Церковный календарь
Новости


2017-11-24 / russportal
Икона Божіей Матери Иверская-Мѵроточивая (сказаніе и акаѳистъ) (1995)
2017-11-24 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 40-е (1882)
2017-11-24 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 39-е (1882)
2017-11-24 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Кубанцы въ Великой войнѣ (1930)
2017-11-24 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Привѣтъ Россійской Военной Академіи (1932)
2017-11-23 / russportal
П. Н. Красновъ. "Старая Академія". Глава 14-я (1932)
2017-11-23 / russportal
П. Н. Красновъ. "Старая Академія". Глава 13-я (1932)
2017-11-23 / russportal
Архіеп. Аверкій. Существо Православія и соврем. борьба противъ него (1975)
2017-11-23 / russportal
Архіеп. Аверкій. Въ чемъ истинное Православіе и хранимъ ли мы его? (1975)
2017-11-23 / russportal
П. Н. Красновъ. "Старая Академія". Глава 12-я (1932)
2017-11-23 / russportal
П. Н. Красновъ. "Старая Академія". Глава 11-я (1932)
2017-11-23 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 38-е (1882)
2017-11-23 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 37-е (1882)
2017-11-22 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Старая Академія". Глава 10-я (1932)
2017-11-22 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Старая Академія". Главы 8-9 (1932)
2017-11-22 / russportal
Воззваніе Союза Русскаго Народа "Да здравствуетъ Самодержавіе!" (1907)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - суббота, 25 ноября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 17.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Лукашъ († 1940 г.)

Иванъ Созонтовичъ Лукашъ (1892-1940), извѣстный русскій писатель и журналистъ, эмигрантъ 1-й волны. Род. 30 марта 1892 г. въ СПб. въ семьѣ солдата, ветерана Русско-турецк. войны. Дѣтство провелъ при Акад. художествъ, гдѣ его отецъ служилъ швейцаромъ и натурщикомъ. Окончилъ юрид. фак-тъ СПб. ун-та. 1-ю книгу «Цвѣты ядовитые» выпустилъ въ 1910 г. Писалъ очерки для газетъ «Рѣчь», «Современ. слово» и журнала «Огонекъ». Горячо принялъ Февральскій переворотъ и посвятилъ его участникамъ серію брошюръ: «Волынцы», «Преображенцы», «Павловцы» и т. д. (Пг., 1917). Въ октябрѣ 1917 г. пережилъ кризисн. настроенія, опредѣлившія переломъ въ его міровоззрѣніи и навсегда связалъ свою судьбу съ Бѣлымъ движеніемъ. Воевалъ противъ красныхъ въ Добровольч. арміи. Въ Крыму сотрудн. въ газетахъ «Югъ Россіи» и «Голосъ Тавріи». Прошелъ долгій путь эмиграціи: Константинополь, Галлиполи, Тырново, Софія, Вѣна, Прага Берлинъ, Рига, Парижъ. Эпизоды Граждан. войны отразилъ въ повѣсти «Смерть» и документ. книгѣ «Голое поле» (1922). Въ Берлинѣ вступилъ въ содруж-во русскихъ писателей «Веретено». Издалъ сб. разсказовъ «Чортъ на гауптвахтѣ», повѣсти «Домъ усопшихъ» и «Графъ Каліостро», романъ «Бѣлъ Цвѣтъ» и мистерію «Дьяволъ». Въ 1925 г. переѣхалъ въ Ригу, гдѣ сотрудн. въ газетахъ «Слово», «Сегодня» и писалъ разсказы. Съ 1928 г. обосновался въ Парижѣ, сталъ сотрудн. газеты «Возрожденіе». Темы его публикацій этой поры связаны, главн. образомъ, съ русской исторіей и культурой. Здѣсь написаны и опубликованы его сборн. разсказовъ «Дворцовые гренадеры» (1928), повѣсть «Имп. Іоаннъ» (1939), романы «Пожаръ Москвы» (1930), «Вьюга» (1936), «Вѣтеръ Карпатъ» (1938), «Бѣдная любовь Мусоргскаго» (1940) и др. По высокой оцѣнкѣ Б. Зайцева, И. С. Лукашъ является «сыномъ настоящей россійской лит-ры, вольной и бѣдной, вышедшей изъ самыхъ высокихъ источниковъ русскаго духа»; въ изгнаніи онъ держалъ свой путь «независимо и непримиримо». Сконч. И. С. Лукашъ 2 (15) мая 1940 г. въ Медонѣ, во Франціи.

