Церковный календарь
Новости


2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 2-я (1904)
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 1-я (1904)
2017-12-10 / russportal
Отвѣтъ Зарубежн. Церк. Собора Августѣйшему Главѣ Россійскаго Имп. Дома (1939)
2017-12-10 / russportal
Высочайшее привѣтствіе Августѣйшаго Главы Россійскаго Императ. Дома (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 30-я (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 29-я (1939)
2017-12-10 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. О Соборѣ (1939)
2017-12-10 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежн. Собора 1938 г. Списокъ членовъ Собора (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 28-я (1937)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 27-я (1937)
2017-12-09 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. Наказъ Собору (1939)
2017-12-09 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежн. Собора 1938 г. Правила о составѣ Собора (1939)
2017-12-09 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 26-я (1937)
2017-12-09 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 25-я (1937)
2017-12-09 / russportal
Предсоборная Комиссія Второго Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. (1939)
2017-12-09 / russportal
Докладъ Архіерейскому Сѵноду Блаж. Митр. Антонія (Храповицкаго) (1939)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - понедѣльникъ, 11 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Литература Русскаго Зарубежья

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)

Петръ Николаевичъ Красновъ (1869-1947), генералъ-отъ-кавалеріи, атаманъ Всевеликаго Войска Донского, воен. и полит. дѣятель, изв. русскій и казачій писатель и публицистъ («русскій Киплингъ»). Родился 10 (23) сентября (по др. дан. 29 іюня / 12 іюля) 1869 г. въ Петербургѣ въ семьѣ ген.-лейт. Н. И. Краснова. Въ 1889 г. окончилъ Павловское Воен. Уч-ще. Въ 1890 г. зачисленъ въ Л.-Гв. Атаманскій Полкъ. Въ 1897-1898 г.г. проходилъ службу при русской дипломат. миссіи въ Эѳіопіи. Во время Русско-японской войны участв. въ боевыхъ дѣйствіяхъ въ сост. казачьихъ частей. Полковникъ (1910). Командиръ 10-го Донского казачьяго полка (1913), во главѣ котораго вступилъ въ 1-ю міровую войну. Въ 1914 г. за боевыя отличія произведенъ въ ген.-маіоры, въ 1917 г. — въ ген.-лейтенанты. Въ маѣ 1918 г. избранъ атаманомъ Всевел. войска Донского. Создалъ Донскую армію, которая въ сер. августа очистила большую часть Области войска Донского отъ большевиковъ. Изъ-за разногласій съ командованіемъ Добровольч. арміей въ февралѣ 1919 г. вынужденъ былъ подать въ отставку. 9 сентября зачисленъ въ списки Сѣв.-Западной арміи ген. Н. Н. Юденича. Вмѣстѣ съ А. И. Купринымъ издавалъ газету «Приневскій край». Въ эмиграціи жилъ въ Германіи, затѣмъ во Франціи и снова въ Германіи. Сотрудничалъ съ РОВС. Будучи убѣжд. противникомъ Совѣтской власти, привѣтствовалъ нападеніе Германіи на СССР, видя въ этомъ единственную возможность освободить Россію отъ большевизма. Въ 1944 г. назначенъ начальникомъ Гл. упр. казачьихъ войскъ при Мин-вѣ вост. территорій, руководилъ формиров. Казачьяго отд. корпуса («Казачьяго стана»), сначала въ Бѣлоруссіи, затѣмъ въ Сѣв. Италіи. Въ маѣ 1945 г. сдался въ плѣнъ англичанамъ и былъ ими выданъ совѣтской воен. администраціи. Вмѣстѣ съ рядомъ др. казачьихъ атамановъ убитъ въ Лефортовской тюрьмѣ 3 (16) января 1947 г. — Помимо боевой славы П. Н. Красновъ извѣстенъ, какъ боевой писатель, сотрудникъ воен. изданій и составитель воен. очерковъ, памятокъ и руководствъ. Въ 1921-1943 г.г. онъ опубликовалъ 41 книгу: однотомные и многотомные романы, 4-е сборника разсказовъ и 2-а тома воспоминаній. Его истор. романы и повѣсти создали ему славу изв. писателя и были переведены на 17 языковъ.

Сочиненія Генерала П. Н. Краснова

П. Н. Красновъ († 1947 г.)
ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА КЪ КРАСНОМУ ЗНАМЕНИ, 1894-1921.
(Романъ въ 4-хъ томахъ. Изданіе 2-е, испр. авторомъ. Берлинъ, 1922 г.).

ПРОЛОГЪ.

Если бы кто-нибудь нарочно захотѣлъ собрать людей, столь различныхъ по положенію, профессіямъ, понятіямъ, національности, даже по цвѣту кожи, и посадить ихъ всѣхъ вмѣстѣ въ помѣщеніи, равномъ двумъ квадратнымъ саженямъ, то врядъ ли бы ему это удалось такъ, какъ сдѣлалъ это случай зимой 1918 года на одной изъ маленькихъ станцій на югѣ Россіи.

