалъ: ибо его работа будетъ не легче моей, а что меня спасаетъ? — Конечно, не умѣнье, я простой человѣкъ, — но надежда на Бога и твердая воля дѣйствовать, вотъ все».

Въ день 25-лѣтія его царствованія государю представленъ былъ юбилейный отчетъ всѣхъ министровъ. Императоръ былъ тронутъ. Видя его умиленіе, одна изъ дочерей, подошла тихонько къ нему изъ-за спины, обняла его шею рукой. «Ты счастливъ теперь, ты доволенъ собою» — спросила она. — «Собою?» — отвѣтилъ ей государь и, показавъ рукой на небо, прибавилъ: «Я былинка».

Елена Юрьевна Хвощинская, описывая свою двоюродную бабушку Татьяну Борисовну Потемкину, извѣстную своимъ благочестіемъ и широкой благотворительностью, пишетъ: «Императоръ Николай I очень любилъ бабушку, называлъ ее "моя игуменья", и никогда не отказывалъ въ ея просьбахъ. Татьяна Борисовна разсказывала мнѣ, что ѣхала къ государю съ такой покойной душой, съ такой увѣренностью, что въ его благородной душѣ и ясномъ пониманіи дѣлъ, всегда найдетъ отголосокъ и просьба ея не останется безъ исполненія. Она очень любила императора и съ такимъ восторгомъ говорила мнѣ объ его благородствѣ и свѣтломъ умѣ, но грустила о томъ, что многіе его не понимали и судили совершенно ошибочно. Твердость его характера не мѣшала ему имѣть замѣчательно доброе и нѣжное сердце».

Профессоръ М. П. Погодинъ записку свою «Царское время», которое имъ считается «дороже всего на свѣтѣ», начинаетъ такъ: «Въ "Военномъ Сборникѣ" печатаются наилюбопытнѣйшія черты изъ жизни и царствованія императора Николая I по вступленіи на престолъ. "Ежедневно", сказано тамъ, "Императоръ работалъ по два и по три часа съ министрами и, кромѣ того имѣлъ частыя совѣщанія съ каждымъ изъ нихъ отдѣльно. Засѣданія совѣта министровъ оканчивались часто позднимъ вечеромъ. Когда они угрожали протянуться до ночи, дверь въ кабинетъ Императора тихонько отворялась и прежде чѣмъ Государь, покраснѣвшіе глаза котораго, блѣдность и исхудалость лица свидѣтельствовали объ утомленіи, успѣвалъ сдѣлать нетерпѣливое выраженіе, Императрица ласково упрекала его въ чрезмѣрныхъ трудахъ и, обращаясь къ министрамъ, говорила любезно — "Господа, соблаговолите дать немного отдыха моему мужу, и пожалуйте пить съ нами чай..." Императрица Марія Ѳеодоровна, видя его работающимъ до изнуренія силъ, сказала однажды: "Поберегите себя, Государь! Вамъ предстоитъ продолжительное царствованіе, а вы хотите предпринимать все разомъ, какъ будто намѣрены зани/с. 182/мать престолъ лишь короткое время... Монархъ не въ правѣ не дорожить своею жизнью подъ предлогомъ исполненія своихъ обязанностей". Эти августѣйшія слова, теперь оглашенныя, даютъ мнѣ право напечатать записку мою, совершенно имъ соотвѣтственную, написанную много лѣтъ назадъ».

Фрейлина цесаревны Маріи Александровны, А. Ѳ. Тютчева, вышедшая замужъ за славянофила И. С. Аксакова, политически не сочувствовавшая императору Николаю I, жившая въ то время во дворцѣ, дала такой отзывъ о немъ въ своихъ воспоминаніяхъ: «Былъ глубоко и религіозно убѣжденъ въ томъ, что всю жизнь свою онъ посвящаетъ благу родины, который проводилъ за работой 18 часовъ въ сутки изъ 24-хъ, трудился до поздней ночи, вставалъ на зарѣ, спалъ на твердомъ ложѣ, ѣлъ съ величайшимъ воздержаніемъ, ничѣмъ не жертвовалъ ради удовольствія и всѣмъ ради долга, и принималъ на себя болѣе труда и заботъ, чѣмъ послѣдній поденщикъ изъ его подданныхъ».



Императора Николая давно заботилъ вопросъ о Святыхъ Мѣстахъ, въ связи съ домогательствами католиковъ. Въ 1839 г. онъ принималъ флигель-адъютанта графа А. А. Ржевускаго, посылавшагося имъ къ султану Абдулъ-Мешиду привѣтствовать его съ восшествіемъ на престолъ и къ Мегмедъ-Али египетскому требовать отозванія сына послѣдняго, дѣйствовавшаго противъ султана. Давая посланцу своему указанія, государь заговорилъ о Святыхъ Мѣстахъ. Ржевускій, выговорившій до этого въ Константинополѣ обязательство улучшить положеніе православныхъ въ Палестинѣ, высказаль мнѣніе, что многаго, въ этомъ отношеніи, можно было бы добиться у Мегмедъ-Али, при условіи поддержки его. «Къ несчастью это невозможно», возразилъ государь, «я не желалъ бы быть обязаннымъ обладанію Св. Мѣстами возстанію подданнаго противъ своего государя, ибо старый паша, въ концѣ концовъ, подданный султана, и подданный, которому послѣдній имѣетъ право отрубить голову... Конечно, охрана Св. Мѣстъ должна была бы намъ принадлежать безраздѣльно, или, по крайней мѣрѣ, мы должны были бы имѣть тамъ больше и болѣе широкія права, чѣмъ латиняне. Это покровительство христіанамъ французами смѣшно. Въ Турціи, какъ и въ Сиріи, больше православныхъ, чѣмъ католиковъ, и наслѣдіе. восточныхъ императоровъ не принадлежитъ французамъ».

Императоръ Наполеонъ III, искавшій поддержку въ разныхъ кругахъ, въ томъ числѣ и католическихъ, сталъ настаивать передъ султаномъ на расширеніи правъ католиковъ въ Св. Мѣстахъ. Послѣдніе получили ключи отъ храма Воскресенія Христова, принадлежавшіе ранѣе православнымъ грекамъ. Императоръ Нико/с. 183/лай I, основываясь на Кучукъ-Кайнарджійскомъ договорѣ 1774 года, потребовалъ отъ Турціи обезпеченія особымъ договоромъ привиллегій греческаго православнаго духовенства въ Св. Мѣстахъ и правъ православныхъ подданныхъ султана. Когда въ 1853 году Турція въ этомъ отказала, то русскими войсками заняты были подчиненныя Портѣ Молдавія и Валахія, «въ залогъ, доколѣ Турція не удовлетворитъ справедливымъ требованіямъ Россіи». Султанъ обратился съ протестомъ къ другимъ державамъ. Представители Англіи, Франціи, Австріи и Пруссіи, собравшись въ Вѣнѣ, отправили въ Петербургъ ноту, которую государь принялъ во вниманіе. Англійскимъ посломъ въ Константинополѣ съ 1842 года былъ Стратфордъ-Редклифъ, лично ненавидѣвшій императора Николая I, не пожелавшаго видѣть его въ 1833 году посломъ въ Петербургѣ. Онъ все время велъ подкопную работу, въ данное же время предложилъ Турціи разныя измѣненія въ отвѣтной нотѣ, съ коими государь не согласился. Турція предложила Россіи въ 15-дневный срокъ очистить княжества, и когда это не послѣдовало, объявила 4 октября 1853 года войну Россіи. 27 октября французскій и англійскій флоты вошли въ Босфоръ.

18 ноября вице-адмиралъ П. С. Нахимовъ, подкрѣпленный эскадрой контръ-адмирала Новосильцева разгромилъ турецкій флотъ въ Синопской гавани. 22 декабря англо-французскій флотъ, безъ объявленія войны, вступилъ въ Черное море. На запросъ изъ Петербурга обѣ эти державы отвѣтили, что намѣрены прикрывать своимъ флотомъ турецкія суда и прекратить свободное плаваніе русскаго флота. Императоръ Наполеонъ написалъ государю рѣзкое письмо, полное упрековъ и требованій, велѣвъ напечатать его въ газетахъ ранѣе, чѣмъ оно пришло въ Петербургъ. Государь въ отвѣтномъ письмѣ высказался такъ: «Когда ваше величество, не довольствуясь быть зрителемъ, или даже посредникомъ, пожелали быть вооруженнымъ пособникомъ враговъ моихъ, тогда было бы прямѣе и достойнѣе васъ предварить меня о томъ откровенно, объявивъ мнѣ войну. Я не отступаю ни передъ какою угрозою. Довѣряю Богу и моему праву, и Россія, ручаюсь въ томъ, явится въ 1854 году такою же, какою была въ 1812 году».

9 февраля Россія объявила войну Англіи и Франціи. 23 марта послѣдовало объявленіе того же этими государствами, войну вызвавшихъ, но желавшихъ, чтобы вызовъ исходилъ не отъ нихъ. 26 января 1855 года войну Россіи объявило королевство Сардинія.

Предательскимъ оказалось поведеніе Австріи, императору которой государь такъ довѣрялъ. Онъ ожидалъ въ острое время переговоровъ давленія Австріи и Пруссіи на султана. Позднѣе царь расчитывалъ на ихъ благожелательный нейтралитетъ. Въ Вѣнѣ же камень уже вытаскивался изъ-за пазухи. Князю А. Ѳ. Ор/с. 184/лову, посланному туда въ началѣ 1854 года, осмѣлились задать вопросъ — сможетъ ли государь дать обѣщаніе не интересоваться впредь судьбой славянъ. Рѣшительный отрицательный отвѣтъ государя повлекъ за собой открытіе Австріей своихъ картъ. Австрійскій государственный дѣятель, князь Шварценбергъ, высказался какъ-то: «Австрія удивитъ міръ своею неблагодарностью». Такъ и случилось. Государь, начавшій убѣждаться въ подготовляемой Австріей измѣнѣ, писалъ 4/16 января 1854 года императору Францу-Іосифу: «Позволишь ли ты себѣ, апостольскій императоръ, интересы турокъ сдѣлать своими? Допуститъ ли это твоя совѣсть? Произойди это, Россія одна подъ сѣнью святого Креста пойдетъ къ своему святому назначенію. Если же ты будешь поддерживать дѣло турокъ и пойдешь противъ меня подъ знакомъ полумѣсяца, то это приведетъ къ отцеубійственной войнѣ...» Государь укорилъ его въ этомъ письмѣ, сказавъ,что его славный дѣдъ (имп. Францъ I) такъ не поступилъ бы. Тѣ же мысли, съ напоминаніемъ о томъ, какъ недавно еще Россія, жертвуя кровію своихъ сыновъ, спасала его отъ взбунтовавшихся подданныхъ, излагалъ государь въ письмѣ къ Францу-Іосифу отъ 17 февраля / 1 марта 1854 года.