Сочиненія И. С. Лукаша

Иванъ Лукашъ († 1940 г.)
БОЯРЫНЯ МОРОЗОВА.
(Разсказъ изъ цикла: «Московія, страна отцовъ».)

[VI.]

А кого въ эти дни слушалъ усталый государь; вѣроятно, такихъ поддакивателей — «а — се, во — се, государь», и еще холодно-безпощадную къ Морозовой царицу Наталью Кирилловну...

Царь озабоченъ только тѣмъ, чтобы отвести Морозову съ глазъ толпы: изъ Ново-Дѣвичьяго ее увозятъ тайно въ Хамовники.

Между тѣмъ заволновался и царевъ Верхъ: за Морозову Теремъ со старыми, исчахшими царевнами-тетками, съ царскими сестрами-перестарками и юными дѣвушками. Онѣ всѣ за боярыню, кромѣ новой царицы, смоленской стрѣльчихи. Старшая сестра царя, посѣдѣвшая старая дѣвушка, строгая молитвенница Ирина Михайловна, стала говорить брату:

Зачѣмъ, братецъ, вдову бѣдную помыкаешь? Не хорошо, братецъ...

Вмѣшательство царевны Ирины только усилило безсильное раздраженіе царя противъ Морозовой. Онъ зналъ «прясность» раскольничьей боярыни. Онъ понималъ, что отмѣна всѣхъ затѣй Никоновыхъ, возвратъ Руси къ ея вѣковой молитвѣ, осьмиконечному кресту и двоеперстію, только освобожденіе всѣхъ заключенниковъ за старую вѣру и всенародное царское покаяніе передъ тѣми, кто засѣченъ на смерть, кто кончился на дыбахъ, подъ плетями, въ земляныхъ тюрьмахъ за Русь — забвеніе Собора 1666 года, полное пораженіе его Морозовой и Аввакумомъ, — вотъ что могло бы примирить его съ «бѣдной вдовой».

Добро, сестрица, добро, — угрожающе отвѣтилъ царь. — Готово у меня ей мѣсто.

И приказалъ въ ту же ночь вывезти боярыню изъ Москвы, подъ крѣпкой стражей, въ далекій, невѣдомый никому, Боровскъ, въ острогъ, въ земляную тюрьму, на жестокое заточеніе.

Царь желалъ, чтобы Москва забыла Морозову, чтобы и память о ней исчезла, и думалъ самъ, что такъ забудетъ о ней.

А остался съ нею навсегда, точно наединѣ, съ глазу на глазъ: царь Алексѣй остался со своей совѣстью.

*     *     *

Въ Боровскъ перевели и княгиню Урусову. Мужъ давно покинулъ ее, не толкалъ больше «пострадати за Христа»: князь Урусовъ женился на другой.

Въ Боровскъ, въ тюрьму къ Морозовой, привезли и другихъ осторожницъ-раскольницъ, инокиню Марью Данилову, что лежала съ ними подъ рогожами на Ямскомъ дворѣ, и другую морозовскую инокиню, Іустину.

Вѣрныя руки донесли до нихъ послѣднее посланьеце Аввакума изъ Пустозерска:

Ну, госпожи мои свѣты, запечатлѣемъ мы кровью своею нашу православную христіанскую вѣру со Христомъ Богомъ нашимъ. Ему же слава во-вѣки. Аминь.

Одинъ Боровитянинъ, Памфилъ, въ первые же дни былъ пытанъ и сосланъ съ женою въ Смоленскъ, за то, что передалъ острожницамъ «луку печенаго рѣшето». Но къ зимѣ Москва какъ бы забыла о сосланныхъ. Имъ стало легче, стрѣлецкая стража, и та помогала имъ, чѣмъ могла.

Въ тихій зимній день въ Боровскъ тайно пріѣхалъ старшій братъ Федосьи и Евдокіи, Федоръ, описатель ихъ житія. Ему удалось свидѣться съ сестрами.

Федора удивилъ радостный, неземной свѣтъ ихъ изнеможденныхъ лицъ и то, что Федосья Прокопьевна, съ улыбкой, назвала свою тюрьму «пресвѣтлой темницей».

А къ веснѣ пришли изъ Москвы въ Боровскъ большіе обозы съ подьячими и дьяками. Среди боровскихъ стрѣльцовъ начался розыскъ: зачѣмъ помогали раскольницамъ. Москва, видимо, приказала покончить съ Боровскими острожницами.

