Церковный календарь
Новости


2017-06-26 / russportal
Осн. Положенія о порядкѣ изд. законовъ, относ. до Имперіи со вкл. Вел. Кн. Финляндскаго (1899)
2017-06-26 / russportal
Манифестъ о порядкѣ изд. законовъ, относ. до Имперіи со вкл. Вел. Кн. Финляндскаго (1899)
2017-06-26 / russportal
Н. Д. Тальбергъ. "Исторія Русской Церкви". Сост. религ. образованія народа (1959)
2017-06-26 / russportal
Н. Д. Тальбергъ. "Исторія Русской Церкви". Императ. Палестинское общество (1959)
2017-06-25 / russportal
И. А. Ильинъ. Понять — непростить (1925)
2017-06-25 / russportal
И. А. Ильинъ. Личный опытъ (1925)
2017-06-24 / russportal
Архіеп. Иннокентій (Борисовъ). Слово на день преп. Онуфрія Великаго (1908)
2017-06-24 / russportal
Архіеп. Серафимъ (Соболевъ). Прот. С. Н. Булгаковъ какъ толкователь Свящ. Писанія (1936)
2017-06-24 / russportal
Манифестъ о кончинѣ Наслѣдника Престола Вел. Кн. Георгія Александровича (1899)
2017-06-24 / russportal
Высочайшій Манифестъ о рожденіи Великой Княжны Маріи Николаевны (1899)
2017-06-24 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Съ нами Богъ! (1975)
2017-06-24 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Постимся постомъ пріятнымъ..." (1975)
2017-06-23 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. «Новыя грозныя слова». Слово 20-е (1908)
2017-06-23 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. «Новыя грозныя слова». Слово 19-е (1908)
2017-06-23 / russportal
Н. В. Гоголь. «Выбр. мѣста изъ переп. съ друзьями». Часть 26-я (1921)
2017-06-23 / russportal
Н. В. Гоголь. «Выбр. мѣста изъ переп. съ друзьями». Часть 25-я (1921)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - понедѣльникъ, 26 iюня 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 16.
Литература Русскаго Зарубежья

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)

Петръ Николаевичъ Красновъ (1869-1947), генералъ-отъ-кавалеріи, атаманъ Всевеликаго Войска Донского, воен. и полит. дѣятель, изв. русскій и казачій писатель и публицистъ («русскій Киплингъ»). Родился 10 (23) сентября 1869 г. въ Петербургѣ въ семьѣ ген.-лейт. Н. И. Краснова. Въ 1889 г. окончилъ Павловское Воен. Уч-ще. Въ 1890 г. зачисленъ въ Л.-Гв. Атаманскій Полкъ. Въ 1897-1898 г.г. проходилъ службу при русской дипломат. миссіи въ Эѳіопіи. Во время Русско-японской войны участв. въ боевыхъ дѣйствіяхъ въ сост. казачьихъ частей. Полковникъ (1910). Командиръ 10-го Донского казачьяго полка (1913), во главѣ котораго вступилъ въ 1-ю міровую войну. Въ 1914 г. за боевыя отличія произведенъ въ ген.-маіоры, въ 1917 г. — въ ген.-лейтенанты. Въ маѣ 1918 г. избранъ атаманомъ Всевел. войска Донского. Создалъ Донскую армію, которая въ сер. августа очистила большую часть Области войска Донского отъ большевиковъ. Изъ-за разногласій съ командованіемъ Добровольч. арміей въ февралѣ 1919 г. вынужденъ былъ подать въ отставку. 9 сентября зачисленъ въ списки Сѣв.-Западной арміи ген. Н. Н. Юденича. Вмѣстѣ съ А. И. Купринымъ издавалъ газету «Приневскій край». Въ эмиграціи жилъ въ Германіи, затѣмъ во Франціи и снова въ Германіи. Сотрудничалъ съ РОВС. Будучи убѣжд. противникомъ Совѣтской власти, привѣтствовалъ нападеніе Германіи на СССР, видя въ этомъ единственную возможность освободить Россію отъ большевизма. Въ 1944 г. назначенъ начальникомъ Гл. упр. казачьихъ войскъ при Мин-вѣ вост. территорій, руководилъ формиров. Казачьяго отд. корпуса («Казачьяго стана»), сначала въ Бѣлоруссіи, затѣмъ въ Сѣв. Италіи. Въ маѣ 1945 г. сдался въ плѣнъ англичанамъ и былъ ими выданъ совѣтской воен. администраціи. Вмѣстѣ съ рядомъ др. казачьихъ атамановъ убитъ въ Лефортовской тюрьмѣ 3 (16) января 1947 г. — Помимо боевой славы П. Н. Красновъ извѣстенъ, какъ боевой писатель, сотрудникъ воен. изданій и составитель воен. очерковъ, памятокъ и руководствъ. Въ 1921-1943 г.г. онъ опубликовалъ 41 книгу: однотомные и многотомные романы, 4-е сборника разсказовъ и 2-а тома воспоминаній. Его истор. романы и повѣсти создали ему славу изв. писателя и были переведены на 17 языковъ.

Сочиненія Генерала П. Н. Краснова

П. Н. Красновъ († 1947 г.)
КАЗАКИ.
Очеркъ.

I.

Прежде всего скажу о казакахъ, какъ они представлялись мнѣ за время моей долгой жизни.

Раннее дѣтство. Пора, когда явленія поражаютъ и бьютъ, возникая изъ неизвѣстности и исчезая въ неизвѣстность, какъ четкіе, яркіе сны. Утро. Я иду съ нянькой, кронштадтской мѣщанкой, по Загородному проспекту въ Петербургѣ, мимо Московской части, гдѣ заманчивымъ полубогомъ, мечтою дѣтскихъ дней, стоитъ пожарный въ сѣромъ бушлатѣ и мѣдной желтой каскѣ. Насъ обгоняетъ, заворачивая на Звенигородскую, колонна всадниковъ. Кожаные черные кивера ведрами круто надѣты на правую бровь. Едва держатся на подбородномъ ремнѣ. Алыя пики стройно косятъ «по плечу». Бойкія лошади цокаютъ подковами по булыжной мостовой. Заглушая городскіе шумы, трескъ дрожекъ, стукъ конскихъ ногъ, къ синему весеннему небу звонко несется пѣсня. Дрожитъ, заливаясь, пѣвучій подголосокъ. Красивый голосъ запѣвалы вбиваетъ въ память слова пѣсни:

«Чтобы были у васъ, ребята,
Ружья новыя Бердана,
Шашки вострыя въ ножнахъ!»

Мы останавливаемся и смотримъ. Винтовки въ кожаныхъ, неуклюжихъ, тяжелыхъ чехлахъ, длинныя шашки, мѣдью горящія на солнцѣ, алые остроугольные вальтрапы.

Разговоръ въ толпѣ.

Это что! — казаки!.. Не люди!..

Да развѣ казаки не люди?

Конечно, не люди.



Пришли неизвѣстно откуда — эти «не люди», — прошли мимо, непонятно взволновавъ дѣтскую душу, и исчезли въ туманахъ Звенигородской, за Николаевской. Точно ушли въ небытіе.

Не люди.

Прошло пятнадцать лѣтъ, и я сталъ въ строй этихъ «не людей» — помощникомъ завѣдующаго въ эскадронѣ молодыми казаками. Хмурымъ октябрьскимъ утромъ они пришли съ Николаевскаго вокзала со своими лошадьми и покорно столпились на мокромъ полковомъ дворѣ сѣрымъ стадомъ.

Высокіе, красивые, они пугливо-зорко поглядывали по сторонамъ. Послѣ занятій сбивались кучами. Садились по постелямъ, прямо поставивъ ноги, положивъ руки на колѣни... Грустно молчали.

Одностаничники.

О чемъ они думали, о чемъ грустили въ эти темные печальные дни петербургской осени, когда вставали при огнѣ и на послѣобѣденную уборку лошадей шли при фонаряхъ?

Ты чего, Агафошкинъ, загрустилъ?

Такъ, ничего.

И голосъ браваго унтеръ-офицера, чернобородаго и пышнобородаго, красавца Калинина:

Вы, ваше благородіе, его оставьте. Пущай о «домашнести» подумаетъ.

Давно, ваше благородіе, онъ изъ дома писемъ не получалъ. Извѣстно, молодая жена въ «жолнеркахъ» осталась. Вотъ и скулитъ, — солидно добавлялъ вахмистръ Полубояриновъ. — Ну, становись, ребята, въ кругъ! Развлекись какой пѣсней...

Зачинай, Донецковъ!

Сотрясая стекла въ казармѣ, гулко отдаваясь по коридорамъ, «заиграла» казачья пѣсня:

«У насъ на Дону, да не по вашему:
Не сѣютъ, не жнутъ,
Да не ткутъ, не прядутъ,
А хорошо ходютъ...»