Прусскій король Фридрихъ-Вильгельмъ IV, братъ императрицы Александры Ѳеодоровны, нѣкоторое время колебался, 20 же апрѣля 1854 года Пруссія заключила въ Вѣнѣ договоръ съ Австріей и обѣ державы потребовали очищенія Россіей Молдавіи и Валахіи. Княжества были очищены и заняты турецкими и австрійскими войсками. 2 декабря 1854 года Австрія заключила союзъ съ Англіей и Франціей.

Сильный англо-французскій флотъ угрожалъ русскимъ городамъ на всѣхъ моряхъ. Опасность грозила Петербургу и всему балтійскому побережью, Архангельску, Севастополю, Одессѣ, кавказскому побережью, Владивостоку, Петропавловску-на-Камчаткѣ. Измѣна Австріи и колебанія Пруссіи заставляли держать главныя силы на западной границѣ. Въ Крымъ возможно было отправлять лишь частичныя подкрѣпленія.

Государь тяжело переживалъ вооруженныя выступленія Англіи и Франціи и измѣну тѣхъ, кого считалъ друзьями. Всѣ свои силы онъ отдавалъ борьбѣ съ врагами. Извѣстные историки признаютъ правильность совѣтовъ и приказаній, которые онъ давалъ фельдмаршалу Паскевичу, адмиралу Меншикову, генералу князю Горчакову и другимъ. Историкъ-публицистъ П. Бартеневъ, отмѣчая большое знаніе государемъ инженернаго дѣла, пишетъ: «Слышно, что даже знаменитые редуты, давшіе возможность Севастополю такъ долго сопротивляться, возведены не только по его указаніямъ, но и по его собственнымъ чертежамъ».

/с. 185/ Въ біографическомъ очеркѣ Н. Шильдера: «Графъ Эдуардъ Ивановичъ Тотлебенъ. Его жизнь и дѣятельность» (СПБ. 1885) приведены нѣкоторыя письма императора Николая I, писанныя во время Восточной войны.

Государю, котораго Шильдеръ именуетъ творцомъ самостоятельнаго развитія русскаго Инженернаго корпуса, пришлось ближе познакомиться съ Тотлебеномъ, тогда капитаномъ, лѣтомъ 1853 г. въ лагерѣ подъ Петергофомъ. Тотлебенъ руководилъ тамъ практическими работами. Государь нерѣдко посѣщалъ лагерь своихъ гвардейскихъ саперъ и слѣдилъ за ходомъ занятій. Однажды онъ давалъ указанія какимъ образомъ нужно продолжать занятіе атакованнаго наружнаго укрѣпленія крѣпостного фронта. Тотлебенъ, не смущаясь, не согласился съ высказаннымъ имъ и объяснилъ какъ онъ намѣренъ рѣшить разсматриваемый вопросъ. Присутствовавшіе были поражены его смѣлостью, государь же внимательно выслушалъ его и согласился съ нимъ.

Послѣ снятія русскими войсками осады Силистріи, государь предугадалъ гдѣ противники нанесутъ ударъ. 27 іюня / 9 іюля 1854 года онъ писалъ главнокомандующему князю Паскевичу: «Теперь въ ожиданіи будетъ ли попытка на Крымъ, спокоенъ буду, когда гроза минуетъ...». 3 іюля писалъ ему же: «Очень думаю, что попытка на Крымъ сбудется».

Паскевичъ опасался ослабленія силъ на всей западной границѣ и не соглашался на отправленіе оттуда подкрѣпленій въ Крымъ. Князь А. С. Меншиковъ, командуя войсками въ Крыму, просилъ князя М. Д. Горчакова, командовавшаго войсками на юго-западномъ фронтѣ, двинуть къ Перекопу 16 дивизію, что тотъ и исполнилъ. На донесеніе объ этомъ Горчакова, государь отвѣтилъ ему 14 іюля: «Нельзя благоразумнѣе поступить, ни распорядиться, какъ ты это сдѣлалъ. Искренно благодарю тебя». Паскевичу, высказавшему неудовольствіе распоряженіемъ Горчакова, государь отвѣтилъ: «...Сохраненіе Крыма, обезпеченіе Севастополя и флота, теперь для насъ первѣйшая важность; если будемъ такъ несчастливы, что лишимся ихъ, на долю Россіи ощущать будетъ этотъ тяжкій ударъ. Отвратить его елико можно предметъ наиважнѣйшій».

Враждебное поведеніе Австріи побудило государя двинуть къ Гродно и Бѣлостоку гвардію. 28 августа онъ извѣщалъ Паскевича о начинающемся ея выступленіи. 1/13 сентября императоръ писалъ, что когда сосредоточится гвардія, «тогда мы поговоримъ съ Австріей посерьезнѣе; пора ей дать отчетъ въ своихъ мерзостяхъ. А ты приводи все въ порядокъ, устройство и готовься къ ноябрю, ежели Богу угодно будетъ, чтобы мы разсчитались съ Австріей». Въ письмѣ отъ 2  сентября говорилось: «...Скоро на/с. 186/ступитъ время, гдѣ пора намъ будетъ требовать отчета отъ Австріи за всѣ ея коварства». 17 декабря государь писалъ Горчакову: «Коварство Австріи превзошло все, что адская іезуитская школа когда-либо изобрѣтала. Но Господь ихъ горько за это накажетъ. Будемъ ждать нашей поры».

Императоръ Николай не дожилъ до исполненія его предсказаній. Предательство Австріи въ отношеніи Россіи дало возможность Франціи разбить ее въ 1859 году и Пруссіи въ 1866 г. Россія этому не препятствовала.

Князь Имеретинскій, въ своихъ запискахъ «стараго преображенца», описываетъ прощаніе государя 6 сентября 1854 г. въ Гатчинѣ съ полкомъ, выступавшимъ въ Бѣлостокъ: «На его лицѣ свѣтлѣла улыбка, стѣсненная выраженіемъ перемогавшейся грусти. Когда императоръ началъ говорить, видно было, что избытокъ чувствъ пошатнулъ даже эту богатырскую натуру, и слезы чуть не прервали рѣчи. — «Смотрите, молодцы, служить у меня по-преображенски, и, если дойдетъ до дѣла, — слышите ли вы, — то мнѣ вамъ больше ничего не нужно говорить, какъ одни слова: помните, что вы Преображенцы. ...Господь съ вами!» Съ послѣднимъ словомъ голосъ прервался отъ слезъ. Государь перекрестилъ полкъ широкимъ крестомъ, быстро повернулъ лошадь и отъѣхалъ... Онъ плакалъ. Полкъ единодушно грянулъ «ура». Солдаты крѣпились, и у многихъ руки, мимоходомъ, шмыгали по глазу обшлагомъ». («Рус. Ст. 1884).

Фрейлина А. Ѳ. Тютчева писала въ своемъ дневникѣ во время войны: «Стоя очень близко отъ него въ церкви, я была поражена происшедшей въ немъ за послѣднее время перемѣной. Видъ у него подавленный; страданіе избороздило морщинами его лицо. Но никогда онъ не былъ такъ красивъ: надменное и жесткое выраженіе смягчилось; крайняя блѣдность, особенно выдѣляющая изумительную правильность чертъ его лица, придаетъ ему видъ античной мраморной статуи. При видѣ того съ какимъ страдальческимъ и сосредоточеннымъ видомъ онъ молился, нельзя не испытывать почтительнаго и скорбнаго сочувствія къ этой высотѣ величія и могущества, униженной и поверженной ницъ предъ Богомъ». Она же отмѣчаетъ, что когда въ Гатчину пришло извѣстіе о частичномъ успѣхѣ русскаго оружія въ Севастополѣ, императоръ «бросился на колѣни предъ образами и разрыдался».

Послѣ пораженія, послѣдовавшаго 8 сентября подъ Альмой, государь писалъ 17 сентября князю Горчакову: «Буди воля Божія; роптать не буду и покоряюсь Святой Его волѣ...» 27 сентября онъ писалъ князю Меншикову: «Благодарю всѣхъ за усердіе, скажи нашимъ молодцамъ морякамъ, что я на нихъ надѣюсь на сушѣ, какъ на морѣ. Никому не унывать, надѣяться на мило/с. 187/сердіе Божіе, помнить, что мы русскіе защищаемъ родной край и вѣру нашу, и предаться съ покорностью волѣ Божіей! Да хранитъ Тебя и насъ всѣхъ Господь; молитвы мои за васъ и за ваше правое дѣло, а душа моя и всѣ мысли съ вами!» 30 сентября государь писалъ: «...Не унывать никому повторяю я, доказать каждому, что мы тѣ же русскіе, которые отстояли Россію въ 1812 году». Французскій главнокомандующій маршалъ Сентъ-Арно, получивъ извѣстіе о затопленіи русскаго флота, воскликнулъ: «Это начало Москвы!»

Императоръ отправилъ въ Севастополь своихъ сыновей Николая и Михаила. Первый, по прибытіи въ крѣпость, обнялъ Тотлебена, сказавъ: «Государь приказалъ мнѣ васъ поцѣловать».

Государь, желая Меншикову побѣдить, писалъ 23 октября: «Мое душевное настроеніе не стану описывать, оно схоже съ горячкой. Одно меня подкрѣпляетъ, — слѣпая вѣра въ Промыслъ Всевышняго, Которому смиренно покоряюсь. Буди воля Его».