И о Петровѣ днѣ дьякъ Кузмищевъ сжегъ на срубѣ инокиню Іустину, Марью Данилову бросили въ темницу, къ злодѣямъ, а сестеръ, Федосью и Евдокію, отвели въ цѣпяхъ въ другую земляную тюрьму, выкопавши ее глубже первой.

Отъ нихъ отобрали брашно, снѣдь самую скудную, одежды, малыя книжицы, иконы, писанныя на малыхъ доскахъ, лѣстовушки. Отняли все.

Заключеніе стало лютымъ. Сестры «сидѣли во тьмѣ несвѣтней, страдали отъ задухи земныя, отъ земного пару», мучила ихъ тошнота.

Вотъ когда одни только страшныя глаза страданія остались имъ; рано посѣдѣвшія, съ горящими глазами, онѣ извяли въ темницѣ...

Тысячи тысячъ ихъ русскихъ сестеръ въ теперешнихъ Соловецкихъ и Архангельскихъ застѣнкахъ точно бы повторяютъ страданіе Морозовой и Урусовой за Русь.

Онѣ, острожницы боровскія, водительницы всѣхъ русскихъ, живыхъ, кто по одному голосу своей христіанской крови, и совѣсти человѣческой, не принялъ терзающей антихристовой и безсовѣстной совѣтчины.

*     *     *

Сорочекъ сестрамъ ни мѣнять, ни мыть не позволяли. Въ худой одеждѣ, въ сѣрыхъ лохмотьяхъ, какія онѣ не скидали отъ холода, развелось множество вшей. Ни днемъ покою, ни ночью сна. Окаянную вшу застѣнковъ узнали теперь всѣ мы, русскіе... Лѣствицы и четки отъ сестеръ отобрали. Онѣ навязали по пятидесяти узелковъ изъ тряпицъ и по тѣмъ узламъ, поперемѣнно, свершали изустныя молитвы. Во тьму имъ подавали только сухари ржаные, и воду.

Иногда, отъ жалости, сторожевой стрѣлецъ, тайно отъ другого, дастъ еще огурчика или яблока.

*     *     *

Княгиня Урусова, такая еще молодая, первая ослабѣла отъ тьмы и великаго голода, не могла цѣпи поднять, ни цѣпного стула сдвинуть, прикованная.

Она молилась, распростершись на землѣ, иногда сидя, подкорчившись у груды своихъ цѣпей.

Ночью — по голосамъ стрѣлецкой стражи — «Слушай» — можно было понять, что стоитъ глубокая ночь, — Евдокія подозвала сестру.

Та подползла къ ней, тихо гремя цѣпью.

Отпой мнѣ отходную, — сказала Евдокія. — Что ты знаешь, то и говори, а что я припомню, то сама проговорю.

И сестры, во тьмѣ, стали пѣть отходную, одна надъ другой. Мученица отпѣвала мученицу.

Онѣ какъ будто пѣли отходную всей Московіи.

Евдокія скончалась. Сестра поискала рукой въ темнотѣ, коснулась легко ея истончавшаго лица и закрыла ей вѣки.

*     *     *

Княгиню Евдокію Урусову завернули въ худыя лохмотья, въ рогожу, и, не сбивши цѣпей, вынесли изъ застѣнка.

Монастырскій старецъ приходилъ увѣщевать боярыню Федосью Морозову, къ ней перевели обратно изъ злодѣйскаго острога инокиню Марью.

Отложите всю надежду отлучить меня отъ Христа, — сказала Федосья Прокопьевна старцу. — И не говорите мнѣ объ этомъ... Уже четыре года ношу я эти желѣза, и радуюсь, и не перестаю лобызать эту цѣпь, поминая Павловы узы... Я готова умереть о имени Господни.

Отлучить отъ Христа... Страшно о томъ подумать, и нѣтъ такихъ словъ, чтобы о томъ сказать, но какъ будто провидѣла Морозова, что Русь въ чемъ-то, въ самомъ послѣднемъ и тайномъ, двинулась къ отлученію.

Вотъ, будетъ Русь блистать, и летѣть, и гремѣть, въ побѣдахъ Петровыхъ, будутъ вездѣ парить ея орлы и горѣть ея молніи, а все, а всегда въ русскихъ душахъ будетъ проходить тайная дрожь, не то страхъ, что все равно, какъ не великолѣпна Россія, въ чемъ-то она невѣрна, и страшна, въ чемъ-то не жива, не дышетъ она. Въ чемъ-то отлучена. И въ нестерпимой тоскѣ Пушкина, и въ сумасшествіи Гоголя, въ смутѣ Толстого и Достоевскаго, въ самосожженіи Мусоргскаго, въ кликушествахъ Лѣскова: — «Россія-Разсѣя, только во Христа крестилась, а во Христа не облеклась», — тоже страшное чуяніе какого-то отлученія и предчувствіе за то великихъ испытаній и наказаній. Изнемогающая въ цѣпяхъ, и непобѣдимая боярыня Морозова — живое знаменіе для всѣхъ русскихъ, живыхъ — какъ забыть, что ея мощная христіанская кровь мощно дышитъ и во всѣхъ насъ: она намъ знаменіе Руси о имени Господни.