Вотъ онъ и Донъ.

Когда вышелъ первый разъ на полустанкѣ Тарасовкѣ, сѣлъ въ присланную за мною коляску, запряженную тройкой рослыхъ караковыхъ лошадей, обогнули мы станціонныя постройки, переѣхали рельсы, и степь открылась передо мною въ осенней сухости, сладко сжало сердце отъ медвянаго запаха степи и полыни, отъ чистоты воздушныхъ просторовъ, какая бываетъ на морѣ, въ степи да въ пустынѣ.

Я объѣхалъ его со временемъ весь, и много разъ. Какой однообразный и какой безконечно разнообразный. Какой новый, современный, культурный и какой сѣдой, старый. Какой могучій во всемъ: въ природѣ, людяхъ, лошадяхъ и скотѣ...

Историческій край безконечной борьбы,
Край казачества, вольности, славы,
Подвергался не разъ ты ударамъ судьбы,
Сынъ свободной великой державы.
Ты героевъ гнѣздо, гдѣ родился Ермакъ,
Гдѣ явился графъ Платовъ, Баклановъ,
Богатырь-чародѣй, нагоняющій страхъ
На чеченцевъ и гордыхъ османовъ!..
                          (Стихотвореніе Чулкова).

То — вонъ — слобода крестьянская, хохлы живутъ «иногородніе», а то нѣмцы-тавричане, а это — хуторъ казачій... А тамъ — тридцать верстъ степью и станица казачья.

Слобода вытянулась широкою, прямою улицей. Спустилась балкою внизъ, подошла къ запрудѣ, поднялась наверхъ, выбѣжала на степь сѣрыми старыми вѣтряками. Весело машетъ крыльями на свѣжемъ осеннемъ вѣтру.

Нѣмцы сбились плотнымъ и чиннымъ рядомъ. Маленькіе садики подлѣ хатъ, а самыя хаты — какъ по шнуру отбиты.

Хуторъ казачій разбросался по балкѣ, завивъ лабиринтомъ улицы. Хаты, при хатахъ сараи, на кривыхъ дубовыхъ сохахъ конюшни, базы для скота, овечьи кошары; все окружено то каменнымъ, грубо сложеннымъ, то плетневымъ заборомъ. По забору цѣпкая виснетъ ежевика, облѣпиха пускаетъ бѣлые пушки сѣмянъ, торчатъ изъ-за забора стройныя мальвы. Всѣ въ цвѣту.

Хата обведена глинянымъ рундукомъ, по низу покрашена голубой краской. Вокругъ дома бѣжитъ галлерейка. На ней цвѣты въ горшкахъ и кадкахъ: бальзамины, герани, фуксіи. За домомъ садокъ — вишневый, яблоневый, грушевый. Весною абрикосъ выбьетъ розовые огни среди бѣлаго цвѣта вишенъ. За плетнемъ — птичій дворъ, овцы, коровы, волы на базу, лошади въ конюшнѣ — все въ одинъ курень сбито, все подъ хозяйственнымъ глазомъ хозяина-казака и его вѣрной подруги-казачки.

Казачья домашнесть!

Да... есть о чемъ тосковать казаку въ сумрачной полковой казармѣ — въ Петербургѣ ли, въ Москвѣ, въ Одессѣ у Чернаго моря, или въ польской далекой землѣ — въ Замостьѣ, Красникѣ, Томашовѣ, Августовѣ, Радзивиловѣ и другихъ глухихъ и будто темныхъ, послѣ донского простора и степного свѣта, городахъ и мѣстечкахъ.

Мы что-жъ! Какое наше богатство! Перебиваемся кое-какъ. Коней съ пятокъ, воловъ три пары, овецъ тридцать да птицы, конешно, немного... Не для продажи — для себя, — говоритъ казакъ съ сѣдѣющей бородой, — а семейство наше сами видите. Иванъ у васъ въ Лейбъ-Гвардейскомъ полку, Семена о прошломъ годѣ въ полевой полкъ справили, на польскую границу ушелъ, Михайла въ малолѣткахъ, да еще вотъ Мануилъ растетъ — учить надоть. Всѣмъ коней подавай... Да теперь какъ требуютъ-то! За коня на ярмаркѣ четыреста, а то пятьсотъ рублей подай! Хорошо — у меня доморощенные, станичнаго приплоду... А то разореніе прямо. Дорога стала «справа» казачья...

Вспомнилось далекое дѣтство. Звонкій голосъ запѣвалы:

«Чтобы были у васъ, ребята,
Ружья новыя Бердана,
Шашки вострыя въ ножнахъ!»

Встала передъ глазами картина проводовъ казака на службу:

«Конь боевой съ походнымъ вьюкомъ
У церкви ржетъ: кого-то ждетъ.
Въ оградѣ бабка плачетъ съ внукомъ,
Молодка возлѣ слезы льетъ.
       А изъ дверей святого храма
       Казакъ въ доспѣхахъ боевыхъ
       Идетъ къ коню изъ церкви прямо
       Съ отцомъ, въ кругу своихъ родныхъ.
Жена коня подводитъ мужу,
Племянникъ пику подаетъ.
Вотъ, — говорить отецъ, — послушай
Моихь рѣчей ты напередъ.
       Мы послужили Государю
       Теперь тебѣ чередъ служить.
       Ну, поцѣлуй же женку Варю,
       И Богъ тебя благословитъ»...
(Стихотвореніе А. Туровѣрова, начала
          второй половины прошлаго вѣка).

Но какая горделивая радость, когда по окончаніи службы казакъ возвращается домой... Полыхаютъ въ степномъ просторѣ, приближаясь къ хутору, выстрѣлы. Далеко слышна звонкая казачья пѣсня. Весь хуторъ у околицы.

Наши идутъ! Пришли...

...« — Мамушка!.. я дома!.. дома!.. въ родительскомъ углу! — растроганнымъ, плачущимъ голосомъ, тыкаясь лицомъ въ плечо матери, восклицалъ Гаврила Юлюхинъ.

«И, поднявъ голову, умиленнымъ взглядомъ оглядывался кругомъ. Дома!.. Вотъ оно, то родное, безконечно милое, всегда во снѣ снившееся, издали такое прекрасное, ни съ чѣмъ несравненное, о чемъ тосковало, къ чему летѣло на крылахъ мечты сердце. Свѣже побѣленныя стѣны дѣдовскаго еще куреня, маленькія окошки съ радужными стеклами и прѣлая поломанная крыша съ дырами, продѣланными воробьями для гнѣздъ. Сараи на кривыхъ сохахъ, покачнувшіеся хлѣвушки въ глубинѣ двора и старые проломанные плетни... И вотъ, даже старая кобыла Марфушка, мать его Зальяна, подняла голову, глядитъ, ржетъ...

Я дома! — взмахивая руками и шатаясь, крикнулъ онъ восторженно и пошелъ цѣловаться съ тѣми неизвѣстными теперь, забытыми, измѣнившимися людьми, большими и маленькими, что тѣсной грудой столпились у воротъ.

«Филипповна же (мать Юлюхина), вся охваченная благодарнымъ восторгомъ и счастьемъ, подошла къ сѣрому Зальяну, поднявшему голову на свою мать, которая смотрѣла черезъ ворота задняго двора, и поклонилась ему въ копыта.

Спаси тебя, Христосъ, милая лошадушка! Носила ты моего сыночка родимаго, служила ему вѣрно, товарищемъ была и цѣлымъ принесла мнѣ его назадъ!

И, плача, взяла руками умную голову лошади и поцѣловала ее въ мягкія, вздрагивающія ноздри».

Въ этомъ безподобномъ описаніи возвращенія казака домой, сдѣланномъ лучшимъ донскимъ писателемъ Ѳ. Д. Крюковымъ, — весь смыслъ, все обаяніе казачьяго «дома», той «домашнести», о которой мечтали казаки въ хмурые октябрьскіе дни въ петербургской казармѣ.

Донскимъ атаманомъ, въ 1918 году 31-го іюля, уже подъ вечеръ пріѣхалъ я въ станицу Егорлыцкую. Станичный атаманъ, бывшій вахмистръ Л.-Гв. казачьяго Его Величества полка, непремѣнно хотѣлъ, чтобы я зашелъ къ нему «попробовать» его хлѣба-соли...

Я зашелъ. Въ большой горницѣ очень чистой хаты былъ накрытъ столъ сажени двѣ длиною и полтора аршина шириною. Онъ весь былъ заставленъ, какъ на Пасху, куличами, бабами, окороками свинины, телячьими лопатками, жареными поросятами, индѣйками, каплунами, коржиками, густымъ и жирнымъ каймакомъ, бутылками съ виномъ. Красивая хозяйка стояла въ углу у самовара, гдѣ были приготовлены стаканы и сахаръ.