Письмо отъ 23 ноября: «Хотѣлось бы къ вамъ летѣть и дѣлить участь общую, а не здѣсь томиться безпрестанными тревогами всѣхъ родовъ». 31 октября, послѣ неудачнаго Инкерманскаго боя: «Не унывать... Скажи вновь всѣмъ, что Я ими доволенъ и благодарю за прямо русскій духъ, который, надѣюсь, никогда въ нихъ не измѣнится... Пасть съ честью, но не сдавать и не бросать».

Тотлебенъ писалъ 3 февраля 1855 года: «Если теперь наши военные инженеры не уступаютъ иностраннымъ, то мы обязаны этимъ Государю, который самъ, будучи Великимъ Княземъ, стоялъ во главѣ нашего корпуса и донынѣ сохраняетъ особенное расположеніе къ инженерному искусству. Всѣ наши занятія въ Петергофѣ, какъ оказывается теперь, принесли громадную пользу». Государь 4 февраля писалъ Меншикову: «Спасибо нашимъ молодцамъ саперамъ и минерамъ. Старый ихъ товарищъ радуется душевно ихъ успѣхамъ. Непонятно мнѣ, что французы не заложили усиленнаго горна, и не смотря на успѣхъ, надо быть осторожными...».

15 февраля 1855 года, передъ самой кончиной, императоръ Николай поручилъ Наслѣднику Цесаревичу написать князю Меншикову объ увольненіи его по болѣзненному состоянію и о назначеніи князя Горчакова (письмо это разошлось съ прошеніемъ самого Меншикова объ увольненіи).



Свящ. К. Кустодіевъ, настоятель посольской церкви въ Мадридѣ, помѣстилъ въ «Рус. Арх.» (1869), въ переводѣ, извлеченіе изъ сочиненія испанца дона Франциска Пауля Видаля «Современная исторія Оттоманской Имперіи или о Восточной войнѣ /с. 188/ со времени въѣзда князя Меншикова въ Константинополь, до разрѣшенія Турецко-Русскаго вопроса». Изданіе помѣчено 1854 годомъ, но продолжено до потопленія русскаго флота. Книга напечатана была въ то время, когда Россія прервала дипломатическія отношенія съ Испаніей, такъ какъ императоръ Николай, по смерти короля Фердинанда VII, не призналъ королевой его дочь, Изабеллу II. Авторъ считаетъ, что только Россія способна была разрѣшить Восточный вопросъ, а отнюдь не дипломаты запада.

Видаль пишетъ: «Вовсе не странно, что не умѣютъ разрѣшить этой проблемы тѣ, которые такъ часто дозволяютъ себѣ ослѣпляться безпорядочными теоріями нашихъ, такъ называемыхъ, представительныхъ правительствъ; но если мы съ нѣкоторымъ вниманіемъ и безпристрастіемъ посмотримъ на характеръ русской дипломатіи, мы тотчасъ же увидимъ громадный контрастъ, который всегда представляли съ одной стороны умѣнье московскаго правительства и съ другой парадоксы нашихъ государственныхъ людей».

«Интриги и деньги суть агенты, которые больше всего вліяютъ на духъ нашихъ правительствъ; потому-то мы всюду и видимъ такія полныя и настоящія ничтожества, за немногими исключеніями, на высшихъ мѣстахъ администраціи, въ командованіи войсками, въ направленіи дипломатическихъ предметовъ и даже на каѳедрахъ нашихъ университетовъ. Русское правительство не слѣдуетъ этимъ дурнымъ примѣрамъ: оно употребляетъ на службу всѣхъ лучшихъ людей, не обращая вниманія на ихъ политическія мнѣнія, на ихъ происхожденіе, на ихъ состояніе, на ихъ семейныя связи и независимо отъ религіозныхъ предубѣжденій; однимъ словомъ, русское правительство всегда слѣдовало въ этомъ случаѣ самой либеральной политикѣ, которой никогда не знали и вѣроятно никогда не узнаютъ наши правительства...»

«Сколько вѣковъ, боровшаяся противъ Исламизма, христіанская Европа идетъ къ нему на помощь, беретъ его подъ свое покровительство, когда онъ уже готовъ разрушиться, подъ предлогомъ поставить преграду деспотизму, она изощряетъ оружіе для защиты другого деспотизма...»

«...Духъ предубѣжденія заставляетъ нашихъ публицистовъ говорить объ императорѣ Николаѣ, какъ о деспотѣ и честолюбцѣ, который своимъ личнымъ капризамъ и своей необузданной гордости будто бы приноситъ въ жертву кровь своихъ народовъ, европейское равновѣсіе и благосостояніе цѣлаго міра; но на дѣлѣ, не много теперь есть такихъ государей, дѣйствительно достойныхъ похвалы, какъ за свои дарованія, такъ и за свои частныя и общественныя добродѣтели. Императоръ Николай былъ преданный мужъ, нѣжный и заботливый отецъ, вѣрный другъ и мо/с. 189/нархъ, который изъ всѣхъ своихъ силъ заботился о счастіи своихъ подданныхъ. Всѣ его дочери и внуки жили въ его дворцѣ, за исключеніемъ Великой Княгини Ольги, которая жила въ Штуттгартѣ; народъ благословлялъ его имя, и нужно признаться, что вся Европа ему обязана сохраненіемъ порядка, который грозитъ теперь нарушить своими неблагоразуміемъ и кичливостью ярый императоръ Наполеонъ III».

«Царствованіе императора Николая — это непрерывный рядъ доказательствъ благородства и самоотверженія, очень рѣдкихъ въ исторіи государей. И кто не удивится его необыкновенной скромности, съ которой онъ при самомъ своемъ восшествіи на тронъ поддерживалъ права своего старшаго брата, который влюбленный въ прекрасную польку, предпочелъ наслажденія частной жизни магическимъ удовольствіямъ верховной власти? И въ 1829 году, когда Оттоманская Порта, безъ войскъ, безъ защиты, была вся въ рукахъ Русскихъ, чтобы сдѣлали кичливыя правительства Франціи и Англіи, если бы они были на мѣстѣ всемогущаго тогда императора Николая? Эти палачи нашей независимости, или эти убійцы Типпо-Саибовъ и самого Наполеона, ужели бы они въ Адріанополѣ поступили, съ такимъ благородствомъ, съ какимъ поступилъ императоръ Николай?!! [4].



Во время водосвятія въ день Крещенія Господня 1855 года государь простудился, но не берегся въ дальнѣйшемъ. Въ концѣ января онъ не хотѣлъ отказать графу Клейнмихелю быть на свадьбѣ его дочери. Императоръ былъ въ конногвардейскомъ мундирѣ съ лосинами, не согрѣвавшими достаточно ноги. Камердинеръ Гриммъ обратилъ вниманіе государя на сильный морозъ и совѣтовалъ перемѣнить форму. Пройдя проститься къ императрицѣ и вернувшись, государь сказалъ Гримму: «Ты правду говоришь. Проходя сѣнями по мраморному полу, я уже почувствовалъ, что ногамъ холодно, но теперь поздно переодѣваться». Возвратившись со свадьбы онъ почувствовалъ ознобъ. 27 января опредѣлился гриппъ, свирѣпствовавшій въ то время въ столицѣ. Въ началѣ февраля появилось стѣсненіе въ груди, выявилось поврежденіе нижней части праваго легкаго. Доктора предписали сидѣть дома. Вынужденъ былъ государь прервать говѣніе на первой недѣлѣ Великаго поста. Доклады онъ продолжалъ принимать. Послѣ доклада графа Киселева пригласилъ его къ обѣду. Тотъ отказался, ссылаясь на простуду. «Я кашляю, отвѣтилъ ему импе/с. 190/раторъ, но жена не будетъ обѣдать съ нами: мы останемся вдвоемъ и можемъ свободно кашлять и сморкаться». Сначала за обѣдомъ государь былъ такимъ, какъ всегда, но черезъ полъ часа, по словамъ Киселева, онъ поднялся, сказавъ, что усталость побуждаетъ его лечь въ постель.

На слѣдующій день, когда Киселевъ благоразумно высиживалъ дома, пока не пройдетъ простуда, государь собрался ѣхать въ манежъ напутствовать маршевые баталіоны лейбъ-гвардіи Измайловскаго и Егерскаго полковъ, отправляемые на театръ военныхъ дѣйствій. Врачи Мандтъ и, въ особенности, Карелль протестовали. Государь спросилъ ихъ: — «Если бы я былъ просто солдатомъ, обратили бы вы вниманіе на мою болѣзнь? — Ваше Величество, отвѣтилъ Карелль. — въ Вашей арміи нѣтъ ни одного медика, который позволилъ бы солдату выписаться изъ госпиталя въ такомъ положеніи, въ какомъ вы находитесь и при такомъ морозѣ — 23°. Мой долгъ требуетъ, чтобы вы не выходили еще изъ комнаты. — Ты исполнилъ свой долгъ, позволь же мнѣ исполнить мой долгъ». Тоже сказалъ Мандту, добавивъ, что исполнитъ свой долгъ, прощаясь съ солдатами, которые отбываютъ, «чтобы защищать насъ». Уѣхалъ онъ въ легкомъ плащѣ, не внимая уговорамъ Наслѣдника и прислуги. Простуда усилилась. Ночь государь провелъ безъ сна. На слѣдующій день — 10 февраля — онъ отправился на проводы гвардейскихъ саперъ, преображенцевъ и семеновцевъ; 11 февраля не смогъ быть на литургіи Преждеосвященныхъ Даровъ и легъ одѣтымъ. 12 ознобъ усилился.

Докторъ Мандтъ, въ письмѣ заграницу къ близкому ему лицу, такъ излагаетъ происходившее съ вечера 17-го февраля 1855 года [5].