Это было тогда, когда одурѣвшая, помѣшавшаяся Россійская армія вдругъ побросала позиціи и кинулась куда глаза глядятъ — домой, не разбирая ни эшелоновъ, ни направленій, когда начался по всѣмъ большимъ городамъ кровавый терроръ и когда казалось, что только на югѣ можно найти спасеніе и сколько-нибудь сносную жизнь. На одной изъ большихъ узловыхъ станцій юга Россіи вдругъ застряла компанія людей, стремившихся попасть на скоромъ поѣздѣ въ Ростовъ. Билеты имъ въ Москвѣ продали, но предупредили, что поѣздъ можетъ и не дойти. Донскіе казаки и ихъ атаманъ Калéдинъ, какъ его называли, не признали совѣтской власти и идутъ на Москву. Гдѣ-то идутъ переговоры, и это можетъ помѣшать движенію поѣзда.

Дѣйствительно, поѣздъ докатилъ до Воронежа, но потомъ вдругъ повернулъ обратно, дошелъ до узловой станціи, здѣсь остановился, и пассажирамъ было заявлено, что онъ дальше не пойдетъ. Новая толпа жаждущихъ попасть въ Москву навалилась на поѣздъ, и пассажиры изъ Пульмановскаго международнаго вагона очутились сначала на грязной, заплеванной шелухой отъ сѣмечекъ и страшно загаженной станціи среди громаднаго людского стада солдатъ, ожидавшихъ движенія на югъ, а потомъ въ товарномъ вагонѣ.

Были среди пассажировъ люди значительной энергіи, они пошептались между собою, поговорили, сложились и за триста рублей — шестнадцать буржуевъ получили въ полное свое распоряженіе товарный и довольно чистый, правда холодный, вагонъ, въ которомъ и предполагали не безъ нѣкотораго удобства, на своихъ вещахъ и увязкахъ, а главное въ своей компаніи, доѣхать до мѣста назначенія.

Тутъ былъ человѣкъ лѣтъ около пятидесяти, но, видимо, многое перенесшій въ жизни, сѣдой, въ сѣдыхъ холеныхъ усахъ. Онъ былъ одѣтъ въ хорошее пальто съ мѣховымъ воротникомъ и такую же шапку, однако какъ будто бы и не по немъ шитое, нѣсколько широковатое и свободное. Къ нему пугливо жалась свѣжая блондинка, извѣстная столичному міру пѣвица Моргенштернъ, по сценѣ Онѣгина, два совсѣмъ юныхъ изящно одѣтыхъ въ штатское и тоже съ чужого плеча человѣка — Ника Полежаевъ и его братъ Павликъ и съ ними ихъ сестра Оля, совсѣмъ еще молоденькая дѣвушка съ наивными круглыми глазами, вдумчиво и печально смотрѣвшими кругомъ, инженеръ Арцхановъ съ красивой болѣзненной дамой, которую онъ взялъ проводить отъ Москвы до Ростова, толстый, въ рыжей бородѣ богатый еврей Михаилъ Осиповичъ Каппельбаумъ и солидный нѣмецъ банкиръ Нотбекъ. Была публика и попроще, побѣднѣе, такъ сказать, второго сорта, но все-таки своя, буржуйская, какъ презрительно отзывались о нихъ на станціи товарищи солдаты. Молодой офицеръ-кубанецъ, ѣхавшій хотя и безъ оружія и безъ погонъ, но въ черкескѣ съ гозырями, и съ нимъ его жена, изъ простыхъ хохлушекъ; маленькая, но очень юркая и находчивая старушка, наконецъ, еще мелкій телеграфный чиновникъ съ женою, неряшливой женщиной съ ребенкомъ, грязнымъ и неопрятнымъ.

Всѣ эти люди, въ сумракѣ вечера, при помощи станціонной прислуги прицѣпили вагонъ къ поѣзду и, помогая другъ другу, втащили свои вещи и стали устраиваться на черномъ дощатомъ полу, покрытомъ угольными крошками. У самой стѣны усѣлся старикъ, посадившій подлѣ себя пѣвицу. Тутъ же сбоку расположились братья и сестра Полежаевы. Инженеръ Арцхановъ изъ своей шубы и какихъ-то пледовъ устроилъ нѣкоторое подобіе ложа для своей болѣзненной спутницы, а самъ сѣлъ у нея въ головахъ, — словомъ, каждый устроился такъ, что могъ и лежать и сидѣть, а въ серединѣ вагона и у дверей, изъ которыхъ дуло, оставили свободный проходъ.

И только устроились, и Арцхановъ, приклеивъ свѣчку къ краю вагоннаго переплета, началъ раскладываться, вслухъ мечтая о томъ, какъ онъ закуситъ, какъ подлѣ вагона собралась громадная, человѣкъ въ триста, толпа солдатъ, тоже хотѣвшихъ ѣхать на югъ, и устроился митингъ. Больше всѣхъ волновался, шумѣлъ и возбужденно кричалъ молодой красивый солдатъ съ очень блѣднымъ лицомъ съ тонкими, злыми чертами и блестящими сѣрыми глазами. Былъ онъ хорошо одѣтъ въ шинель и папаху, сдвинутую на затылокъ. Изъ-подъ папахи выбивался подвитой клокъ волосъ. Сухое, нервное лицо его постоянно передергивалось отъ волненія.