Вы, господинъ атаманъ, только попробуйте (на Дону вино никогда не пьютъ, а только пробуютъ). — Вѣдь все свое, не покупное. Вотъ только чай, сахаръ да лимоны брали въ лавкѣ на деньги, а то все свое, своихъ садовъ, своей птишни, своихъ полей, своихъ рукъ издѣліе. Вотъ она у меня все и готовила!..

Сколько гордости было въ этомъ приглашеніи попробовать и полюбоваться на это непокупное богатство.

Но какимъ необычайнымъ, вдохновеннымъ, не знающимъ и не признающимъ усталости трудомъ создавалось все это свое непокупное.

Когда зацвѣтетъ степь, настанетъ время сѣнокоса, выѣдетъ казакъ со всею семьею на «лѣтникъ» въ степь, на свой участокъ. Выѣдетъ съ маленькимъ домикомъ на низкихъ колесахъ и на недѣлю, на двѣ погрузится въ покосъ, не возвращаясь домой.

Покойный, разстрѣлянный большевиками, атаманъ Назаровъ разсказывалъ мнѣ, какъ онъ косилъ съ отцомъ на степи.

Косили отъ разсвѣта до поздней ночи. Сухіе сухари, ключевая вода — вотъ вся пища казака въ эти дни. Казаки худѣли, чернѣли на работѣ, заботливо заготовляя сѣно лошадямъ и скоту на всю зиму.

И такая же страсть, такая же жадная любовь къ землѣ охватываетъ казаковъ въ дни пахоты, посѣва и жатвы. Послѣднее время пахали американскими плугами, появились и тракторы, жали жнеями, познакомились съ лобогрѣйками, что лобъ грѣютъ, молотили молотилками, приводимыми въ движеніе локомобилемъ.

Культура была у казаковъ. Культура нравилась казаку. Онъ ея жаждалъ. Онъ освѣтилъ почти всѣ окружныя станицы электричествомъ. Вдумчиво выписывалъ сельско-хозяйственные журналы, слѣдилъ «за наукой». На выставкахъ въ Ростовѣ онъ являлся съ кровными лошадьми, съ племеннымъ скотомъ и птицей, съ великолѣпными винами своихъ лозъ, своихъ названій.

Донское шампанское, цимлянское — шипучее, выморозки, ладанное... кто не зналъ этихъ винъ, но настоящія вина были только на Дону.

Казакъ самъ устроилъ на свой счетъ въ Гундоровской станицѣ Политехническій институтъ, наполнилъ всѣ высшія и среднія учебныя заведенія своей Донской земли — онъ прошелъ въ Московскій, Петербургскій и Харьковскій университеты — и что замѣчательно — ставъ ученымъ, профессоромъ, художникомъ, онъ не терялъ связи съ родною землею и не бралъ отъ родительскаго куреня, но несъ въ него, вкладывалъ въ него свои знанія и умѣнья, отстаивалъ, гдѣ только могъ, свой родной край, не стыдился, но гордился быть казакомъ...

Вотъ они какіе были — не люди казаки!



Судьба мотала меня по всему свѣту. Знакомила съ казаками всѣхъ войскъ, съ лучшими жемчужинами короны русскаго царя, какъ назвалъ казаковъ поэтъ. (Если память мнѣ не измѣняетъ — Кукольникъ). Въ 1896 году былъ я начальникомъ казачьяго конвоя русскаго посланника П. М. Власова при дворѣ негуса абиссинскаго Менелика.

Въ далекой, чужой, черной Африкѣ не растерялись казаки. Они не только несли охранную и представительную службу эффектнаго эскорта при посланникѣ, не только поражали абиссинцевъ смѣлою ѣздою и лихою джигитовкой — они несли въ африканскія дебри на плоскогорья Аддисъ-Абебы и культуру. Они построили настоящій европейскій домъ для посланника, они учили абиссинцевъ ѣздить на колесахъ...

Цѣлыми днями толпы абиссинцевъ въ бѣлыхъ шамахъ (плащахъ) сидѣли подлѣ казачьей палатки. Казаки говорили съ ними по-абиссински. Лучше всѣхъ говорилъ высокій, щербатый уралецъ Сидоровъ. Спорили со священниками о вѣрѣ, разсказывали о своей землѣ, о жизни на Дону и на Уралѣ. Въ концѣ бесѣды заводилъ уралецъ Сидоровъ примѣненную къ Абиссиніи свою уральскую пѣсню:

«За Авашемъ за рѣкой
Казаки гуляютъ
И каленою стрѣлой
За Авашъ пускаютъ...»

Рвался къ темнѣющему тропическому небу бархатный баритонъ Сидорова. Стемнѣло совсѣмъ. Яркія, не наши, звѣзды загорались по небу. Засвѣтился Оріонъ. Далеко на горизонтѣ подъ перевернутой Большой Медвѣдицей загорѣлась родная Полярная звѣзда. Тамъ — Донъ, тамъ Уралъ — и, глядя туда, несли свою пѣсню разгульной лихой жизни казаки, чаруя абиссинцевъ.

Казаки — не люди!



Въ 1900 году былъ я въ Манчжуріи, гдѣ оправлялась послѣ боксерскаго возстанія Китайская Восточная желѣзная дорога. Вдоль дороги, гдѣ въ шалашахъ, гдѣ въ землянкахъ, гдѣ въ только-что отстроенныхъ кирпичныхъ казармахъ, стояли сотни вольнонаемной охранной стражи. Большая часть сотенъ была составлена изъ казаковъ. Тутъ были Донскія, Кубанскія, Терскія, Оренбургскія и Уральскія сотни.

На станціи Джелантунь говорилъ мнѣ командиръ Кубанской сотни, ротмистръ Булацель:

Наши женъ повыписывали, землю у китайцевъ по рѣчкѣ Джелантунь откупили. Послѣ службы селиться хотятъ. Говорятъ, земля очень хорошая. И мѣста имъ Кубань напоминаютъ. А охота! Стада сайгаковъ... Сотни фазановъ... Раздолье... Понимаютъ въ жизни толкъ кубанцы...

Въ Пекинѣ, только-что занятомъ войсками международнаго отряда, куда первыми въ ворота ворвались Восточно-Сибирскіе стрѣлки и съ ними казаки-забайкальцы 1-го Верхне-удинскаго казачьяго полка, меня водилъ осматривать дворцы бравый урядникъ-забайкалецъ. Онъ совершенно свободно и бойко говорилъ по-китайски. Онъ былъ не побѣдитель, но другъ китайцевъ, и по его просьбѣ китайскіе офицеры мнѣ показывали то, что было закрыто для другихъ европейцевъ.

Незадолго до великой войны я командовалъ 1-мъ Сибирскимъ казачьимъ Ермака Тимофеевича полкомъ. Полкъ стоялъ въ Джаркентѣ у китайской границы. Кругомъ на тысячи верстъ песчаная пустыня. Два грозныхъ хребта Кунгей Алатау и Терскій Алатау стерегутъ ее съ юга и сѣвера. Мнѣ приходилось на сотни верстъ ѣздить по этой пустынѣ. Ѣздить верхомъ, ночевать въ палаткѣ. Меня сопровождали казаки Порохъ и Запѣваловъ.

Подъ вечеръ, когда поставятъ палатку и въ пустынѣ станетъ та звенящая тишина, когда кажется, что ощущаешь полетъ земли, и звѣзды съ неба разсказываютъ свои чудесныя сказки, кто-нибудь изъ нихъ, или Порохъ, или Запѣваловъ, скажутъ:

Ваше высокоблагородіе, разрѣшите съѣздить къ киргизамъ барана купить.

Ѣзжай.

Кругомъ мертвая пустыня. Какіе тамъ киргизы! Орловъ не видно въ небѣ. Песокъ... камень... сухая, жесткая верблюжья травка торчитъ бѣловато-зелеными клочками, да кое-гдѣ мертвый саксаулъ ползетъ желто-сѣрыми змѣями. Но глаза казака уже увидѣли гдѣ-то, вѣрнѣе почуяли, киргизское кочевье. И не проходитъ часа, ѣдетъ мой Порохъ, а впереди луки на шеѣ вороного коня лежитъ молодой барашекъ... Въ 1914-мъ году послѣ атаки на турецкій таборъ у Сарынимыша, гдѣ сибиряки взяли знамя и порубили весь таборъ, такъ же на шеѣ маленькаго киргиза привезли казаки тѣло убитаго доблестнаго Пороха.

Какъ они знали пустыню!