«Между 11 и 12 часами, блаженной памяти Императоръ отложилъ пріобщеніе Св. Таинъ до того времени, когда будетъ въ состояніи встать съ постели. Изъ этого видно, что самъ онъ не думалъ, чтобы его жизни угрожала неминуемая опасность, а врачъ усматривалъ, пока еще, слабые признаки такой опасности въ нижней части праваго легкаго, впрочемъ не теряя, въ этомъ часу ночи, всякой надежды на выздоровленіе».

«Сдѣлавъ всѣ нужныя медицинскія предписанія, я, не раздѣваясь, легъ отдохнуть въ постель. Докторъ Карелль долженъ былъ оставаться въ комнатѣ больного, пока я не приду замѣнить его въ 3 часа утра; такъ было условлено и такъ постоянно дѣлалось. Въ половинѣ третьяго я всталъ и въ ту минуту, какъ я хотѣлъ отправиться на мой печальный постъ, мнѣ подали слѣдую/с. 191/щую, наскоро написанную карандашемъ, записку: «Умоляю васъ, не теряйте времени въ виду усиливающейся опасности. Настаивайте непремѣнно на пріобщеніи Св. Таинъ. Вы не знаете, какую придаютъ у насъ этому важность и какое ужасное впечатлѣніе произвело бы на всѣхъ неисполненіе этого долга. Вы иностранецъ, — и вся отвѣтственность падетъ на васъ. Вотъ доказательство моей признательности за ваши прошлогоднія заботы. Вамъ говоритъ это дружески преданная вамъ А. Б.» (Блудова. Н. Т.). Войдя въ прихожую, я повстрѣчался съ великой княгиней Маріей Николаевной (она провела эти часы на софѣ въ своей комнатѣ). Она сказала, обращаясь ко мнѣ: «У васъ должно быть все идетъ къ лучшему, такъ какъ я давно не слыхала никакого шума».

«Я нашелъ доктора Карелля на своемъ посту, а положеніе высокаго больного показалось мнѣ почти не измѣнившимся съ 12 часовъ ночи. Жаръ въ тѣлѣ немного слабѣе, дыханіе было нѣсколько менѣе слышнымъ, чѣмъ въ полночь. Послѣ нѣкоторыхъ вопросовъ и отвѣтовъ касательно дыханія и груди (причемъ особенное вниманіе было обращено на правое легкое, совершенно согласно съ тѣмъ, какъ оглашено въ газетахъ), докторъ Карелль ушелъ для того, чтобы воспользоваться, въ теченіе нѣсколькихъ часовъ, необходимымъ отдыхомъ. Было около 10-ти минутъ четвертаго, когда я остался наединѣ съ больнымъ Государемъ въ его маленькой непріютной спальнѣ, дурно освѣщенной и прохладной. Со всѣхъ сторонъ слышалось завываніе холоднаго сѣвернаго вѣтра. Я недоумѣвалъ и затруднялся, какъ объяснить самымъ мягкимъ и пощадливымъ образомъ мою цѣль больному, который хотя и очень страдалъ, но вовсе не считалъ своего положенія безнадежнымъ. Такъ какъ наканунѣ того дня вечеромъ, послѣ послѣдняго медицинскаго осмотра, еще не вовсе утрачена была надежда на выздоровленіе, то я началъ со тщательнаго изслѣдованія всей груди при помощи слухового рожка. Императоръ охотно этому подчинился точно такъ, какъ съ нѣкотораго времени онъ вообще подчинялся всему, чего требовала медицинская наука».

«Въ нижней части праваго легкаго, я услышалъ шумъ, который сдѣлался для меня такимъ зловѣщимъ, какимъ я въ теченіе уже нѣсколькихъ лѣтъ считалъ тотъ особый звукъ голоса, который происходитъ отъ образовавшихся въ легкихъ кавернъ. Я не въ состояніи описать ни этого звука, ни этого шума; но и тотъ и другой, доходя до моего слуха, не подчинялись моему умственному анализу, а какъ будто проникали во всю мою внутренность и дѣйствовали на всѣ мои чувственные нервы. Они произвели на меня такое же впечатлѣніе, какое производитъ фальшивая нота на слухъ опытнаго музыканта. Но этотъ звукъ и этотъ шумъ уничтожили всѣ мои сомнѣнія и дали мнѣ смѣлость приступить къ /с. 192/ рѣшительному объясненію. Зрѣло обсудивъ, что слѣдовало дѣлать въ моемъ положеніи, я вступилъ въ слѣдующій разговоръ съ Его Величествомъ. Здѣсь я долженъ обратить вниманіе на то, что замѣченный мною особый шумъ въ нижней части праваго легкаго свидѣтельствовалъ о началѣ паралича въ этомъ важномъ органѣ и что вмѣстѣ съ тѣмъ для меня угасъ послѣдній лучъ надежды. Въ первую минуту я почувствовалъ что-то похожее на головокруженіе; мнѣ показалось, что всѣ предметы стали вертѣться передъ моими глазами. Но полагаю, что сознаніе важности данной минуты помогло мнѣ сохранить равновѣсіе способностей».

 — «Идучи сюда я встрѣтился съ однимъ почтеннымъ человѣкомъ, который просилъ меня положить къ стопамъ Вашего Величества изъявленіе его преданности и пожеланія выздоровѣть».

— «Кто такой?» — больной Императоръ все время говорилъ громкимъ и яснымъ голосомъ, съ полнымъ обладаніемъ всѣми умственными способностями. — «Это Бажановъ, съ которымъ я очень близокъ и почти что друженъ». Стараясь приступить къ дѣлу, какъ можно мягче, я позволилъ себѣ это уклоненіе отъ истины. Я узналъ изъ устъ Его Высочества Государя Наслѣдника, который самъ пожелалъ провести эту ночь какъ можно ближе къ больному, что названная духовная особа находилась по близости. А то, что я сказалъ о моихъ личныхъ отношеніяхъ къ Бажанову, вполнѣ согласно съ истиной. — «Я не зналъ, что вы знакомы съ Бажановымъ. Это честный и вмѣстѣ съ тѣмъ добрый человѣкъ». Затѣмъ молчаніе, и съ намѣреніемъ или случайно Императоръ не поддержалъ этаго разговора. — «Я познакомился съ Бажановымъ», продолжалъ я, спустя минутъ пять, «въ очень тяжелое для насъ всѣхъ время, у смертнаго одра почившей великой княгини Александры Николаевны. Вчера мы вспоминали объ этомъ времени у Государыни Императрицы, и изъ оборота, который данъ былъ разговору, мнѣ было нетрудно понять, что Ея Величеству было бы очень пріятно, еслибы она могла вмѣстѣ съ Бажановымъ помолиться подлѣ Вашей постели объ умершей дочери и вознести къ Небу мольбы о Вашемъ скоромъ выздоровленіи».

«По выраженію глазъ Императора я тотчасъ замѣтилъ, что онъ понялъ значеніе моихъ словъ и даже одобрилъ ихъ. Онъ устремилъ на меня свои большіе, полные, блестящіе и неподвижные глаза, и произнесъ слѣдующія простыя слова, немного приподнявшись и поворотивъ ко мнѣ голову. — «Скажите же мнѣ, развѣ я долженъ умереть?» Эти слова прозвучали среди ночнаго уединенія какъ голосъ судьбы. Они точно держались въ воздухѣ, точно будто читались въ устремленныхъ на меня своеобразныхъ большихъ глазахъ, точно будто гудѣли съ отчетливою ясностью металлическаго звука въ моихъ ушахъ. Три раза готово было /с. 193/ вырваться изъ устъ отвѣтствованіе, какое можно дать на такой простой вопросъ, и три раза мое горло какъ-будто было сдавлено какой-то перевязкой: слова замирали, не издавая никакого понятнаго звука. Глаза больного Императора были упорно устремлены на меня. Наконецъ, я сдѣлалъ послѣднее усиліе и отвѣчалъ: — «Да, Ваше Величество!»

«Почти немедленно вслѣдъ затѣмъ Императоръ спросилъ: «Что нашли вы вашимъ инструментомъ? Каверны?» — «Нѣтъ, начало паралича». — Въ лицѣ больного не измѣнилась ни одна черта, не дрогнулъ ни одинъ мускулъ, и пульсъ продолжалъ биться по прежнему! Тѣмъ не менѣе, я чувствовалъ, что мои слова произвели глубокое впечатлѣніе: подъ этимъ впечатлѣніемъ мощный духъ Императора точно старался высвободиться изъ подъ мелочныхъ заботъ и огорченій здѣшняго ничтожнаго міра. Было ясно, что въ теченіе всей болѣзни это случилось въ первый разъ въ эту минуту, которую почти можно назвать священной. Глаза Императора устремились прямо въ потолокъ и, по крайней мѣрѣ, въ продолженіе пяти минутъ оставались неподвижными; онъ какъ будто во что-то вдумывался. Затѣмъ внезапно взглянулъ на меня и спросилъ: «Какъ достало у васъ духу высказать мнѣ это такъ рѣшительно?»

— «Меня побудили къ этому, Ваше Величество, слѣдующія причины. Прежде всего, и главнымъ образомъ, и исполняю данное мною обѣщаніе. Года полтора тому назадъ Вы мнѣ однажды сказали: «Я требую, чтобы вы мнѣ сказали правду, еслибъ настала та минута въ данномъ случаѣ». Къ сожалѣнію, Ваше Величество, такая минута настала. Во-вторыхъ я исполняю горестный долгъ по отношенію къ Монарху. Вы еще можете располагать нѣсколькими часами жизни; Вы находитесь въ полномъ сознаніи и знаете, что нѣтъ никакой надежды. Эти часы, Ваше Величество, конечно, употребите иначе, чѣмъ какъ употребили бы ихъ, еслибы не знали положительно, что васъ ожидаетъ; по крайней мѣрѣ, такъ мнѣ кажется. Наконецъ, я высказалъ Вашему Величеству правду, потому что я люблю Васъ, и знаю, что Вы въ состояніи выслушать ее».