Товарищи! — кричалъ онъ, — мы всѣ, представители трудового народа, имѣемъ желаніе ѣхать на югъ по своимъ домамъ. А между тѣмъ что же мы видимъ, товарищи? Представители капитала, люди, которые имѣютъ деньги, уже устроились по вагонамъ, а мы ждемъ на морозѣ и снѣгу. Товарищи! Правильно это или нѣтъ?

Мы въ окопахъ сидѣли, кровь проливали, а они на нашей крови наживали да брюхо набивали, — мрачно сказалъ пожилой, угрюмый солдатъ съ большимъ мѣшкомъ за плечами и съ винтовкой въ рукахъ.

Мало, что ль, кровушки нашей попили, — проговорилъ солдатъ съ плоскимъ лицомъ и блѣдно-сѣрыми злобными глазами, глядѣвшими кругомъ съ непримиримой ненавистью.

Что церемонію съ ними разводить, товарищи, — воскликнулъ первый говорившій, — давайте повыкидаемъ буржуевъ вонъ, а сами поѣдемъ.

Чего вздоръ молоть, — сказалъ высокій и сохранившій еще выправку солдатъ, — они тоже люди. Тамъ женщины есть, съ дѣтями. Выкидать! Имъ тоже нужда ѣхать. Потѣснимся, намъ не въ первый разъ привыкать.

Ахъ ты, рабская душа! — сплюнулъ злобный солдатъ. — Всѣхъ выкидать безпремѣнно. Чего возиться-то!

Али, товарищи, вещи повыкидывать, пусть безъ вещовъ ѣдутъ, съ одною котомкой, — весело крикнулъ молодой солдатъ, тоже съ ружьемъ, и разсмѣялся, широко раскрывъ ротъ и такъ оскаливая крупные ровные зубы, что они и въ сумракѣ блестѣли.

Ну, вали, товарищи, чего время терять.

Толпа навалилась, дверь, которую пробовалъ придержать телеграфный чиновникъ, распахнулась, и въ вагонъ, кто подсаживаемый товарищами, кто грудью наваливаясь въ полъ, стали влѣзать солдаты. Ни самихъ пассажировъ, ни ихъ вещей, однако, не тронули, но стѣснили ихъ такъ, что они сидѣли чуть не другъ на другѣ. Толстаго и коротконогаго Каппельбаума усадили въ углу на его чемоданѣ, поставленномъ стоймя, такъ, что онъ ногами не доставалъ до пола. Болѣзненную даму заставили подняться и сѣсть.

Нечего тутъ разлеживаться, — говорилъ, обходя вагонъ, молодой солдатъ.

Развѣ не видите, что она больная, — сказалъ Арцхановъ.

Я самъ нездоровый, — злобно сказалъ солдатъ съ блестящими сѣрыми глазами.

Когда вагонъ набился такъ, что многимъ уже нельзя было сидѣть и проходилось стоять, сами солдаты заперли дверь и перестали пропускать больше, отстаивая и свои интересы, и интересы попавшихъ раньше пассажировъ.

Но тутъ оказалось, что въ вагонъ попало двое китайцевъ, а третій ихъ товарищъ, притомъ не говорящій по-русски, остался одинъ на станціи и теперь стучалъ и ломился въ вагонъ, требуя, чтобы его пропустили.

Его товарищъ, уже устроившійся на полкѣ, завопилъ дикимъ голосомъ.

Плопусти. Это моя товалища, вмѣстѣ ѣдемъ.

Надо впустить его, — вмѣшалась и жена телеграфиста, — какъ же онъ одинъ-то будетъ, коли языка не знаетъ.

Впустить или всѣхъ ихъ къ чортовой матери вышвырнуть, — сказалъ злобный солдатъ.

Да что одинъ человѣкъ сдѣлаетъ, впустить! — раздались голоса. Дверь пріоткрыли, и въ вагонъ, въ который, казалось, ничего нельзя было больше пропихнуть, протискался еще и третій китаецъ, сейчасъ же залопотавшій по-китайски со своими товарищами.

Озлобленіе не улегалось. Буржуи стѣсняли, и вопросъ о томъ, чтобы ихъ выбросить, былъ поднятъ снова.

Молоденькая Оля Полежаева дрожала какъ въ лихорадкѣ и все говорила своему старшему брату Никѣ.

Mais sortons donc, retournons à Moscou, je ne puis plus rester içi [1].

Успокойся, Оля, — отвѣчалъ тихо, по Русски, ея братъ. — Все образуется. Вѣдь не звѣри же.

Ахъ, я такъ боюсь... боюсь, — шептала Оля.

Сѣдой господинъ неподвижно сидѣлъ у стѣны и старался быть въ тѣни, внѣ свѣта зажженныхъ Арцхановымъ и телеграфистомъ свѣчей. Каппельбаумъ рѣшительно вступился за свои права. Сидя на нѣкоторомъ возвышеніи и сердито сверкая глазами изъ-за золотыхъ очковъ, онъ обратился вдругъ къ солдатамъ:

Какъ же это можно, товарищи, насъ вышвырнуть? Да по какому праву? У меня билетъ I класса до самаго Ростова, у меня плацъ карта, я еще здѣсь на станціи заплатилъ за этотъ вагонъ сорокъ рублей, и меня вышвырнуть?! Это какая же справедливость? Я спрошу — у васъ билеты есть?