И вспомнилъ я, что вѣдь это они водили въ тибетскія дали, въ Монголію, къ озеру Далай-Норъ экспедиціи Пржевальскаго, Роборовскаго и Козлова. Это они, сибирскіе, оренбургскіе и семирѣченскіе казаки, сопровождали профессора Мензбири на вершину горы Ханъ-Тенъ-Гри, это они, Порохи и Запѣваловы, правнуки Ермака, помогали составлять коллекціи и гербаріи, набивали чучела и были переводчиками. Это благодаря ихъ дипломатическому такту открывались сокровищницы тибетскихъ мудрецовъ, и пытливый умъ русскаго путешественника заглядывалъ въ тайны тибетской науки и искусства.

О нихъ такъ тепло писали всѣ эти ученые и путешественники, называя ихъ своими помощниками. Императорское Русское Географическое Общество награждало этихъ урядниковъ и казаковъ сибиряковъ, оренбуржцевъ и семирѣковъ honoris causa, золотыми и серебряными медалями!

Дни русскаго бунта. Кажется, нѣтъ того города, фабрики, большого имѣнія, культурнаго гнѣзда, куда не стали бы на охрану казаки. Они были подняты въ этотъ пожарный, кровавый 1905-й годъ всѣ поголовно.

Печальный октябрьскій вечеръ въ Петербургѣ. Не горятъ фонари, не слышно фабричныхъ гудковъ и свистковъ паровозовъ — забастовка сковала параличомъ могучее тѣло столицы.

На окраинахъ города черная толпа бастующихъ рабочихъ залила всѣ улицы. Сквозь эту толпу, какъ щепки по бурной рѣкѣ, ѣдетъ казачій патруль.

Въ толпѣ появились студенческія шинели.

Свистъ сзади. Дикіе крики:

Опричники-и!.. Гасильники!.. Казаки — опричники!..

Это Порохъ и Запѣваловъ, это казаки, сотрудники Пржевальскаго, Мензбири, Козлова и Роборовскаго, казакъ-переводчикъ въ Пекинскомъ дворцѣ, казакъ-хозяинъ, у котораго въ глухой Задонской степи все богатство свое — непокупное — опричники? Гасильники?!

Господи! да гдѣ же справедливость?



Эти «опричники» и «гасильники» первыми по призыву Временнаго Правительства въ большевицкіе іюльскіе дни 1917 года явились подавлять возстаніе большевиковъ. Тѣла казаковъ Л.-Гв. 6-й Донской батареи й 4-го Донского казачьяго полка на Литейномъ проспектѣ, остановка большевицкаго переворота — свидѣтели того, что они хотѣли спасти Россію.

Они боролись съ большевиками и въ дни 25 октября — 1 ноября 1917 года, когда сдавалась Россійская власть. Четыреста казаковъ 9-го и 10-го Донскихъ казачьихъ полковъ, три батареи, сотня гвардейскихъ оренбуржцевъ, юнкера и женскій батальонъ — вотъ все, что пришло въ эти дни «начала» сражаться противъ большевиковъ.

Потомъ они потянулись цѣлыми полками, дивизіями, гдѣ съ оружіемъ, гдѣ опозоренные, сдавшіе оружіе, къ роднымъ куренямъ, лелѣя мечту въ разгульномъ, пьяномъ морѣ крови и пожаровъ отстоять хотя бы свои земли, зажить отдѣльно отъ сошедшей съ ума Россіи.

Они выбирали своихъ атамановъ — Каледина на Дону, Караулова на Кубани, Дутова — оренбуржцы, Анненкова — семирѣки, Толстова — уральцы. Они боролись съ большевиками, истекали кровью. Гибли дѣды рядомъ съ внуками, отцы рядомъ съ сыновьями. Они примкнули къ Добровольческой арміи Деникина, къ Сибирской арміи Колчака.

Они погибли. Застрѣлился въ хмурый январьскій день (29-го января 1918 года) первоизбранный донской атаманъ Алексѣй Максимовичъ Калединъ. Въ засѣданіи малаго войскового круга 7-го февраля 1918 года сказалъ объ этомъ въ заключеніе своей рѣчи помощникъ его, Митрофанъ Петровичъ Богаевскій.

...«Выстрѣлъ Алексѣя Максимовича разбудилъ Донъ. Смерти онъ не боялся и не испугался. Его смерть — сигналъ казачеству. Проснитесь, казаки!..

...«Если эхо, отголоски этого выстрѣла, вы слышите — вы должны понять.

«Вы должны понять сказанныя Алексѣемъ Максимовичемъ слова:

— «Если бы мнѣ два полка... Да развѣ это было-бы!»

«Своего позора онъ пережить не могъ»...

Казаки услышали выстрѣлъ своего атамана. Не сразу докатилось до нихъ его эхо, но докатилось. Не два полка — 2.000, а сорокъ съ лишнимъ полковъ, около 75.000 казаковъ, дало донское войско на защиту своихъ куреней.

Два года боролись... И погибли въ борьбѣ...

Кубанскаго атамана Караулова убили солдаты. Дутова большевики обманомъ выманили изъ китайскаго дома и обманомъ убили... Анненкова, ушедшаго со своими дружинами въ Китай, въ прошломъ, 1927 году, китайцы выдали большевикамъ и послѣ оскорбительнаго, тяжелаго суда въ Семипалатинскѣ его разстрѣляли.

Казачье дѣло погибло. Красная коммунистическая власть ворвалась въ казачьи земли, осквернила храмы, уничтожила самое имя казаковъ, на мѣста атамановъ посадила своихъ комиссаровъ.

Но казаки не сдались.

Они ушли. Они ушли на корабляхъ генерала Врангеля и на островѣ Лемносѣ устроили свое Донское, Кубанское, Терское и Астраханское — «Галлиполи», гдѣ выковали въ себѣ спайку и готовность, сцѣпя зубы, терпѣть, ожидая великаго часа возвращенія на Родину. Уральцы послѣ страшно тяжелаго похода по Закаспійскимъ степямъ разсѣялись по Турціи, и самое малое зерно ихъ съ атаманомъ Толстовымъ оказалось въ Австраліи. Оренбуржцы, сибиряки, семирѣченцы, забайкальцы, амурцы и уссурійцы остались на Дальнемъ Востокѣ и въ Китаѣ и не оставили борьбы... Съ Лемноса казаки двинулись на западъ.

Своими станицами, прочными, сколоченными полками съ офицерами и командирами они устроились въ Болгаріи. Нанялись батраками на земли, занялись торговлей, поползли подъ землю на болгарскихъ рудникахъ — минахъ.

Они наполнили города и веси Юго-Славіи, они пришли во Францію.

Кто не знаетъ на югѣ Франціи на côte d'Azur, у лазореваго моря, у золотой Ниццы въ Cannes — la Bocca дружной казачьей артели казаковъ атаманцевъ? Кто не слыхалъ на берегу Средиземнаго моря, послѣ долгаго трудового дня, ихъ лихихъ, прекрасныхъ пѣсенъ? Кто не видѣлъ собранія музея, созданнаго лейбъ-казаками въ Парижѣ? Эту прекрасную коллекцію старинныхъ гравюръ и литографій, касающихся казачьей старины, собрали люди, работающіе какъ чернорабочіе на Восточномъ вокзалѣ.

Казачьи хоры объѣхали со своими пѣснями весь міръ.

Казаки-джигиты плѣняли своею удалью французовъ и сербовъ, испанцевъ и англичанъ, американцевъ и нѣмцевъ. Во французской Бретани и Нормандіи казаки заарендовали фермы и уже угощаютъ друзей своимъ «непокупнымъ» обѣдомъ.

Нѣтъ, не погибли казаки. Ихъ сѣмя осталось на разводъ. Много-ли надо ихъ, чтобы вернуть былую славу, вѣковыя традиціи, крѣпкую любовь къ Родинѣ? Запорожье не насчитывало и трехъ тысячъ. На Дону въ царскія времена было пять тысячъ. Съ Ермакомъ воевать Сибирь пошло меньше тысячи. Три богатыря было у кіевскаго князя Владиміра — Красное Солнышко: Илья Муромецъ, Добрыня Никитичъ и Алеша Поповичъ. Три стояли на богатырской заставѣ и охраняли всю Свято-Русскую землю... Расползлись, разошлись, покорили полсуши!

II.

Откуда же взялись казаки? Кто они? Какъ образовались тѣ, про кого въ толпѣ сказали: «казаки — не люди», тѣ, кого наша передовая молодежь назвала «опричниками и гасильниками»?

Кто они, носители чистаго русскаго языка, въ былинѣ и пѣснѣ, въ одеждѣ и въ обычаѣ сохранившіе всю прелесть старинной Руси? Кто они, не расплескавшіе драгоцѣннаго сосуда горячей и нѣжной, дѣйственной и работящей любви къ Родинѣ? Кто они, гордящіеся своимъ именемъ казака, готовые отдать свою жизнь за Родину, за вѣру, за мать свою Россію?