«Больной Императоръ спокойно внималъ этимъ словамъ, которыя я произнесъ почти безъ перерыва, слегка нагнувшись надъ его постелью. Онъ ничего не отвѣчалъ, но его глаза приняли кроткое выраженіе и долго оставались устремленными на меня. Сначала я выдержалъ его взглядъ, но потомъ у меня выступили слезы и стали медленно катиться по лицу. Тогда Императоръ протянулъ ко мнѣ правую руку и произнесъ простыя, но на вѣка незабываемыя слова: «Благодарю Васъ». Слово благодарю было произнесено съ особымъ удареніемъ. Послѣ того Императоръ /с. 194/ перевернулся на другую сторону лицомъ къ камину и оставался неподвижнымъ.»

«Минутъ черезъ 6 или 8, онъ позвалъ меня, назвалъ по имени и сказалъ: «Позовите ко мнѣ моего старшаго сына». Я исполнилъ это пріятное порученіе, не уходя далѣе прихожей, и распорядился, чтобы меня извѣстили, лишь только прибудетъ Его Императорское Высочество. Когда я возвратился къ постели больного Императора, онъ сказалъ, обращаясь ко мнѣ, такимъ голосомъ, въ которомъ не было замѣтно никакой перемѣны: — «Не позабудьте извѣстить остальныхъ моихъ дѣтей и моего сына Константина. Только пощадите Императрицу». — «Ваша дочь Великая Княгиня Марія Николаевна провела ночь, какъ я самъ видѣлъ, на кожаномъ диванѣ въ передней комнатѣ и находится здѣсь въ настоящую минуту».

«Вскорѣ прибылъ Его Высочество Наслѣдникъ; по его приказанію извѣстили обо всемъ Императрицу; прибылъ и духовникъ, которому я сообщилъ о моей попыткѣ подготовить Императора къ пріобщенію Св. Таинъ. Съ той минуты, какъ былъ исполненъ этотъ долгъ (въ половинѣ 5-го) и до смерти (20 минутъ перваго), умирающій отецъ, за исключеніемъ минутныхъ перерывовъ, видѣлъ своего старшаго сына стоявшаго на колѣняхъ у его постели и держалъ свою руку въ его рукѣ, чтобы облегчить эту послѣднюю земную борьбу на столько, на сколько это позволяютъ законы природы. Высокій больной началъ исполнять обязанности христіанина; затѣмъ слѣдовало исполненіе обязанностей отца, императора и, наконецъ, даже милостиваго хозяина дома, такъ какъ онъ простился со всѣми своими служителями и каждаго изъ нихъ осчастливилъ прощальнымъ словомъ. Такая смерть и такое почти превышающее человѣческія силы всестороннее исполненіе своего долга возможны только тогда, когда и больной, и его врачъ отказались отъ всякой надежды на выздоровленіе и когда эта печальная истина была высказана врачемъ и принята больнымъ съ одинаковою рѣшимостью».

«Я считаю долгомъ записать здѣсь еще два вопроса, съ которыми умирающій монархъ обратился ко мнѣ утромъ того дня (между 9-ю и 11-ю часами) и которые служатъ доказательствомъ того, съ какимъ удивительнымъ душевнымъ спокойствіемъ, съ какимъ непоколебимымъ мужествомъ и силой воли онъ смотрѣлъ въ лицо смерти. Первый изъ этихъ вопросовъ былъ слѣдующій: «Потеряю-ли я сознаніе, или не задохнусь ли я?» Изъ всѣхъ болѣзненныхъ симптомовъ ни одинъ не былъ такъ противенъ Императору, какъ потеря сознанія; я зналъ это, потому что онъ не разъ мнѣ объ этомъ говорилъ. Я понималъ всю важность этого вопроса, который былъ сдѣланъ самымъ спокойнымъ голосомъ; но /с. 195/ внезапное рыданіе помѣшало мнѣ тотчасъ отвѣчать, и я былъ вынужденъ отвернуться. Только нѣсколько времени спустя я былъ въ состояніи отвѣчать: «Я надѣюсь, что не случится ни того, ни другого. Все пойдетъ тихо и спокойно». — «Когда вы меня отпустите?» — Его Величество былъ такъ добръ, что повторилъ мнѣ вопросъ, который я сначала не разслышалъ. — «Я хочу сказать», присовокупилъ Императоръ, «когда все это кончится?»

«Съ тѣхъ поръ, какъ я сталъ заниматься медицинской практикой, я никогда еще не видѣлъ ничего хоть сколько-нибудь похожаго на такую смерть; я даже не считалъ возможнымъ, чтобы сознаніе въ точности исполненнаго долга, соединенное съ непоколебимою твердостью воли, могло до такой степени господствовать надъ той роковой минутой, когда душа освобождается отъ своей земной оболочки, чтобы отойти къ вѣчному покою и счастію; повторяю, я считалъ бы это невозможнымъ, еслибы я не имѣлъ несчастія дожить до того, чтобы все это увидѣть».

Императрица Александра Ѳеодоровна предложила государю причаститься. Его смущало принимать Св. Таины лежа, не одѣтымъ. Духовникъ его, протопресвитеръ Василій Бажановъ говорилъ, что въ жизни своей онъ наставлялъ многихъ умиравшихъ набожныхъ людей, но никогда не видѣлъ такой, какой у императора Николая I вѣры, торжествующей надъ приближающеюся смертью. Другой свидѣтель послѣднихъ часовъ жизни государя высказывалъ мнѣніе, что атеистъ, приведенный тогда въ комнату царя, сталъ бы вѣрующимъ. По причащеніи государь произнесъ: «Господи, прими меня съ миромъ». Императрица прочла «Отче нашъ». При произнесеніи ею любимыхъ словъ государя: «Да будетъ воля Твоя», онъ произнесъ: «всегда, всегда». Произносилъ онъ нѣсколько разъ молитву: «Нынѣ отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему съ миромъ».

Государь отдалъ всѣ распоряженія относительно погребенія. Онъ требовалъ наименьшихъ расходовъ на похороны. Запретилъ, какъ и подобаетъ православное отношеніе къ смерти, затягивать чернымъ залу, гдѣ будетъ лежать его тѣло. Просилъ положить въ гробъ икону Божіей Матери Одигитріи, которой, при крещеніи, благословила его императрица Екатерина. Благословилъ онъ дѣтей, отсутствовавшихъ крестилъ вдаль. Великая княгиня Ольга Николаевна, столь имъ любимая, почувствовала отцовское благословеніе у себя въ Штуттгартѣ. Вызвалъ ближайшихъ друзей сподвижниковъ. Наслѣднику особенно рекомендовалъ гр. Адлерберга, говоря: «этотъ былъ мнѣ друженъ въ теченіе сорока лѣтъ». Ему завѣщалъ свой портфель. О графѣ Орловѣ сказалъ: «ты самъ знаешь, нечего рекомендовать». — «Этотъ еще послужитъ Тебѣ» — о князѣ Долгоруковѣ. Любимую горничную императ/с. 196/рицы г-жу Рорбергъ горячо благодарилъ за ея уходъ во время послѣдней болѣзни государыни, который раздѣлялъ съ нею. На прощаніе сказалъ ей: «Привѣтствуйте отъ меня мой дорогой Петергофъ».

Поступавшія изъ арміи донесенія онъ приказалъ передавать Наслѣднику. Радъ былъ благополучнымъ свѣдѣніямъ о младшихъ сыновьяхъ, находившихся въ Крыму въ арміи. Потомъ просилъ покинуть его на время. «Теперь мнѣ нужно остаться одному, чтобы подготовиться къ послѣдней минутѣ». «Я васъ позову, когда наступитъ время».

Позднѣе, императоръ вызвалъ нѣсколькихъ гренадеръ, простился съ ними, прося передать его прощальный привѣтъ остальнымъ. Просилъ онъ Наслѣдника сдѣлать то же въ отношеніи гвардіи, арміи, въ особенности, защитниковъ Севастополя. «Передай имъ, что я въ другомъ мірѣ буду продолжать молиться за нихъ». Сказанное имъ сыну изложено въ его посмертномъ приказѣ войскамъ. Велѣлъ государь отправить прощальныя телеграммы въ Севастополь и въ Москву. Послѣдняя депеша, отчего-то не отправленная и ставшая извѣстной потомъ, гласила: «Императоръ умираетъ и прощается съ Москвой».

Въ 8 ч. 20 минутъ духовникъ о. В. Бажановъ началъ читать отходную. Государь слушалъ внимательно слова молитвъ, осѣняя себя временами крестнымъ знаменемъ. Когда священникъ благословилъ его и далъ поцѣловать крестъ, умирающій произнесъ: «Думаю, что я никогда сознательно не сдѣлалъ зла». Онъ держалъ въ своихъ рукахъ руки императрицы и наслѣдника и, когда не могъ говорить, то прощался съ ними взглядомъ. Въ 10 часовъ государь потерялъ способность рѣчи. Но передъ самой кончиной императоръ заговорилъ снова. Онъ велѣлъ цесаревичу поднять съ колѣнъ цесаревну, такъ какъ ей это было вредно для здоровья. Одними изъ послѣднихъ были слова, сказанныя имъ наслѣднику: «Держи все, держи все», сопровождаемыя рѣшительнымъ жестомъ. Началась агонія. Въ дворцовой церкви заканчивалась литургія.

«Предсмертное хрипѣніе», писала Тютчева, «становилось все сильнѣе, дыханіе съ минуты на минуту дѣлалось все труднѣе и прерывистѣе. Наконецъ, по лицу пробѣжала судорога, голова откинулась назадъ. Думали, что это конецъ, и крикъ отчаянія вырвался у присутствовавшихъ. Но императоръ открылъ глаза, поднялъ ихъ къ небу, улыбнулся, и все было кончено. При видѣ этой смерти, стойкой, благоговѣйной, нужно было думать, что императоръ давно предвидѣлъ ее и къ ней готовился».