А ты на войнѣ воевалъ? Въ окопахъ сидѣлъ? А? Вши есть у тебя, есть? А? — вдругъ напустился на него злобный солдатъ.

Капиталистъ! — сказалъ молодой солдатъ, который смѣялся на платформѣ.

Каппельбаумъ весь вскипѣлъ.

Вы почему же знаете, что я капиталистъ? Вы у меня деньги считали?

Ишь, брюха толстая, — вотъ тѣ и капиталистъ, — смѣясь сказалъ солдатъ.

Въ разговоръ вмѣшался Арцхановъ. Его передергивало, онъ давно уже хотѣлъ образумить этихъ людей, но его спутница отговаривала его, увѣряя, что только хуже будетъ.

У васъ у кого брюхо толстое, тотъ и капиталистъ, — вдругъ выкрикнулъ онъ, — а я кто же, по-вашему?

Буржуй, — презрительно сказалъ, сплевывая сѣмечки, солдатъ со злыми сѣрыми глазами.

Почему? Это доказать надо, — сказалъ Арцхановъ.

Чего тамъ доказывать. По платью видать и такъ.

Ничего не видно. Я, товарищи, на фабрикѣ служу. Я такой же пролетарій, какъ и вы. Я такъ же, какъ и вы, нахожусь въ зависимости отъ капитала. Вотъ вы меня, товарищи, вышвырнуть хотѣли. А я выборный отъ союза рабочихъ, я везу важныя постановленія, рабочіе меня ожидаютъ, а вы — вышвырнуть!

Завелъ шарманку, — сказалъ злобный солдатъ. — Ты мандатъ покажи.

Не говорите мнѣ ты, я вамъ вы говорю.

А я тебѣ — ты.

Оставьте его, Михаилъ Ивановичъ, — шептала болѣзненная дама, — умоляю васъ.

Но Арцханова остановить было нелегко. Онъ весь кипѣлъ возмущеніемъ.

А по какому праву? — воскликнулъ онъ.

А по такому, что ты буржуй.

Что же, буржуи не люди, что ли? — воскликнулъ Арцхановъ.

Извѣстно, не люди, — раздались голоса въ разныхъ концахъ вагона.

Да чего, товарищи, съ ними говорите, пора ихъ вышвыривать, — крикнулъ кто-то изъ толпы.

Уйдемъ, уйдемъ, Ника, — молила Оля Полежаева, кладя свою руку на руку брата. — Вѣдь это ужасно.

Ничего, ничего, милая Оля, — все образуется. Это только ихъ manière de parler [2] — ничего они съ нами не сдѣлаютъ.

Въ разговоръ вмѣшался молодой красивый солдатъ съ клокомъ волосъ, выбившимся изъ-подъ папахи.

Пусть ѣдутъ, — покровительственно сказалъ онъ. — Въ пути мы разберемъ, кто ѣдетъ по своимъ дѣламъ и кто отправляется, чтобы пить народную кровь, кто пособникъ Корнилова и Калéдина и хочетъ отнимать землю у крестьянина и въ угоду капиталистамъ продолжать убійственную войну.

Правильно, товарищъ, — сказалъ злобный солдатъ. — И уже ежели кто только подлинный буржуй окажется, своими руками задушу его!

Да за что? — сказалъ Каппельбаумъ.

Солдатъ повернулъ къ нему озлобленное лицо.

За что? — сплюнулъ онъ. — За гнетъ, за обманъ... Мало кровушки нашей крестьянской попили! Мало держали народъ въ темнотѣ. Нѣтъ! Довольно намъ гнета царизма, свергли мы Николашку, и больше никто издѣваться надъ нами не будетъ. Мы съумѣемъ своими солдатскими руками отстоять революцію.

Столько злобы и ненависти было и въ словахъ его, и въ голосѣ, и особенно въ выраженіи его лица, ненавидящаго до боли, до самозабвенія, что въ вагонѣ притихли.

А вы, товарищъ, воевали? — вдругъ спросила маленькая старушка въ платкѣ, опять-таки ловко протиснувшись и страшно стѣсняя, чуть не на колѣни садясь къ Олѣ Полежаевой, обращаясь угодливо къ молодому рослому солдату съ гвардейскими петлицами на шинели.

Воевалъ, — неохотно отвѣчалъ тотъ.

Гдѣ же?

Въ Питербурхѣ, когда права народныя брали.

Ахъ ты, Боже мой, — засуетилась старушка. — Вотъ страсти-то!

Ну чего страсти, — сказалъ солдатъ, — больше вѣдь безоружныхъ били. И я городового штыкомъ цапнулъ.

А онъ что?

Ничего. Кровь фонтаномъ, какъ изъ свиньи. Онъ въ штатскомъ былъ.

Въ штатскомъ? А почему же вы узнали, что онъ городовой?

Женщина указала. Я иду, онъ навстрѣчу, а женщина одна и говоритъ мнѣ: «Смотрите, товарищъ, это городовой!» Ну я штыкомъ ему въ грудь...

Поѣздъ все стоялъ, не двигаясь. Устроившіеся солдаты начали бѣгать за кипяткомъ, и рослый солдатъ, сохранившій выправку, предложилъ и буржуямъ принести кипятку. На доскахъ наверху китайцы ссорились между собой, и говорившій по-русски китаецъ, указывая на своего пріятеля, говорилъ солдатамъ:

Моя лаботникъ, — а это булжуй; купеза.