Кто они, кто такъ прекрасно сказалъ про себя: «На то казакъ и родился, что онъ царю пригодился»?

Кто они, гордо вступавшіе въ бой съ приграничнымъ кочевникомъ для того, «чтобы басурманская вѣра надъ нами не посмѣялась, чтобы государевой вотчины пяди не поступиться»?

Казаки ведутъ свое прошлое отъ богатырей кіевскихъ. «Эти богатыри древности», — пишетъ авторъ исторіи Россіи Соловьевъ, — «въ новѣйшее время носятъ названіе казаковъ. Бытъ, подвиги богатырей древнихъ схожи съ бытомъ, подвигами казаковъ, и народное представленіе вѣрно отождествляетъ эти два явленія, разнящіяся только именемъ, но и здѣсь народная пѣсня уничтожаетъ различіе, называя, напримѣръ, Илью Муромца старымъ казакомъ» [1].

...«Какъ далече, далече во чистомъ полѣ, —
Что ковыль трава во чистомъ полѣ шатается,
А и ѣздитъ въ полѣ старъ-матеръ человѣкъ,
Старый ли казакъ — Илья Муромецъ»...

Казаки въ своихъ пѣсняхъ величаютъ Илью Муромца своимъ атаманомъ:

«Помутился весь тихій Донъ,
Помѣшался весь казачій кругъ,
Что не стало у нихъ атамана,
Что стараго казака, Ильи Муромца»...

Вотъ изъ какой кіевской старины, былинной дали идетъ къ намъ молва о казакахъ, стоявшихъ на защитѣ рубежей Свято-Русской земли.

Что же дѣлали тогда казаки? Да дѣлали они то же, что дѣлали и потомъ, во времена Московскія, что дѣлали и всегда и, Богъ дастъ, будутъ дѣлать и впредь.

Охраняли земли русскія отъ враговъ внѣшнихъ, отъ Жидовина, могучъ-богатыря — отъ хозаръ. Ходили по степямъ съ разъѣздами, на развѣдку, охотились и за охотою узнавали о врагахъ Русской земли.

...Подъ славнымъ городомъ подъ Кіевомъ,
На тѣхъ на степяхъ, на Цыцарскіихъ,
Стояла застава богатырская;
На заставѣ атаманъ былъ Илья-Муромецъ,
Подъ атаманье былъ Добрыня Никитичъ младъ;
Есаулъ — Алеша, поповскій сынъ;
Еще былъ у нихъ Гришка, боярскій сынъ.
Былъ у нихъ Васька Долгополый.
Всѣ были братцы въ разъѣздьицѣ:
Гришка боярскій въ тѣ поры кравчимъ жилъ;
Алеша-Поповичъ ѣздилъ въ Кіевъ-градъ;
Илья Муромецъ былъ во чистомъ полѣ,
Спалъ въ бѣломъ шатрѣ;
Добрыня Никитичъ ѣздилъ по синю морю,
По синю морю ѣздилъ за охотою,
За той-ли за охотой за молодецкою;
На охотѣ стрѣлять гусей, лебедей.
Ѣдетъ Добрыня изъ чиста поля,
Въ чистомъ полѣ увидѣлъ ископыть великую,
Ископыть велика — полпечи.
Учалъ онъ ископыть досматривать:
«Еще что же то за богатырь ѣхалъ?
Изъ той земли изъ жидовскія
Проѣхалъ Жидовинъ, могучъ богатырь,
На эти степи Цыцарскія»...

Такъ, во времена стародавнія, крѣпкія, древнія и простыя самъ собою, какъ говоритъ старая лѣтопись, «самодурью» — произошелъ въ русскомъ народѣ отборъ сильныхъ, крѣпкихъ, воинственныхъ людей, которые, желая вольно жить, «не сѣять, не жать, не ткать, не прясти», создали себѣ полуразбойную, полувоенную жизнь, ради добычи стали ходить къ врагу Русской земли «зипуны добывать», стали по окраиннымъ степямъ жить «съ травы да съ воды», то-есть жить скотоводствомъ, охотой и рыбной ловлей. Они не отрывали себя отъ государства. Они служили ему, обороняя его отъ врага внѣшняго (Жидовинъ — могучъ богатырь — хозары) и отъ врага внутренняго:

...«Садился-то Илья на добра коня,
Ѣхалъ Илья въ раздольице-чисто поле,
Срубилъ Соловью буйну голову,
Рубилъ ему головку, выговаривалъ:
«Полно-тка тебѣ слезить отцовъ-матерей,
Полно-тка вдовить женъ молодыихъ,
Полно спущать сиротать малыхъ дѣтушекъ!»

Казаки-богатыри являлись русской государственной власти лучшими помощниками и вмѣстѣ съ инокомъ (св. Сергій), княжеской дружиной, воинами, впереди ихъ — шли, неся православную, христіанскую вѣру, свѣтъ русской культуры въ дикія, языческія татарскія страны. Они получали за то царское пожалованье, и разно и разноцѣнно было то пожалованье, но всегда указывало на подчиненье казаковъ княжеской или царской власти.

Есть легенда о томъ, что Ермакъ съ казаками участвовалъ въ покореніи царемъ Иваномъ IV Казани. Казачья пѣсня разсказываетъ, какъ Ермакъ черезъ подкопъ взорвалъ башню Казанскую и помогъ царю взять Казань.

...«Ермакъ тремя стами казаками городъ взялъ,
Городъ взялъ онъ Казань и царю отдалъ,
Избавилъ Ермакъ войско царское отъ урона,
За то царь пожаловалъ Ермака княземъ
И наградилъ его медалью именною,
Да подарилъ Ермаку славный тихій Донъ
Со всѣми его рѣчками и проточками.

За покореніе Сибири Ермакъ былъ пожалованъ разными подарками, въ томъ числѣ кольчугою и шлемомъ.

Изъ народной былины, изъ казачьей пѣсни мы узнаемъ, мы слышимъ о казачьей службѣ Русскому государству. Потомъ появляются акты: царскія грамоты Донскому и другимъ войскамъ, отписки атамановъ, «сказки», цѣлые вороха различныхъ дѣлъ посольскаго приказа въ Москвѣ.

Казачье прошлое проясняется. Изъ туманнаго былиннаго эпоса переходитъ въ точную исторію.



...«Отъ Царя и Великаго Князя Ѳеодора Іоанновича всея Русіи, въ нижніе и верхніе юрты атаманамъ и казакамъ и всему великому войску», — писалъ донскимъ казакамъ въ 1584 году Московскій царь, — ...«и какъ посолъ пойдетъ на Азовъ Дономъ и вы-бъ однолично съ Азовскими людьми жили смирно, и задору никотораго Азовскимъ людемъ не чинили, чтобъ въ томъ нашему дѣлу порухи не было. И которые, будетъ, Азовскіе люди учнутъ ходить на Донъ, и по рѣкамъ, для рыбныхъ ловель и для дровъ, и иныхъ которыхъ запасовъ, и вы-бъ техъ людей пропущали»...

...«А нынѣ есмя къ вамъ свое жалованье которые ходили атаманы і казаки подъ Калмиюсъ, послали... селитру и свинецъ, а впередъ васъ, своимъ жалованьемъ, хотимъ жаловать»...

...«Дождаться вамъ посла изъ Турціи и проводить до Рязскаго города»...

...«А которые останутца низовые атаманы отъ Азова до Раздоровъ, и вы-бъ ихъ імяна, хто имянемъ атаманъ, и сколко съ которымъ атаманомъ казаковъ останетца, тобъ есте имянно переписавъ, дали писмо посланнику нашему... А мы къ нимъ впередъ, на веснѣ рано, свое жалованье пришлемъ» [2].

Царь писалъ казакамъ, какъ своимъ подданнымъ. Онъ указывалъ имъ, какъ они должны относиться къ сосѣдямъ-азовцамъ, онъ обязывалъ казаковъ конвойною службою — «дождаться посла изъ Турціи и проводить до Рязскаго города», награждалъ ихъ за развѣдывательную службу въ сторону рѣки Калміуса и требовалъ списки казаковъ, стоящихъ на сторожевой службѣ отъ Раздоровъ до Азова, чтобы и ихъ наградить.

Это было царское войско, но войско особенное.

Казаки признавали земли, на которыхъ они жили и которыя они себѣ завоевали у татаръ, царскими, государственными землями и были готовы полностью и всецѣло служить государю, всѣ, какъ одинъ — «заедино».

Въ 1675-мъ году донскіе казаки писали царю: «А на твою государеву отчину, на рѣку Донъ, приходятъ къ намъ всякихъ чиновъ люди и иноземцы, надѣючись на твою государеву премногую милость, и тѣми людьми твоя государская рѣка наполняется и служатъ тебѣ, великому государю, за едино»... [3].