«...Императоръ лежалъ поперекъ комнаты на очень простой желѣзной кровати», писала далѣе Тютчева. «Голова покои/с. 197/лась на зеленой кожаной подушкѣ, а вмѣсто одѣяла на немъ лежала солдатская шинель. Казалось, что смерть настигла его среди лишеній военнаго лагеря, а не въ роскоши пышнаго дворца. Все, что окружало его, дышало самой строгой простотой, начиная съ обстановки и кончая дырявыми туфлями у подножія кровати. Руки были скрещены на груди, лицо обвязано бѣлой повязкой. Въ эту минуту, когда смерть возвратила мягкость прекраснымъ чертамъ его лица, которыя такъ сильно измѣнились благодаря страданіямъ, подточившимъ императора и преждевременно сокрушившимъ его, — въ эту минуту его лицо было красоты поистинѣ сверхъестественной. Черты казались высѣченными изъ бѣлаго мрамора; тѣмъ не менѣе, сохранился еще остатокъ жизни въ очертаніяхъ рта, глазъ и лба, въ томъ неземномъ выраженіи покоя и завершенности, которое, казалось, говорило: «я знаю, я вижу, я обладаю», въ томъ выраженіи, которое бываетъ только у покойниковъ и которое даетъ понять, что они уже далеко отъ насъ и что имъ открылась полнота истины...»

Выдающійся іерархъ, архіепископъ Херсонскій Никаноръ (Бровковичъ † 1890 г.) писалъ впослѣдствіи о кончинѣ государя: «Въ 1855 г. скончался императоръ Николай I. Смерть его была образцомъ смертей христіанина, государя, человѣка покаянія, распорядительности, яснаго сознанія, невозмутимѣйшаго мужества...»

Въ завѣщаніи, составленномъ Государемъ во время польскаго возстанія въ 1831 году, содержалось, въ числѣ прочаго, слѣдующее: «Прошу императора милостиво призрѣть стариковъ инвалидовъ, у меня жившихъ по разнымъ мѣстамъ. Желаю, чтобы они доживали свой вѣкъ на прежнемъ положеніи, развѣ угодно будетъ ему улучшить ихъ содержаніе» (статья 15). «Благодарю всѣхъ меня любившихъ, мнѣ служившихъ. Прощаю всѣхъ меня ненавидящихъ» (31). «Прошу всѣхъ, кого могъ неумышленно огорчить, меня простить. Я былъ человѣкъ со всѣми слабостями, коимъ всѣ люди подвержены, старался исправиться въ томъ, что за собою худого зналъ. Въ иномъ успѣвалъ, въ другомъ нѣтъ; прошу искренно меня простить» (32). «Я умираю съ благодарнымъ сердцемъ за все благо, которымъ Богу угодно было въ семъ преходящемъ мірѣ меня наградить, съ пламенною любовью къ нашей славной Россіи, которой служилъ по крайнему моему разумѣнію вѣрой и правдой; жалѣю, что не могъ произвести того добра, котораго столь искренно желалъ. Сынъ мой меня замѣнитъ. Буду молить Бога, да благословитъ Онъ его на тяжкое поприще, на которое онъ вступаетъ, и сподобитъ его утвердить Россію на твердомъ основаніи страха Божія, давъ ей довершить внутреннее ея устройство и отдаляя всякую опасность извнѣ. На Тя, Господи, уповахомъ, да не постыдимся во вѣки» (33). «Про/с. 198/шу всѣхъ меня любившихъ молиться объ упокоеніи души моей, которую отдаю милосердному Богу, съ твердой надеждой на Его благость и предаваясь съ покорностью Его волѣ. Аминь» (34).

Въ позднѣйшемъ завѣщаніи отъ 30 апрѣля 1835 года помѣщено было обращеніе къ 17-лѣтнему Наслѣднику Александру. Приводимъ извлеченія изъ него. «Соблюдай строго, что нашей Церковью предписывается». «Ты молодъ, неопытенъ, и въ тѣхъ лѣтахъ, въ которыхъ страсти развиваются, но помни всегда, что ты долженъ быть примѣромъ благочестія и веди себя такъ, чтобы могъ служить живымъ образцомъ». «Будь милостивъ и доступенъ ко всемъ нещастнымъ, но не расточай казны выше ея способовъ». «Пренебрегай ругательствами и пасквилями, но бойся своей совѣсти». «Да благословитъ тебя Богъ всемилосердный, на Него одного возлагай всю твою надежду. Онъ тебя не оставитъ, доколь ты къ нему обращаться будешь».

Въ посмертномъ приказѣ государя войскамъ объявлялось: «Благодарю славную, вѣрную гвардію, спасшую Россію въ 1825 году, а равно и храбрые и вѣрные армію и флотъ; молю Бога, чтобы сохранилъ въ нихъ навсегда тѣ же доблести, тотъ же духъ, коими при мнѣ отличались; покуда духъ сей сохранится, спокойствіе государства и внѣ, и внутри обезпечено, и горе врагамъ его! Я ихъ люблю, какъ дѣтей своихъ: старался, какъ могъ, улучшить ихъ состояніе; ежели не во всемъ успѣлъ, то не отъ недостатка желанія, но оттого, что или лучшаго не умѣлъ придумать, или не могъ болѣе сдѣлать».

А. О. Смирнова, урожденная де-Россетъ, близкая ко двору, не разъ бесѣдовавшая съ Государемъ, другъ Пушкина, Гоголя, Жуковскаго, писала 8 марта 1855 г. въ Москву: «...Не стало того, на кого были устремлены съ тревогой взоры всего міра, того, кто при своемъ послѣднемъ вздохѣ сдѣлался столь великой исторической фигурой. Смерть его меня несказанно поразила христіанской простотой всѣхъ его послѣднихъ словъ, всей его обстановкой. Подробности вамъ извѣстны, я узнала ихъ отъ Мандта, отъ Гримма, его стараго камердинера, и наконецъ отъ Государыни и Великой Княгини Маріи. Мандтъ сообщилъ мнѣ о теченіи болѣзни (у меня самой въ это время былъ гриппъ и я лежала въ постели). Я пошла посмотрѣть эту комнату, скорѣе келью, куда въ отдаленный уголъ своего огромнаго дворца, онъ удалился, чтобы выстрадать всѣ мученія униженной гордости своего сердца, уязвленнаго всякой раной каждаго солдата, чтобы умереть на жесткой и узкой походной кровати, стоящей между печкой и единственнымъ окномъ въ этой скромной комнатѣ. Я видѣла потертый коверчикъ, на которомъ онъ клалъ земные поклоны утромъ и вечеромъ передъ образомъ въ очень простой серебряной ризѣ. /с. 199/ Откуда этотъ образъ, никому неизвѣстно. Въ гробъ ему положили икону Божіей Матери Одигитріи благословеніе Екатерины при его рожденіи. Сильно подержанное Евангеліе, подарокъ Александра Павловича (его онъ, какъ самъ мнѣ говорилъ, читалъ каждый день, съ тѣхъ поръ какъ получилъ его въ Москвѣ послѣ бесѣды съ братомъ Александромъ у Храма Спасителя), экземпляръ Ѳомы Кемпійскаго, котораго онъ сталъ читать послѣ смерти дочери, нѣсколько семейныхъ портретовъ, нѣсколько батальныхъ картинъ по стѣнамъ (онъ ихъ собственноручно повѣсилъ), туалетный столъ безъ всякаго серебра, письменный столъ, на немъ прессъ-папье, деревянный разрѣзательный ножъ и Одесская бомба: вотъ его комната. Онъ покинулъ свои прекрасные апартаменты для этого неудобнаго угла, затеряннаго среди мѣстныхъ коридоровъ, какъ бы съ тѣмъ, чтобы приготовить себя для еще болѣе тѣснаго жилища. Эта комната находится подъ воздушнымъ телефономъ. Гриммъ, служившій при немъ съ ранней молодости, заливаясь слезами, говорилъ мнѣ, что онъ послѣ Альмы долго не спалъ, а только два часа проводилъ въ сонномъ забытьи. Онъ ходилъ, вздыхалъ и молился даже громко среди молчанія ночи. Мнѣ кажется, что онъ въ это время именно раскрылся какъ человѣкъ вполнѣ Русскій».



Извѣстный архипастырь, архіепископъ Херсонскій, Иннокентій (Борисовъ, † 1856), такъ отзывался объ императорѣ Николаѣ: «Исторія не представляетъ такого вѣнценосца, который могъ бы рядомъ стать съ нашимъ государемъ по великодушію, по крѣпости царскаго слова, по рыцарской честности».

Архіепископъ Рижскій Платонъ (Городецкій), впослѣдствіи митрополитъ Кіевскій, говорилъ И. Палимсестову послѣ кончины государя: «У этого царя воистину была царская душа, во всемъ ея царственномъ величіи, свѣтѣ, силѣ и красотѣ... Я Николая I ставлю выше Петра. Для него неизмѣримо дороже были православная вѣра и священные завѣты нашей исторіи, чѣмъ для Петра. Императоръ Николай Павловичъ всѣмъ сердцемъ былъ преданъ всему чистокровному русскому и въ особенности тому, что стоитъ во главѣ и основѣ Русскаго народа и царства — православной вѣрѣ. То былъ истинно-православный, глубоко вѣрующій Русскій Царь, и едва ли наша исторія можетъ указать подобнаго ему въ этомъ отношеніи. Припомните послѣдніе часы его жизни: такъ умирать можетъ истинный христіанинъ, истинный сынъ Православной Церкви...»

Историкъ С. С. Татищевъ, въ книгѣ своей «Императоръ Николай I и иностранные дворы», пишетъ: «Такъ, ни для кого теперь не тайна, что императоръ Николай былъ русскимъ человѣкомъ въ /с. 200/ лучшемъ смыслѣ этого слова, самымъ «національнымъ» изъ всѣхъ монарховъ, занимавшихъ до него престолъ Петра Великаго. Онъ любилъ Россію горячо и страстно, «служилъ» ей съ беззавѣтной ревностью и самоотверженіемъ. Все русское, во всѣхъ проявленіяхъ государственной и общественной жизни, было мило и дорого его отеческому сердцу, вызывало его заботливость и попеченіе. Онъ вѣрно постигъ и точно опредѣлилъ тріединое начало нашего историческаго бытія: Православіе, Самодержавіе, Народность, — строго и послѣдовательно проводилъ его въ личной своей политикѣ, не только внутренней, но и внѣшней. Онъ вѣрилъ въ Святую Русь, въ ея міровое призваніе, трудился ей на пользу и неустанно стоялъ на стражѣ ея чести и достоинства».