Ты откуда же, ходя? — спрашивалъ у него солдатъ съ круглымъ веснушчатымъ лицомъ.

Моя Шанхай. Онъ — Халбинъ. Купеза — булжуй... — И онъ тыкалъ пальцемъ въ лежащаго китайца.

Нѣтъ холошо! Булжуй.

Тотъ вскочилъ и сталъ ругаться. Спокойныя лица китайцевъ вдругъ исказились злобой, и солдаты смѣясь стали стравливать ихъ между собою.

Оля Полежаева смотрѣла на все, что происходило передъ ней на маленькомъ пространствѣ вагона, и тоска и недоумѣніе отражались на ея юномъ лицѣ. Почему это такъ? Откуда эта страшная ненависть однихъ людей къ другимъ, не всѣ ли они братья во Христѣ, не всѣ ли одинаково Русскіе, страдающіе Русскіе люди? Но почему солдаты такъ ненавидятъ ихъ всѣхъ и откуда, откуда явилось это слово «буржуи»? Были крестьяне, дворяне, мѣщане, и какъ-то уживались между собой. Можетъ быть, и много было несправедливаго въ ихъ отношеніяхъ, ненормальнаго и жестокаго, но злобы не было... Ея братъ Ника разсказывалъ ей, какъ трогательно на войнѣ его денщикъ заботился о немъ и какъ нянька ходилъ за нимъ. Въ бою солдаты прикрывали своимъ тѣломъ офицеровъ, чтобы спасти отъ удара врага... Она, Оля Полежаева, каждый день ходила въ лазаретъ и писала письма и читала солдатамъ книги, приносила имъ бѣлый хлѣбъ, фрукты, и какъ ее любили! Неужели — все, что она видала за свои девятнадцать лѣтъ, — была ложь, а правда въ этомъ новомъ дѣленіи людей на два ненавидящихъ другъ друга класса буржуевъ и пролетаріевъ, неужели правда въ этомъ слѣпомъ преслѣдованіи капиталистовъ?

Вагонъ затихалъ. Кое-кто, свернувшись на своихъ кулечкахъ и укладкахъ, дремалъ. Солдатъ со злыми глазами сидѣлъ въ двухъ шагахъ отъ Оли и смотрѣлъ вдаль, думая какую-то свою угрюмую думу. Противъ него сидѣлъ тотъ, который хвастался тѣмъ, что онъ убилъ городового. Китайцы еще переругивались вполъ голоса. Ника и Павликъ, прижавшись другъ къ другу, дремали.

Оля посмотрѣла на нихъ, потомъ на солдата, на старика, сидѣвшаго рядомъ съ пѣвицей, на толстаго Каппельбаума, застывшаго въ позѣ буддійскаго бога, и вдругъ странная мысль мелькнула у ней въ головѣ и стала развиваться и вырастать.

«Вотъ этотъ, — думала она, глядя на солдата, убившаго городового, — этотъ все можетъ. И тотъ, что такъ злобно смотритъ вдаль, тоже вездѣ найдется и вездѣ справится. Брось его на необитаемую землю — онъ съумѣетъ тамъ первобытными орудіями, которыя самъ же смастеритъ, обработать землю, собрать урожай, смолоть муку и спечь хлѣба. Онъ умѣетъ убить животное, содрать съ него шкуру, очистить и приготовить пищу. Онъ выкопаетъ землянку, построитъ жилище, найдетъ топливо — онъ проживетъ. Это та страшная рабочая сила, которая кирпичъ за кирпичомъ терпѣливо складывала храмы и дворцы, которая укладывала рельсы, изъ полосъ желѣза и стали ковала паровозы, которая пахала, сѣяла, молотила, молола, пекла, которая кормила и согрѣвала весь міръ...

Найдется ли она, или Павликъ, или Ника, или вотъ хотя бы этотъ господинъ съ благородной осанкой стараго военнаго и маленькими породистыми руками, если ихъ лишить всякой помощи со стороны?» Оля вспомнила, какъ Ника, убивъ зайца на охотѣ, несъ его къ кухаркѣ, такъ какъ ни выпотрошить, ни ободрать его онъ уже не могъ и не умѣлъ... «Сможетъ Ника построить домъ, приготовить пряжу, ткать матерію и сшить себѣ платье?»

Она разсмѣялась въ душѣ отъ этой мысли. «Ни онъ, ни она, ни этотъ важный господинъ, что такъ умно смотритъ вдаль печальными сѣрыми глазами, не могутъ и не знаютъ ничего. Они — паразиты въ этомъ мірѣ. Они — буржуи. И все то, что работаетъ и можетъ жить самостоятельно, не прибѣгая къ посторонней помощи, ненавидитъ ихъ за это и считаетъ ихъ эксплоататорами, считаетъ кровопійцами. Надо стать какъ они. Надо опроститься — самой убирать свою постель, стирать бѣлье, смотрѣть за полемъ, огородомъ и скотиной, готовить обѣдъ, обшивать себя и тѣхъ, кто работаетъ въ полѣ, работать цѣлый день не покладая рукъ, какъ то дѣлаютъ крестьянки. Господи! да и дня тогда не хватитъ. А когда же читать, изучать языки, когда же думать, гулять, любоваться красотой Божьяго міра и претворять эту красоту въ пѣсни, стихи, думы, музыку, краски картинъ и линіи статуй и зданій? Когда же изучать и отыскивать божество и повиноваться его законамъ? Тогда, значитъ, весь міръ долженъ пасть до уровня этихъ людей и обратиться только въ одну притупляющую работу для добычи себѣ пищи — ни поэзіи, ни искусства, ни религіи, ни красоты... Красоты міра не будетъ...»