Казаки имѣли свое управленіе, рѣшали свои дѣла, собираясь по веснѣ на общій кругъ и думая «думушку единую». Они покорялись царю черезъ свою выборную власть — атамановъ. Они посылали въ Москву свое «посольство» — «зимовую станицу», а въ нужныхъ случаяхъ посылали особыя экстренныя посольства «легковыя станицы», и государи русскіе сносились съ ними граматами и, когда нужно, посылали къ нимъ пословъ и воеводъ не для начальствованья надъ ними, а для переговоровъ съ атаманами и кругомъ.

Что же это была за община?

Самостоятельная республика, на началахъ конфедераціи соединенная съ Россіей и управляемая своимъ парламентомъ — кругомъ и своимъ президентомъ — атаманомъ...? Вассалитетъ?

Ни то, ни другое. Западно-европейскія опредѣленія и названія никакъ не пристали къ тому, что представляло изъ себя въ старыя времена донское войско, послужившее образцомъ для устройства другихъ войскъ.

Не республика, но военное братство, братская артель съ старшиной — атаманомъ, артель, гдѣ разъ собрались на дѣло — слѣпое повиновеніе атаману, а непослушнымъ смертная казнь — «въ куль — да въ воду»... Артель, подчиненная старшему хозяину — Русскому государству, его царю, и отъ него и для него по его указамъ орудующая. До дѣла — до выбора атамана, при общемъ рѣшеніи вопросовъ, на кругу — шумливая, бранчливая, крикливая, но въ концѣ концовъ во всемъ единогласная, прислушивающаяся къ голосу стариковъ, русская прочная, одинъ за одного стоящая артель, а не болтливый, блещущій краснорѣчіемъ, разбитый на партіи европейскій парламентъ. Артель, на кругу обсуждающая, какъ лучше исполнить государево дѣло, какъ полезнѣе быть матери Россіи. Артель, гдѣ лучшіе, старшіе, болѣе опытные казаки — «старики» — подготовляли всякое рѣшеніе для круга.

«Старики-то пьютъ, гуляютъ, по бесѣдушкамъ сидятъ,
По бесѣдушкамъ сидятъ, про Азовъ вашъ говорятъ:
Ой, не дай, Боже, Азовцамъ ума-разума того —
Не поставили-бъ они башенки на усть рѣчки Каланчи,
Не перекинули бы цѣпи черезъ славный тихій Донъ,
Не подвели-бы они струны ко звонкимъ колоколамъ!»...




Мѣнялись обстоятельства русской жизни, мѣнялись границы и отношенія къ сосѣдямъ, и казаки, непрерывно и постоянно участвуя въ русской жизни, приспособлялись къ быту и жизни своей матери Россіи.

Въ Смутное время долго мотались казачьи дружины, не зная къ кому пристать, кому служить, не умѣя разобраться въ притязаніяхъ различныхъ людей на Московскій престолъ. Донскіе казаки атамановъ Межакова, Коломны, Романова и Козлова съ удивленіемъ и негодованіемъ увидали, что между боярами нѣтъ единодушія въ дѣлѣ спасенія Москвы отъ поляковъ. Трубецкой не помогалъ князю Пожарскому въ его борьбѣ съ поляками, и со скорбью сказалъ Трубецкому атаманъ донской Межаковъ:

Отъ вашей нелюбви Московскому государству пагуба становится!...

Этотъ же донской атаманъ на великомъ Земскомъ соборѣ 21-го февраля 1613 года, когда при выборѣ царя вышло разногласіе между боярами, положилъ этому разногласію конецъ. Первымъ за Михаила Ѳеодоровича подалъ голосъ Галицкій дворянинъ. Это раздражило многихъ. Больше всего зашумѣли сторонники князя Пожарскаго, желавшіе его видѣть на Московскомъ престолѣ.

Кто принесъ? Откуда? — раздались сердитые голоса.

Изъ рядовъ выборныхъ вышелъ донской атаманъ и, подошедши къ столу, положилъ записку.

Какое это писаніе ты подалъ, атаманъ? — спросилъ его князь Пожарскій.

О природномъ царѣ Михаилѣ Ѳеодоровичѣ, — отвѣчалъ атаманъ.

«Прочетше писаніе атаманское, бысть у всѣхъ согласенъ и единомысленъ совѣтъ» — пишетъ лѣтописецъ.

За казаками была вооруженная и организованная сила. — Бояре были во враждѣ другъ съ другомъ, и придача силы Михаилу Ѳеодоровичу рѣшила дѣло.



Съ домомъ Романовыхъ тѣсно связана казачья слава. Для Россіи самочинно при царѣ Михаилѣ Ѳеодоровичѣ казаки воевали Азовъ. Съ донскимъ атаманомъ Фроломъ Минаевымъ Петръ Великій одержалъ свою первую морскую побѣду 21-го мая 1696 года на Азовскомъ морѣ надъ турецкимъ флотомъ. Казачьими огнями загорѣлась заря Русскаго флота:

Мы завтра, на зарѣ, чѣмъ свѣтъ, суда съ подмогой
Окружимъ лодками казачьими. Судамъ
Въ Азовѣ не быватъ. И крѣпости немного
Ужъ времени стоять. Сейчасъ же снаряжай
Всѣ сорокъ лодокъ мнѣ на бранную забаву
И двадцать человѣкъ на каждую сажай!
Я самъ васъ поведу на битву и на славу!
Да, съ завтрашняго дня побѣдою морскою
Впервые озарю свою отчизиу я!
Съ восходомъ солнечнымъ, съ дня новаго зарею
И флота Русскаго засвѣтится заря» [4].

Такъ говорилъ Петръ атаману Минаеву.

Съ Петра Великаго начинается новое время для казаковъ. Ими перестаетъ вѣдать посольскій приказъ, ихъ дѣла передаются въ военную коллегію.

Наступаетъ конецъ казачьей вольницы. Наступаетъ время великой міровой славы казачьихъ войскъ.



До этого времени казаки воевали отъ себя, безъ приказа, иногда вопреки царскому приказу, воевали съ сосѣдями «самодурью», самодурью шли покорять новыя страны, чтобы поднести ихъ своимъ царямъ.

Такъ, самочинно за Уральскій хребетъ, за рѣку Иртышъ послалъ Ермакъ воевать Сибирское царство. Подвигъ Ермака, по заслугамъ оцѣненный царемъ Иваномъ IV, сколькимъ казакамъ потомъ кружилъ голову, сколькихъ вызвалъ на подражаніе! Въ началѣ своей кровавой карьеры ходилъ атаманъ Степанъ Разинъ воевать Персидское царство, желая этимъ услужить государю.

До него воевали казаки отъ себя, своею волею съ турками, отняли у нихъ Азовъ, поднесли ключи отъ Азовскаго моря царю Михаилу Ѳеодоровичу. Поднесли не во-время. Отказался царь принять Азовъ, и послѣ долгой и славной обороны Азова казаки должны были его оставить.

Ходили казаки-«землепроходцы» къ Ледовитому и Великому океанамъ, достигали Китайской земли, входили въ самый городъ Канбалыкъ — Пекинъ. Казакъ Дежневъ дошелъ до Камчатки.

Куда ни попадали казаки — по примѣру Ермакову они рубили деревянные городки съ башнями, рыли рвы, насыпали валы, ставили церкви православныя. Шла съ ними граница Россійской земли въ морозныя тундры устьевъ великихъ рѣкъ Оби и Лены, подходила къ устьямъ Амура, углублялась въ пески средне-азіатскихъ пустынь, переваливала Кавказскій хребетъ. Они несли мечъ, но на остріѣ этого меча они несли миръ. Они сживались, сливались съ мѣстнымъ населеніемъ, становились кунаками съ кавказскими горцами, перенимали ихъ одежду и обычаи, становились «таймырами» [5] съ киргизами, женились на туземкахъ, но твердо блюли православную вѣру и хранили вѣрность государю и Россіи.

Правительство поняло и оцѣнило значеніе военно-политическаго казачьяго авангарда Россіи. Оно стало поддерживать самобытно образовавшіяся по границамъ Кіевскаго и Московскаго княжествъ — Донское, Запорожское Гребенское (Терское), Уральское и Волгское (Астраханское) войска, и оно же стало продвигать казаковъ на новыя границы, на новыя «линіи» Русской земли, — образуя Кубанское (линейное), Оренбургское, Сибирское, Семирѣченское, Забайкальское, Амурское и Уссурійское войска.

Въ глухой пустынѣ становились казачьи городки. Вѣстовая пушка, сотня казаковъ, впослѣдствіи — ракетная команда, казачьи семьи и на тысячи верстъ безлюдье пустыни, ея тишина, нарушаемая дикими криками татарскихъ кочующихъ ордъ да клёкотомъ орловъ. Казачьи крѣпости стояли, какъ маяки среди моря. Свѣточи русской культуры въ среднеазіатской ночи!