Ѳ. И. Тютчевъ, въ запискѣ своей «Россія и революція», писалъ: «...При этомъ случаѣ да будетъ мнѣ позволено сдѣлать замѣчаніе: какимъ образомъ могло случиться, что среди всѣхъ государей Европы, а равно и политическихъ дѣятелей, руководившихъ ею въ послѣднее время, оказался лишь одинъ, который съ перваго начала призналъ и провозгласилъ великое заблужденіе 1830 года и который съ тѣхъ поръ одинъ въ Европѣ, быть можетъ, одинъ среди всѣхъ его окружающихъ, постоянно отказывался ему подчиниться... На этотъ разъ (въ 1848 г. — Н. Т.), къ счастію, на Россійскомъ престолѣ находился Государь, въ которомъ воплотилась «Русская мысль», и въ настоящемъ положеніи вселенной «Русская мысль» одна была настолько отдѣлена отъ революціонной среды, что могла здраво оцѣнить факты, въ ней проявляющіеся ...Умри Николай въ 1850 году, онъ не дожилъ бы до пагубной войны съ Французами и Англичанами, которая прекратила жизнь его и набросила на его царствованіе мрачную тѣнь. Но тѣнь эта существуетъ только для современниковъ. При свѣтѣ безпристрастной исторіи она исчезнетъ, и Николай станетъ на ряду самыхъ знаменитыхъ и доблестныхъ царей въ исторіи» («Рус. Арх.» 1873).

Нѣмецкій историкъ и политическій дѣятель, профессоръ Генрихъ ф. Зибель, директоръ прусскихъ государственныхъ архивовъ, въ трудѣ объ основаніи Вильгельмомъ I имперіи, касался исторіи русско-германскихъ отношеніи. Государю онъ посвящаетъ слѣдующія строки: «Среди этихъ безнадежныхъ (дипломатическихъ) пререканій, пришло извѣстіе изъ Петербурга, что императоръ Николай скончался 2 марта (18 февраля) отъ запущеннаго гриппа, перешедшаго въ воспаленіе легкихъ. Его нѣкогда славная жизнь завершилась мрачно. Утомленная продолжительнымъ хвораніемъ, но мощная натура была наконецъ надломлена страшными душевными волненіями послѣдняго года. Но тѣмъ тверже до послѣдняго вздоха онъ держался того облика, въ которомъ всю жизнь пока/с. 201/зывалъ себя свѣту. Какъ въ 1828 году, безъ всякихъ своекорыстныхъ намѣреній, онъ обнажилъ мечъ въ защиту греческихъ христіанъ, а въ 1848 г. выступилъ противъ революціи въ сознаніи ея безбожія, такъ и за нѣсколько дней до своей кончины онъ объявилъ путемъ манифеста, что совершенно безкорыстно, лишь для освобожденія православной Церкви, открылъ борьбу. Конечно, не лицемѣріе подсказало ему, государственному и духовному самодержцу, эти слова. Если бы такія святыя задачи были счастливо разрѣшены и на долю Россіи выпало бы расширеніе ея могущества, то тѣмъ лишь подтвердилось бы, что все устраивается къ лучшему для тѣхъ, кто служитъ Господу».

Въ «Мысляхъ и воспоминаніяхъ» князя Оттона Бисмарка говорится: «Въ исторіи европейскихъ государствъ едва ли найдется еще примѣръ, чтобы монархъ великой державы оказалъ сосѣднему государству услугу, подобную той, которую оказалъ Австріи императоръ Николай. Видя опасное положеніе, въ какомъ она находилась въ 1849 году, онъ пошелъ ей на помощь съ 150.000 войскомъ, усмирилъ Венгрію, возстановилъ въ ней королевскую власть и отозвалъ свое войско, не потребовавъ за это отъ Австріи никакихъ уступокъ, никакого вознагражденія, не затронувъ даже спорнаго Восточнаго или Польскаго вопроса. Подобная же безкорыстная, дружеская услуга была оказана императоромъ Николаемъ и Пруссіи во внѣшней политикѣ во время Ольмюцкой конференціи. Если бы даже эта услуга была вызвана не однимъ дружескимъ расположеніемъ, но и соображеніями политическаго характера, все же она превосходила все то, что одинъ монархъ сдѣлалъ когда-либо для другого и можетъ быть объяснена только властнымъ и въ высокой степени рыцарскимъ характеромъ самодержавнаго монарха. Императоръ Николай смотрѣлъ въ это время на Франца-Іосифа, какъ на своего преемника въ роли руководителя консервативнаго тройственнаго союза, который былъ призванъ, по его мнѣнію, бороться съ революціей во всѣхъ ея проявленіяхъ. Своего собственнаго наслѣдника и короля Фридриха-Вильгельма онъ не считалъ подходящими для этой роли. Въ Венгріи и въ Ольмюцѣ императоръ Николай дѣйствовалъ въ убѣжденіи, что онъ, какъ представитель монархическаго принципа, предназначенъ судьбою объявить борьбу революціи, которая надвигалась съ Запада. Онъ былъ идеалистъ, и остался вѣренъ самому себѣ во всѣ историческіе моменты».

Приведемъ отзывы о государѣ ряда современниковъ. В. А. Инсарскій, незаурядный человѣкъ, дѣлецъ, выдающійся чиновникъ, бывшій начальникомъ канцеляріи Намѣстника Кавказа князя Барятинскаго, съ которымъ издавна былъ тѣсно связанъ, авторъ интереснѣйшихъ записокъ, въ зрѣломъ возрастѣ пережившій цар/с. 202/ствованіе императора Николая I, писалъ впослѣдствіи о немъ: «...Это былъ истинный представитель императорскаго величества. На всемъ земномъ шарѣ трудно было найти личность, которая съ бóльшими достоинствами олицетворяла бы это величество. Я всегда думалъ и думаю, что это былъ великій государь, и мнѣ кажется, что рано или поздно, когда пройдетъ мода на отрицаніе всевозможныхъ авторитетовъ, ему воздана будетъ должная и справедливая честь. Развѣ не былъ онъ мудръ? Развѣ не былъ онъ справедливъ? Развѣ не каралъ онъ порокъ, какъ никто? Кто такъ награждалъ и цѣнилъ доблести, какъ онъ? Развѣ онъ не желалъ счастья и блага Россіи? Не онъ ли былъ первымъ и неутомимымъ труженникомъ для ея благоденствія? По моему мнѣнію, на перекоръ нынѣшнему модному мнѣнію, онъ былъ великій государь. Названіе рыцаря чести, которое давали ему заграницей, было справедливымъ названіемъ...»

Сенаторъ К. Н. Лебедевъ писалъ: «Николай I умеръ съ большимъ присутствіемъ духа и съ большой нѣжностью къ Государынѣ. 14 декабря и 18 февраля сильнѣйшіе дни въ жизни этого монарха» («Рус. Арх.» 1888).

Извѣстный генералъ А. О. Дюгамель, не разъ выполнявшій военно-политическія заданія государя, пишетъ объ его кончинѣ въ своей автобіографіи, помѣщенной въ «Рус. Арх.» (1885): «Объ императорѣ Николаѣ искренно жалѣлъ его народъ, видѣвшій въ немъ какъ-бы воплощеніе славы и могущества Россіи. Нѣкоторые изъ его недостатковъ съ избыткомъ выкупались его хорошими качествами, и никогда еще тронъ не былъ занятъ болѣе благороднымъ рыцаремъ, болѣе честнымъ человѣкомъ. Онъ никогда не соглашался ни на какія-либо сдѣлки съ революціей, и даже либерализмъ внушалъ ему подозрѣніе. Въ качествѣ самодержца всей Россіи, императоръ Николай I рано пришелъ къ убѣжденію, что для Имперіи не было иного спасенія, какъ въ союзѣ съ консервативными принципами и въ теченіе всего тридцатилѣтняго царствованія никогда не уклонялся отъ предначертаннаго пути. Онъ умеръ настоящимъ христіаниномъ, сохранилъ до послѣдняго издыханія ясность ума, а въ своемъ прощаніи съ императрицей, съ дѣтьми и со служителями еще разъ доказалъ, какая была у него возвышенная и чистая душа».

Подтвержденіемъ сказаннаго можно найти въ отношеніи государя къ іюльской революціи 1830 г. во Франціи и къ захвату престола королемъ Луи-Филиппомъ Орлеанскимъ, въ нарушеніи законныхъ правъ внука короля Карла X. Государь долго не соглашался признать его, не внимая доводамъ посла во Франціи графа Поццо-ди-Борго. Наконецъ къ доводамъ послѣдняго присоединился министръ иностранныхъ дѣлъ графъ Нессельроде, предста/с. 203/вившій царю соотвѣтственный докладъ. На немъ положена была государемъ резолюція: «Не знаю, что предпочтительнѣе: республика или подобная такъ называемая монархія». Затѣмъ прибавилъ: «Сдаюсь на ваши доводы, но беру въ свидѣтели Небо, что это есть и будетъ всегда противъ моей совѣсти, и это самое тяжелое усиліе, какое я когда-либо дѣлалъ» («Ист. Вѣст.» 1908).