Оля смотрѣла на лица злобнаго солдата и того рослаго парня, который хвастался тѣмъ, что закололъ штыкомъ городового. Ихъ лица были красивы, но и топорно грубы. Они гармонировали съ грубыми солдатскими шинелями, но представила ихъ у себя въ гостиной, въ офицерскомъ платьѣ или въ изящномъ штатскомъ костюмѣ и почувствовала, что это невозможно. Картинами каменнаго вѣка, первобытными людьми вѣяло отъ этихъ рѣзкихъ очертаній лицъ, отъ большихъ челюстей, здоровыхъ крупныхъ зубовъ, череповъ, нависшихъ прочной лобной костью надъ глазными впадинами, и густыхъ жесткихъ волосъ. Жизнь и тѣла ихъ приспособила для работы, для тяжелаго физическаго труда.

Ей вспомнился случай изъ ея ранняго дѣтства. Олѣ четыре года. Вырвавшись отъ няньки, она убѣжала на дворъ и усѣлась рядомъ съ четырехлѣтней малюткой, дочерью кухарки Катей. Кухарка на дворѣ рубила головы курамъ. Положитъ бьющуюся курицу головой на ступени крыльца, вытянетъ ей шею и ударитъ острой тяпкой. Куриная головка съ алымъ гребешкомъ и черными окаймленными желтымъ глазами падаетъ на песокъ, и нѣсколько секундъ мигаютъ тускнѣющія глаза. А курица, пущенная кухаркой, вдругъ вскакиваетъ и бѣжитъ безъ головы по двору, странно взмахивая крыльями. Изъ шеи течетъ кровь. Курица падаетъ и затихаетъ. Катя въ восторгѣ хлопаетъ въ ладоши и радостно смѣется. Она поднимаетъ головки, смотритъ въ ихъ мигающіе глаза. Ея пальцы въ крови... Олѣ дѣлается дурно, и со страшнымъ крикомъ въ нервномъ припадкѣ она падаетъ на песокъ. И долго потомъ ее мучило воспоминаніе объ этой рѣзнѣ куръ... И сейчасъ ей тяжело... Кровь для нихъ одно — для нея и ей подобныхъ совсѣмъ другое.

Съ какимъ восторгомъ разсказывалъ вотъ тотъ молодой солдатъ, какъ онъ штыкомъ закололъ городового, и какъ у него кровь брызнула, какъ изъ свиньи. Сочувственно его слушала старушка, и эта худая и болѣзненная жена телеграфиста съ неопрятнымъ ребенкомъ смотрѣла на него какъ на героя. И жена кубанскаго офицера устремила на него свои темные глаза съ чувствомъ не ужаса, но восхищенія.

«Для насъ онъ убійца, и мы сторонимся отъ него. Для нихъ — это герой. Герой революціи».

Вспомнила и еще сцену — сцену изъ такого недавняго прошлаго. Оля шла по Фонтанкѣ. На мосту и по набережной черной стѣною толпился народъ. Изъ толпы слышались выстрѣлы. На большой льдинѣ, окруженной полыньями, былъ человѣкъ. По немъ и стрѣлялъ какой-то солдатъ изъ толпы. Человѣкъ сначала бѣгалъ, смотрѣлъ на воду, но броситься въ паромъ клубящуюся темную пучину не рискнулъ. Онъ сталъ на колѣни и молитвенно сложилъ руки, обратившись къ толпѣ.

За что его? — раздавались голоса.

А кошелекъ у солдата укралъ.

Такъ ему и надо.

Экъ, солдатъ и стрѣлокъ-то плохой.

Да не солдатъ это, а милицейскій.

Пули щелкали подлѣ, и видно было, какъ онѣ взрывали снѣгъ, а человѣкъ стоялъ, молился толпѣ и надѣялся. Но вотъ онъ пошатнулся.

А, попалъ, попалъ, — прогудѣло одобрительно въ толпѣ.

Еще два выстрѣла — и человѣкъ упалъ и вытянулся на снѣгу. Выстрѣлы прекратились, толпа начала расходиться. Никто не возмутился, никто не осудилъ и не проклялъ убійцу. Это было въ тѣ дни, когда красныя знамена съ надписями «свобода, равенство и братство» гордо реяли надъ городомъ и совершалась воспѣваемая газетами великая безкровная революція!

Оля два дня не могла успокоиться. Все мерещился ей этотъ несчастный воръ, на колѣняхъ стоящій передъ толпой и молящій о пощадѣ въ смертной мукѣ.