Картинно, ярко и красочно рисуетъ намъ тревогу въ такомъ городкѣ сибирская пѣсня:

Утромъ рано весной
На редутъ крѣпостной
Разъ поднялся пушкарь посѣдѣлый...
...Дымъ раздался волной,
Звукъ пронесся стрѣлой,
А по крѣпости гулъ прокатился...
...Какъ сибирскій буранъ
Прилетѣлъ атаманъ,
А за нимъ есаулы лихіе...

Поднялся весь городокъ на защиту линіи. Идетъ прощаніе съ семьями...

Я и радъ на войну,
Жаль покинуть жену,
Съ голубыми, какъ небо, очами...

Казачьи сотни ходили въ степь, сопровождали транспорты. Въ этихъ походахъ онѣ сталкивались съ кочевниками и вели страшные бои — одинъ противъ тысячи. Подъ Иканомъ, обороняясь за положенными на землю конями, трое сутокъ отбивалась отъ коканцевъ уральская сотня есаула Сѣрова и полегла почти вся, но коканцевъ отбила.

Въ степи широкой подъ Иканомъ,
Насъ окружилъ коканецъ злой,
И трое сутокъ съ басурманомъ
У насъ кипѣлъ кровавый бой —

такъ поютъ угрюмые бородатые старообрядцы-уральцы.

Изъ кроваваго разбойничьяго поиска за зипунами выросла могучая сила охраны Русской земли.

Расползлись казаки по границамъ Россіи, подлинно стали, какъ жемчуга, по краямъ Императорской короны... Сподвижники Суворова, Вельяминова, Слѣпцова, Бакланова, Кауфмана, Скобелева и Муравьева — героевъ-завоевателей.

III.

Тамъ, гдѣ граница замирялась, гдѣ она уходила за казаковъ, упираясь въ море, казачья боевая жизнь не прекращалась. Она мѣняла формы. Вмѣсто боевъ на своей землѣ, вмѣсто недальнихъ походовъ къ врагу-сосѣду, казаки снаряжали полки на новыя «линіи», въ Грузію — на Кавказъ, къ Оренбургу въ пустыни Средней Азіи, или отправляли ихъ въ Россійскую дѣйствующую армію.

Въ зависимости отъ размѣровъ войны казаки входили въ армію или своимъ особымъ «казачьимъ корпусомъ» — такимъ былъ корпусъ атамана Платова въ войны съ Наполеономъ, — или полками, батареями, дивизіями... иногда просто отдѣльными сотнями... даже отдѣльными людьми — ординарцами и вѣстовыми.

Казаки связали свою славу со всѣми великими русскими полководцами. Они были при Петрѣ. Они ходили въ Лифляндію съ Шереметьевымъ.

Подъ Выборгомъ есть камень, называемый «камень-казакъ». Легенда говоритъ, что при осадѣ Выборга Петръ для лучшаго наблюденія за войсками влѣзъ на высокій камень. Находившійся при немъ казакъ замѣтилъ ядро, летѣвшее въ царя. Казакъ отстранилъ Петра и заслонилъ его своею грудью. Старинное стихотвореніе говоритъ объ этомъ камнѣ:

Камень тотъ священъ для насъ,
Гдѣ казакъ Петра намъ спасъ,
И ударъ, летящій зря —
Грудью заслонилъ царя.
Палъ казакъ, но подвигъ живъ:
Славной смертью онъ счастливъ —
Онъ Россіи спасъ царя.

Съ генералъ-маіоромъ Данилой Ефремовымъ казаки въ Семилѣтнюю войну исходили всю Пруссію. Полкъ Себрякова въ бою у Гросъ-Эгерсдорфа разбилъ полкъ нѣмецкаго принца Брауншвейгскаго. Казаки забрали чепраки съ черными прусскими орлами, срѣзали орлы и изъ нихъ сдѣлали облаченіе на аналои Старочеркасскаго собора. Были казаки съ генералами Чернышевымъ и Краснощековымъ 27 сентября 1760 года побѣдителями въ Потсдамѣ и Берлинѣ.

Казаки связали свою славу съ безсмертнымъ Суворовымъ. Они съ нимъ были вездѣ, гдѣ былъ и самъ «непобѣдимый»... Кинбурнъ и Измаилъ, плѣненіе Костюшки, штурмъ Праги, Итальянскій походъ, Треббія, переходъ черезъ Альпы — вездѣ были казаки, свивая свою славу со славою славнѣйшаго. Въ лучахъ его славы въ его школѣ зарождались, учились и совершенствовались герои-витязи Отечественнои воины — и первый между ними Матвѣй Ивановичъ Платовъ

Войны съ Наполеономъ — Шенграбенъ и Аустерлицъ, Гейльсбергъ, Гутштадтъ и Фридландъ, — поля Австріи и Пруссіи, ихъ каменные городки увидѣли казаковъ во всей ихъ славѣ. Отъ Вильны къ Бородину и отъ Москвы и Тарутино черезъ Лейпцигъ до самаго Парижа — тернистый путь казачьей славы. Послѣдніе при отступленіи (арьергардъ атамана Платова), — первые при наступленіи (авангардъ графа Платова).



Что же это были за люди, эти казаки, кого Наполеонъ называлъ «исчадіемъ ада», про кого французскіе генералы въ отчаяніи доносили: «Не знаешь, какъ противъ казаковъ дѣйствовать: развернешь линію — они мгновенно соберутся въ колонну и прорвутъ линію; хочешь атаковать ихъ колонною — они быстро развертываются и охватываютъ ее со всѣхъ сторонъ»?..

Писалъ про нихъ и ихъ атамана Платова поэтъ Жуковскій:

Хвала! Нашъ вихорь атаманъ!
       Вождь невредимыхъ Платовъ.
Твой очарованный арканъ —
       Гроза для супостатовъ.
Орломъ шумишь по облакамъ,
       По полю волкомъ рыщешь,
Летаешь страхомъ въ тылъ врагамъ,
       Бѣдой — имъ въ уши свищешь!
Они лишь къ лѣсу — ожилъ лѣсъ:
       Деревья сыплютъ стрѣлы.
Они лишь къ мосту — мостъ исчезъ,
       Лишь къ селамъ — пышутъ села...

Были они подобны тѣмъ безчисленнымъ каррикатурамъ, литографіямъ, гравюрамъ, сдѣланнымъ въ это время нѣмецкими, французскими и англійскими художниками?

Не люди... Исчадіе ада... Ѣдятъ сальныя свѣчи и дѣтей?.. Какъ подписывали нѣмцы подъ каррикатурой: «Чѣмъ казакъ отличается отъ калмыка? — калмыкъ жретъ мышь съ головы, а казакъ съ хвоста»?

Или были они такими, какими въ десяткахъ картинъ изобразилъ ихъ художникъ второй половины прошлаго вѣка, профессоръ Виллевальде? Красивые, рослые, благодушные. Помогаютъ непріятельскимъ жителямъ въ хозяйствѣ. Возятся съ дѣтьми. Ѣдутъ провожаемые дѣвушками, украшенные цвѣтами. Прилизано? Лачкомъ покрыто? Слащаво?

Да вѣдь и вѣкъ и война были такіе: немного прилизанные, красивые, покрытые не лакомъ, но славой побѣдъ, изъ-подъ которой не видно ни грязи, ни крови.

Вотъ какъ характеризуетъ «ворчуновъ» — «les grognards» Великой Арміи въ своей послѣдней, только что вышедшей, книгѣ «La France de l'Empire» — Louis Madelin: «...они были — одни сентиментальны, другіе предпріимчивы; они испытывали слабость къ прекрасному полу. Они хотѣли нравиться дамамъ»... «Чувствительные, подвижные, часто рыцарски благородные, почти всегда готовые услужить — они нравились»... «Особенно любили ихъ за ихъ всегда прекрасное настроеніе даже въ самыя тяжелыя минуты»... [6].

Я думаю, что наши казаки 1805-14 годовъ во многомъ были подобны grognards — ворчунамъ Великой Арміи Наполеона.

Они были скорѣе казаки картинъ профессора Виллевальде, чѣмъ казаки нѣмецкихъ каррикатуръ.

Сужу по тѣмъ многимъ документамъ, что были у меня въ рукахъ, когда я работалъ въ архивѣ главнаго штаба въ С.-Петербургѣ и въ библіотекѣ Донского музея въ Новочеркасскѣ.

Донесенія донского урядника съ полей войны 1812-го года... Простого урядника — того, что «ѣстъ мышь съ хвоста».