Князь Имеретинскій, печатавшій въ «Рус. Арх.» (1885) «Изъ записокъ стараго преображенца», писалъ послѣ смерти государя: «...Кто не сознавалъ, что, въ такое бѣдственное время, непоколебимая воля и 30-лѣтній царственный опытъ былъ болѣе чѣмъ когда-нибудь необходимы для Россіи. Но скала рушилась, и гулъ ея паденія произвелъ панику, особенно въ такихъ мѣстахъ, какъ тѣ, гдѣ мы тогда стояли (въ Бѣлостокѣ — Н. Т.)... Народъ наполнилъ сплошной массою дворцовую площадь въ день погребенія императора Николая I. Когда вынесли гробъ изъ дворца и стали поднимать его на колесницу, весь народъ, какъ одинъ человѣкъ, бросился на колѣни; изъ всей этой массы, какъ изъ одной груди вырвались рыданія и громкій вопль: Охъ... Господи помилуй! Послѣ кончины государя стали придумывать какое прозвище приличнѣе присоединить къ его имени. Его прозвали «Незабвеннымъ»! Кажется можно бы сказать также: Николай I Богатырь. Богатыремъ былъ онъ по виду, по силѣ воли, по неустрашимости и по высокому благородству дѣлъ и побужденій. Богатыремъ онъ началъ царствовать и палъ богатыремъ: одинъ противъ пяти! Мнѣ самому тысячу разъ случалось слышать это слово въ народныхъ устахъ; о солдатахъ не говорю; они иначе не выражались какъ, напримѣръ: «Гляди, гляди вотъ онъ богатырь-то нашъ катитъ». Въ средѣ преображенцевъ Николай I являлся совсѣмъ другимъ человѣкомъ; тутъ онъ представлялся добродушнымъ хозяиномъ, отцемъ, отдыхающимъ отъ трудовъ въ своей семьѣ».

В. А. Мухановъ писалъ: «19 февраля пришло въ Москву извѣстіе о кончинѣ императора Николая Павловича. Ударъ страшный и очень чувствительный, особенно въ настоящее время. Одаренный непоколебимой волею, твердымъ характеромъ, при долголѣтней опытности, покойный государь соединялъ условія важныя и необходимыя среди грозныхъ и опасныхъ обстоятельствъ, въ которыхъ находится Россія. Въ тяжкія дни семейныхъ и общественныхъ испытаній душа его искала силы въ утѣшеніи вѣры; чтеніе Евангелія, теплыя молитвы укрѣпляли его. Чувство любви къ Россіи было въ немъ живо и глубоко, онъ принималъ къ сердцу все, что могло угрожать ея славѣ и величію».

Въ связи съ этимъ вспоминается, сказанное имъ англійскому лорду Сеймуру, покидавшему Петербургъ въ началѣ Восточной войны: «Можетъ быть, я надѣну трауръ по русскомъ флотѣ, но никогда не буду носить траура по русской чести».

/с. 204/ Графъ М. Д. Бутурлинъ, находившійся тогда въ Рязани, заносилъ въ дневникъ: «Вопреки Крымскимъ военнымъ неудачамъ, общественное мнѣніе края такъ твердо вѣрило въ геніальность государя Николая Павловича, что, узнавъ объ его кончинѣ, мы считали Россію пропавшей безъ него и со страхомъ спрашивали другъ друга: — что же теперь будетъ съ нами? Что ни говори, а чѣмъ-нибудь да заслужилъ же покойный государь подобное общее о себѣ мнѣніе».

Извѣстный романистъ и драматургъ Рафаилъ Михайловичъ Зотовъ (1795-1871) въ «Историческомъ очеркѣ царствованія Императора Николая I» (СПБ, 1859) писалъ о немъ: «Болѣе всего желалъ онъ внушить народу непоколебимое чувство долга. Періодъ его царствованія можно назвать законодательнымъ. Но онъ видѣлъ, что наилучшіе кодексы безполезны тамъ, гдѣ нравственность исполнителей не поддерживаетъ ихъ силы, а потому наиболѣе старался о моральномъ очищеніи всѣхъ сословій... Вообще духъ царствованія его представляетъ разительное сходство съ Петромъ I, съ тою только разницею, что первый преобразователь Россіи хотѣлъ сдѣлать изъ нея Европейскую державу, а Николай I хотѣлъ, чтобы народъ его былъ не только Европейскій, но болѣе всего Русскій, со всѣми доблестями души, съ непоколебимою вѣрою Христіанина, съ неуклоннымъ чувствомъ исполненія долга. — Лучшимъ образцомъ для каждаго былъ онъ самъ».

С. И. Танѣевъ отмѣчалъ: «Государь отлично понималъ музыку, какъ это видно изъ Записокъ Львова. Безъ него, конечно, былъ бы затертъ иностранцами геніальный Глинка».

Знаменитый композиторъ М. И. Глинка (1804-1857) былъ назначенъ 1 янв. 1837 г. капельмейстеромъ пѣвческой капеллы. По его свидѣтельству, государь объявилъ ему: «Глинка, я имѣю къ тебѣ просьбу и надѣюсь, что ты не откажешь мнѣ. Мои пѣвчіе извѣстны по всей Европѣ и слѣдовательно стоятъ, чтобы ты занялся ими. Только прошу, чтобы они не были у тебя итальянцами». Глинка началъ набирать пѣвчихъ въ Черниговской губерніи, главнымъ образомъ изъ архіерейскихъ пѣвчихъ. Государь обыкновенно самъ экзаменовалъ ихъ. «Императоръ началъ со «Спаси, Господи, люди Твоя», и Его Величество не успѣлъ задать тонъ, какъ 19 мальчиковъ и два баса дружно подхватили и исполнили этотъ кантъ. Государь былъ видимо доволенъ, заставилъ ихъ еще пропѣть, что такое? не помню. Въ знакъ удовольствія, Его Величество поклонился мнѣ весело-шутливо до пояса, отпуская меня». Глинка вспоминаетъ еще: «Однажды, увидѣвъ меня на сценѣ, государь подошелъ ко мнѣ и, обнявъ меня правой рукой, прошелъ, разговаривая со мной, нѣсколько разъ по сценѣ большого театра въ присутствіи многихъ» («Рус. Ст.» 1870. т. 2). Глинка писалъ матери во время /с. 205/ успѣха оперы «Жизнь за Царя» (2 янв. 1837 г.): «Милости царя нашего не ограничились однимъ перстнемъ; на сихъ дняхъ по представленію министра двора мнѣ поручена музыкальная часть въ Пѣвческомъ корпусѣ (капеллѣ). Его Императорское Величество самъ лично въ продолжительной со мной бесѣдѣ ввѣрилъ мнѣ своихъ пѣвчихъ. Это публично Царемъ изъявленное вниманіе къ моему таланту есть верхъ наградъ. Сверхъ того это мѣсто сопряжено съ существенными выгодами. Жалованья 2500, столовыхъ 1000 и сверхъ того казенная квартира».

Профессоръ, докторъ астрономіи Ѳ. А. Бредихинъ, съ 1890 года директоръ Пулковской обсерваторіи, на торжественномъ собраніи 29 дек. 1896 года въ Академіи Наукъ, опредѣлилъ императора Николая I, какъ рыцаря, придававшаго особое значеніе слову и обѣщанію, которыя уже даны, какъ насадителя наукъ въ Россіи, какъ справедливѣйшаго, самаго великодушнаго и строгаго человѣка въ государствѣ и, наконецъ, какъ государя, питавшаго особое влеченіе къ астрономіи, хотя онъ и не былъ знакомъ съ ея глубинами. Онъ основалъ Николаевскую Пулковскую астрономическую обсерваторію. («Ист. Вѣст.» 1896).

Большое горе пережили многіе, многіе русскіе люди при извѣстіи о кончинѣ государя. Въ связи съ этимъ замѣчательно то, что писалъ князь Сергѣй Михайловичъ Волконскій, внукъ декабриста. «Въ 1855 г. умеръ Николай I. Съ трудомъ читатель повѣритъ, но между тѣмъ это такъ: при извѣстіи о его кончинѣ Сергѣй Григорьевичъ плакалъ, какъ ребенокъ. Мой отецъ объ этомъ разсказывалъ, и я нашелъ подтвержденіе этому въ архивѣ нашемъ. Княгиня Марія Николаевна пишетъ сыну, бывшему въ отлучкѣ: «Твой отецъ плачетъ, я третій день не знаю, что съ нимъ дѣлать».

Слезы человѣка, пытавшагося поднять возстаніе противъ законнаго государя, пробывшаго за это 29 лѣтъ сначала на каторгѣ, потомъ въ ссылкѣ, лучшій вѣнокъ на могилу императора Николая I.

Примѣчанія:
[1] Въ «Британской энциклопедіи» (т. XII, девятый выпускъ) указывается, что на Аскотскихъ скачкахъ съ 1807 г. золотая чаша была предметомъ состязаній; съ 1844 г. до 1853 г. она имѣла названіе «Императорскій скаковой призъ». Этотъ призъ выдавался Русскимъ Императоромъ. Въ 1854 г., во время Крымской войны чаша получила прежнее названіе и выдавалась изъ фонда скачекъ.
[2] Балугьянскій, М. А. (1779-1847), статсъ-секретарь, сенаторъ. Карпатороссъ, родившійся въ Венгріи. Въ Россіи съ 1803 г. Образованный умный сотрудникъ Сперанскаго въ царствованіе императоровъ Александра I и Николая I. Будучи назначеннымъ Николаемъ I начальникомъ созданнаго Имъ II отдѣленія (законодательнаго) Его канцеляріи, выполнилъ, подъ руководствомъ Сперанскаго, великое дѣло русской кодификаціи.
[3] Полякъ Михаилъ Чайковскій (Садыкъ-паша) писалъ въ своихъ запискахъ: «Смѣло можно сказать, что отъ сотворенія міра не было такого организатора и инструктора войскъ, какимъ заявилъ себя цесаревичъ Константинъ Павловичъ: онъ создалъ нѣчто выдающееся, т. к. войско подъ его командою, дѣйствительно, было образцовымъ. Только человѣкъ съ сердцемъ и возвышенною душою могъ снискать такую любовь, особенно со стороны польскаго войска... Нѣкоторые называли великаго князя матерью польскаго войска и мачихою русскаго!» («Русск. Старина». 1896).
[4] Типу-Саибъ (1749-99) — майсорскій султанъ или набобъ, непримиримый врагъ англичанъ и ихъ владычества въ Индостанѣ. Убитъ при штурмѣ сголицы.
[5] Переведено съ нѣмецкаго. Напечатано въ «Рус. Арх.» 1884 года.

Источникъ: Н. Тальбергъ. Отечественная быль. Юбилейный сборникъ. — Jordanville: Типографія преп. Іова Почаевскаго. Свято-Троицкій монастырь, 1960. — С. 144-205.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.