Поѣздъ наконецъ тронулся. Скрипя и звеня цѣпями, наталкиваясь буферами другъ на друга, подались вагоны сначала назадъ, остановились, дернулись впередъ и покатились, отсчитывая стыки рельсовъ и вздрагивая на стрѣлкахъ.

Поѣздъ шелъ и останавливался. Почти всѣ въ вагонѣ спали, не спали сѣдой господинъ и пѣвица, не спалъ и тотъ молодой возбужденный солдатъ со злобными чертами лица. Не спала Оля.

Она думала. Она пришла уже въ своихъ думахъ къ тому, что, можетъ быть, они правы. Они, трудящіеся надъ землею, они, живущіе въ маленькихъ тѣсныхъ избушкахъ, гдѣ спертый дурной воздухъ, они, голодающіе и мерзнущіе. «Міръ и всѣ его богатства принадлежатъ имъ, и буржуи — словомъ, всѣ тѣ, кто не умѣетъ самъ работать и добывать все своими руками, должны или стать такими, какъ они, или уйти въ иной міръ, но на землѣ не мѣсто тунеядцамъ...» Придя къ этой мысли, Оля почувствовала страшную жажду жизни. «Ну, хорошо, — говорила она, — я буду работать, какъ они, я буду прачкой, я стану садить и полоть огороды...»

Съ этою мыслью она задремала. Но сейчасъ же вернулась въ явь отъ новой яркой мысли.

«Да вѣдь тогда, — думала Оля, и мысли точно торопились въ ея мозгу, стремясь что-то доказать ей важное и убѣдительное, — тогда, когда всѣ станутъ, какъ они, и не будетъ насъ, погибнетъ красота. Тогда погибнетъ вѣра въ Бога, погибнетъ любовь. Тогда исчезнетъ сознаніе, что позволено и что не позволено. Тогда убійство не будетъ грѣхомъ и сильные и дерзкіе станутъ уничтожать слабыхъ. Слабые станутъ раболѣпствовать передъ сильными, угождать тѣмъ, кто свирѣпѣе осуществляетъ свое право жизни. Тогда все обратится въ сплошную рѣзню. Христосъ съ Его кроткимъ ученіемъ уйдетъ изъ нашего міра, съ нимъ уйдутъ красота и прощеніе, и въ дикой свалкѣ погибнутъ люди. Они, какъ хищные звѣри, разбѣгутся по пещерамъ и будутъ жить, боясь встрѣтиться съ себѣ подобными.

Такъ значитъ, — думала Оля, — и мы нужны. Мы не тунеядцы. Тѣмъ, что съ насъ сняты непосредственныя заботы о хлѣбѣ насущномъ, мы создаемъ красоту міра. Мы удерживаемъ этихъ людей отъ преступленій — однихъ страхомъ наказанія, другихъ — силою своей души. Мы нужны міру. И мы — Растрелли, Воронихинъ, Стефенсонъ, Уаттъ, Яблочковъ, Морзе — создали прекрасные дворцы и соборы, паровозы и электрическій свѣтъ, придумали телеграфъ, мы, а не они. Даже такія, какъ я, свѣтскія барышни, ничего не умѣющія, но нарядныя, веселыя, красиво одѣтыя, нужны, потому что въ насъ влюбляются, намъ пишутъ стихи, для насъ создаютъ картины, за насъ умираютъ и трудятся, и мы, возбуждая возлюбленныхъ, двигаемъ міръ впередъ!»

На этой радостной и горделивой мысли Оля успокоилась. Она опустила голову на плечо крѣпко спавшаго старшаго брата и заснула. Поѣздъ мѣрно стучалъ колесами и убаюкивалъ ее.

Проснулась она отъ громкаго крика и дуновенія холоднаго вѣтра. Поѣздъ стоялъ, но стоялъ не у станціи, а вѣроятно, случилось что-либо съ паровозомъ, и онъ остановился среди лѣса. Было уже утро. Солдаты для свѣта и для воздуха, который ночью былъ очень тяжелымъ, отодвинули наполовину дверь, и черезъ нее былъ виденъ густой, голый лиственный лѣсъ, талый снѣгъ, слышалась частая капель воды, упадавшей съ вѣтвей и шумѣвшей по старой листвѣ, мѣстами освободившейся отъ снѣга.

Кто-то рѣзко, хриплымъ голосомъ, крикнулъ въ сторону паровоза: «Гаврила, крути!», и нѣсколько человѣкъ грубо засмѣялись. Жена телеграфиста, уже не спавшая и возившаяся со своимъ ребенкомъ, подобострастно засмѣялась и воскликнула:

Ахъ уже и солдатики, солдатики! Ну придумаютъ же, право! И съ чегой-та они всѣхъ машинистовъ Гаврилами прозвали?

Солдаты хмуро потягивались и зѣвали. Сѣдой господинъ и пѣвица сидѣли въ прежнихъ позахъ и, видно, всю ночь не спали. Не спалъ и все такъ же стоялъ и молодой солдатъ. Теперь онъ смотрѣлъ острымъ, внимательнымъ взглядомъ на сѣдого господина. Оля невольно посмотрѣла на того и другого, и вдругъ странная вещь поразила ее. Между изящнымъ, съ благородной осанкой, господиномъ и этимъ солдатомъ съ ухватками петроградскаго хулигана было большое сходство. У обоихъ были маленькія породистыя, точеныя руки, глубокіе сѣрые глаза, одинаковый изгибъ бровей, длинныя рѣсницы, тонкіе носы съ чуть раздутыми страстными ноздрями, полныя чувственныя губы и одинаковые подбородки съ маленькой ямочкой посерединѣ.