Листокъ плотной, какъ тогда дѣлали, синеватой или желтоватой бумаги. На немъ свинцовымъ карандашомъ четко и грамотно:

— «Съ разсвѣтомъ со стороны Кореличъ показался непріятель... Непріятель... и въ силѣ... не менѣе трехъ полковъ польскихъ уланъ подошелъ къ рѣкѣ Ушѣ... Поитъ лошадей... Лошади размундштучены»...

Донесеніе, достойное теперешняго офицера.

Я читалъ письма графа Платова. Порыжѣлыя буквы, кое-гдѣ съ титлами, ровными строками бѣгутъ по бумагѣ. Онъ писалъ князю Багратіону, Ермолову, Денисову и другимъ. Письма характерны и своеобразно красиво написаны. Они обстоятельны. Да, Варшаву Платовъ называлъ Аршавой, а офицера-топографа — планщикомъ. Не всегда на мѣстѣ «ять», но съ нею въ тѣ поры никто не считался.

Казаки и ихъ офицеры не отставали отъ своего вѣка. Они шли за вѣкомъ.

Они дали кавказскаго героя богатыря Бакланова. Безъ богатырской фигуры донца героя Якова Петровича Бакланова нельзя представить себѣ кавказскихъ войнъ. Онъ вошелъ своей громадной фигурой въ цѣлую эпоху царствованія императоровъ Николая I и Александра II.

Поютъ про него кавказскіе полки:

Честь прадѣдовъ атамановъ,
Богатырь, боецъ лихой,
Здраствуй, храбрый нашъ Баклановъ,
Разудалый нашъ герой!..
Сытъ желѣзной просфорою,
Спишь на конскомъ арчакѣ
И за то прослылъ грозою
Въ Малой и Большой Чечнѣ...

Баклановъ по военному уму, храбрости и по военно-административному таланту шелъ впереди своего вѣка. Онъ завелъ въ своемъ полку учебную сотню, прообразъ полковыхъ командъ позднѣйшаго времени; онъ устроилъ при полку конноракетныя команды...

А вѣдь онъ учился на мѣдныя деньги. Сынъ простого казака Гугнинской станицы, за храбрость въ Отечественную войну пожалованнаго въ хорунжіе, дослужившагося до штабъ-офицерскаго чина, онъ грамотѣ учился у бабки-старухи Кудимовны. У нея онъ прошелъ азы, потомъ учился у приходскаго пономаря и у станичнаго дьячка. Псалтырь... Часословъ... а потомъ — въ отцовскомъ полку — обученіе у полковыхъ писарей — и война! Потомъ уже, въ годы «льготы», пополнилъ свое образованіе Баклановъ въ Новочеркасскѣ въ «учебномъ полку». Вотъ и вся его академія!

Въ Баклановѣ было удивительно вѣрное присягѣ воинское воспитаніе, которое внушилъ ему его отецъ, старый герой 1812 года, когда, провожая его на службу, сказалъ ему послѣ молебна:

Служи, Яковъ, вѣрою и правдою Богу, государю и нашему великому Донскому войску. Помни всегда, что твой отецъ безъ малѣйшаго покровительства, одною честною службою дошелъ до штабъ-офицерскаго чина. Храни ненарушимо простоту отцовскихъ обычаевъ, будь строгъ къ себѣ, а больше всего — не забывай свою благодатную родину, нашъ тихій Донъ, который вскормилъ, взлелѣялъ и воспиталъ тебя!»

Такимъ, какимъ «наказалъ» Бакланову быть его отецъ — такимъ онъ и былъ.

Спрашивали молодые, съ Дона прибывшіе на службу на Кавказъ, казаки у старыхъ казаковъ про командира полка Бакланова, какой онъ?

Командиръ такой, — говорили старые, — что при немъ и отца родного не надо. Если есть нужда — иди прямо къ нему: поможетъ и добрымъ словомъ, и совѣтомъ, и деньгами. Простота такая, что ничего не пожалѣетъ, послѣднюю рубашку сниметъ и отдастъ, а тебя въ нуждѣ твоей выручитъ. Но на службѣ, братцы мои, держите ухо востро; вы не бойтесь чеченцевъ, а бойтесь своего асмодѣя: шагъ назадъ — въ куски изрубитъ.

Такими были казаки — такими они и остались. Въ великую германскую войну въ самомъ ея началѣ громкимъ подвигомъ блеснулъ казакъ 1-го Донского казачьяго полка Козьма Крючковъ, и заблистала за нимъ по всѣмъ фронтамъ, по всѣмъ арміямъ и корпусамъ казачья слава Платовскими и Баклановскими огнями...



Мучитъ казаковъ, притаившихся по своимъ станицамъ и хуторамъ подъ тяжкою сатанинскою властью коммунистовъ и разсѣянныхъ по всему свѣту бездомными эмигрантами, одна тяжелая мысль — будутъ-ли нужны они, казаки, въ той новой Россіи, что станетъ тогда, когда сгинетъ проклятая совѣтская власть? Понадобятся ли Россіи они — воины, носители русской культуры въ азіатскія дебри, — вѣрные сторожа по казачьимъ порубежнымъ линіямъ?

Чужою и чуждою, иноземною и инородческою властью III интернаціонала, враждебнаго Россіи, Россія сломлена. Она отодвинута отъ старыхъ границъ. Ея престижъ, вліяніе и обаяніе имени русскаго Бѣлаго Царя у азіатскихъ народовъ потеряны. Россія отодвинута и внутри и вовнѣ въ темное средневѣковье. Неграмотная, дикая, развращенная, съ пошатнувшимися идеалами семьи и семейной жизни, съ поруганною церковью, съ народомъ, лишившимся вѣры, она приведена ко временамъ древнимъ, ко временамъ, когда

Подъ городомъ Черниговымъ стоитъ силушка невѣрная
У рѣчки у Смородинки Соловей-разбойникъ, Одихмантьевъ сынъ;
Свищетъ-то Соловей по-соловьему,
Кричитъ злодѣй-разбойникъ по-звѣриному.

Коммунистическія ячейки, комсомольскіе клубы, милліоны одичалыхъ безпризорныхъ дѣтей, хулиганы городскіе и деревенскіе — это та «силушка невѣрная», которая еще долго будетъ по всей Россіи «слезить отцовъ, матерей, вдовить женъ молодыихъ, спущать сиротать малыхъ дѣтушекъ». — И чтобы охранить въ Россіи законъ и порядокъ, ей понадобятся снова Ильи Муромцы, богатыри-казаки, готовые нести внутреннюю охранную службу, какъ несли ее во времена легендарныя, былинныя, богатырскія, какъ несли ее съ атаманомъ Межаковымъ въ страшное Смутное время 1605-1613 годовъ, какъ несли ее въ 1905-1906 годахъ.

Вовнѣ передъ Россіею стоитъ вопросъ о незаконныхъ захватахъ земли Русской, о нарушенномъ мирѣ и согласіи на Кавказѣ и въ Закавказьи, о развитіи басмачества въ Средней Азіи, о набѣгахъ хунхузовъ на Дальнемъ Востокѣ. Передъ Россіею встанутъ во всей силѣ вопросы украинскій, кавказскій и закавказскій, туркестанскій, монгольскій, манчжурскій — ей опять будутъ нужны свои Ермаки, свои донцы, «самодурью» воевавшіе Азовъ, свои Баклановы, Вельяминовы, Слѣпцовы, Бородины и Іоновы, чтобы твердою рукой возстановить миръ на русскихъ окраинахъ.

Опять, какъ шестьсотъ лѣтъ тому назадъ, Россія будетъ нуждаться въ инокѣ, воинѣ и богатырѣ-казакѣ.

Инокъ, воинъ и богатырь-казакъ помогутъ ей смыть все то ужасное, худшее послѣдствій татарскаго ига, что сдѣлали сатанисты и коммунисты за время ихъ тиранніи надъ русскимъ народомъ.

Итакъ, воинъ и казакъ водворятъ спокойствіе во всей Свято-Русской землѣ и вернутъ ей ея миръ, тишину и благоденствіе.

П. Красновъ.       

Январь 1928 г. Сантени, Франція.

Примѣчанія:
[1] Соловьевъ. Т. XIII, стр.166.
[2] С. Г. Сватиковъ. Россія и Донъ. Стр. 47 и 48.
[3] С. Г. Сватиковъ. Россія и Донъ. Стр. 25.
[4] «Казакъ на бочкѣ». Драма. Соч. Н. И. Краснова. Сб. Часовой. 1871 г.
[5] Таймыръ то же, что кунакъ: другъ — пріятель.
[6] Louis Madelin. «La France de l'Empire», стр. 233-234.

Источникъ: П. Н. Красновъ. «Казаки». Очеркъ. // «Перезвоны». Литературно-художественный журналъ. № 41.  1928 года. — Рига: Изд. Акц. Общ. Печатнаго Дѣла «Саламандра», 1928. — C. 1286-1304.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.