Сынъ и отецъ. Порочный, блудный сынъ и благородный отецъ вдругъ оказались другъ противъ друга. Пѣвица Моргенштернъ, казалось, тоже замѣтила это сходство. Она съ тоскою смотрѣла то на того, то на другого и ждала чего-то.

Молодой солдатъ внимательно вглядывался въ господина, чуть освѣщеннаго утреннимъ свѣтомъ, и точно припоминалъ что-то. Онъ подозвалъ изъ глубины вагона другого солдата, маленькаго, кряжистаго и немолодого, со слѣдами сорванныхъ георгіевскихъ крестовъ на шинели, и показалъ ему на господина, оба долго смотрѣли и тихо совѣщались.

Сѣдой господинъ все такъ же глядѣлъ въ сторону, казалось, не обращая ни на кого вниманія, но острый взглядъ его становился тоскливѣе, онъ глубже уходилъ въ воротникъ своего пальто, и лицо его, гладко выбритое, блѣднѣло и становилось сѣрымъ.

Кряжистый солдатъ вышелъ изъ вагона.

Поѣздъ все стоялъ на пути, и видно было, что сдерживаемое волненіе господина увеличивалось. Оно незамѣтно передавалось пѣвицѣ и Олѣ Полежаевой. Всѣ ждали чего-то.

Прошло минутъ пять. Солдаты входили и выходили изъ вагона. Вдругъ послышался гулъ голосовъ, и къ вагону придвинулась толпа солдатъ, человѣкъ въ пятьдесятъ или болѣе, какъ видно приведенная посланнымъ. Многіе были съ ружьями.

Въ ту же минуту молодой солдатъ широко шагнулъ черезъ лежащихъ и сидѣвшихъ, сильно толкнувъ Арцханова, и, глядя въ упоръ въ глаза господину, твердо и ясно спросилъ:

Вы будете не генералъ Саблинъ?

Господинъ молчалъ. Онъ внимательно и безъ страха смотрѣлъ на спрашивавшаго, но рука его быстро опустилась въ карманъ.

Я васъ спрашиваю, — вскрикнулъ молодой, гнѣвно протягивая руку къ господину.

Да, я генералъ Саблинъ, — спокойно отвѣтилъ тотъ при гробовомъ молчаніи всего вагона и стоявшей внизу на путяхъ солдатской толпы. — Что вамъ отъ меня угодно?

Стало такъ тихо, что Олѣ казалось, что она слышитъ біеніе своего сердца. Молодой солдатъ круто повернулся къ дверямъ вагона, у которыхъ были солдаты, и сказалъ полнымъ ненависти голосомъ:

Товарищи! Это генералъ Саблинъ, который уложилъ не одну тысячу солдатъ на этой войнѣ! Это генералъ, который за сорокъ тысячъ продалъ свою позицію нѣмцамъ и изъ-за котораго разстрѣляли десятки лучшихъ борцовъ за революцію. Я узналъ его. Онъ бѣжитъ теперь къ Корнилову и Калéдину, чтобы бороться противъ народа и завоеваній революціи! Товарищи! Мы не допустимъ до этого!

Ишь ты! — съ неистовой злобой прошипѣлъ солдатъ со злыми глазами, спорившій наканунѣ вечеромъ съ Каппельбаумомъ, и схватился за ружье, лежавшее надъ дверью.

Генералъ Саблинъ вдругъ неожиданно, упругимъ движеніемъ вскочилъ со своего мѣста, выхватилъ револьверъ и бросился къ дверямъ вагона въ самую толпу солдатъ...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Прежде чѣмъ продолжать описаніе этого случая, попробуемъ посмотрѣть и разобраться въ томъ, какъ могло произойти то, что одна часть Русской арміи вдругъ стала въ такое непримиримое отношеніе къ другой, какъ могли солдаты, еще такъ недавно слѣпо повиновавшіеся офицерамъ, готовые умереть за нихъ и порою искренно ихъ любившіе, вдругъ до такой степени ихъ возненавидѣть.

Но для этого намъ придется отвернуть нѣсколько листовъ пережитаго прошлаго и узнать жизнь всѣхъ этихъ людей до самыхъ ея мелочей. Тогда мы увидимъ, что все, что случилось, было не неожиданно и случайно, но медленно и методично подготовлялось долгіе годы и долгимъ рядомъ ошибокъ, которыхъ никто не хотѣлъ ни замѣчать, ни исправлять.

Примѣчанія:
[1] Выйдемъ, вернемся въ Москву. Я не могу больше здѣсь оставаться.
[2] Способъ выражаться.

Источникъ: П. Н. Красновъ. Отъ Двуглаваго Орла къ красному знамени, 1894-1921. Романъ въ четырехъ томахъ. — Изданіе второе, пересмотрѣнное и исправленное авторомъ. — Томъ I: Первая и вторая части. — Берлинъ: Типографія І. Визике, 1922. — С. 9-24.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.