*     *     *

Морозова изнемогала.

Однажды на разсвѣтѣ, она поднялась и, волоча цѣпь, подошла къ темничнымъ дверямъ. Блѣдное лицо, съ горячими глазами, въ космахъ сѣдыхъ волосъ выглянуло сквозь узкое оконце. Боярыня подозвала сторожевого стрѣльца:

Есть у тебя отецъ, мать, живы они или умерли, если живы — помолимся о нихъ, если умерли — помянемъ ихъ...

Оба молча перекрестились.

Умилосердись, рабъ Христовъ, — тихо сказала боярыня. — Очень изнемогла я отъ голода и хочу ѣсть, помилуй мя, дай мнѣ калачика.

Боюсь, госпожа.

Ну, хлѣбца.

Не смѣю.

Ну, мало сухариковъ.

Не смѣю.

Ну, принеси мнѣ яблочко или огурчиковъ.

Не смѣю.

Пожилой, черноволосый стрѣлецъ утиралъ рукавомъ кафтана лицо: бѣжали непрошеныя слезы.

Добро, чадо, — сказала ласково и грустно боярыня. — Благословенъ Богъ нашъ, изволивый тако... Если не можно тебѣ это, то прошу тебя, сотвори послѣднюю любовь: убогое тѣло мое покройте рогожкой и положите меня подлѣ сестры, неразлучно... Вотъ хочетъ Господь взять меня отъ этой жизни, не подобаетъ, чтобы тѣло въ нечистой одеждѣ легло въ нѣдрахъ своея матери — земли... Вымой мнѣ грязную сорочку.

Стрѣлецъ оглядѣлся, скрылъ малое платно боярыни подъ краснымъ кафтаномъ. Онъ отнесъ на рѣку ея малое платно, омылъ тамъ водой, а самъ плакалъ.

*     *     *

Боярыня Морозова скончалась въ темницѣ, въ цѣпяхъ, въ студеную ноябрьскую ночь.

Въ ночь кончины подруженькѣ ея, инокинѣ Меланьѣ, было видѣніе.

Стоитъ Федосья Прокопьевна, зѣло чудна, юная, сіяютъ ея свѣтлыя волосы и синія ея очи, стоитъ она, облеченная въ схиму и куколь, страдалица за Святую Русь, свѣтла, радостна, и въ веселости водитъ руками, какъ малое дитя, по одеждамъ, дивясь небесной красѣ ризъ своихъ.

*     *     *

Все умолкло, исчезло, и подземную темницу засыпали въ Боровскѣ.

Только тихій морозовскій громъ сталъ ходить по русской землѣ. Ходитъ и теперь въ русскихъ душахъ...

*     *     *

Младшій братъ боярыни, окольничій Алексѣй Соковнинъ, послѣдняя молодая Московія — дождался во-очію того, что только провидѣла его сестра: «пришелъ Петръ, и послѣднее потоптаніе Московіи».

Алексѣй Соковнинъ — вспомнимъ снова, что въ Соковниныхъ текла твердая нѣмецкая кровь, — а съ нимъ Циклеръ, не странно ли, что тоже изъ нѣмцевъ московскихъ, подымали на царя Петра заговоръ.

Въ 1697 году, оба они были казнены на Красной площади.

*     *     *

Въ Боровскѣ, на городищѣ, у острога, вѣроятно, теперь и не осталось бѣлаго камня, съ изсѣченными на немъ московскими буквами:

Погребены на семъ мѣстѣ боярина князя Петра Семеновича Урусова жена его, княгиня Евдокія Прокопьевна, да боярина Морозова жена, Федосья Прокопьевна, а въ инокахъ схимница Феодора, дщери окольничьяго Прокопья Федоровича Соковнина...

Ни церковной свѣчи никогда не горѣло надъ ними, ни лампады. Только звѣзды небесъ. Тихая ночь...

Источникъ: Иванъ Лукашъ. Боярыня Морозова. // «Возрожденіе» («La Renaissance»). Ежедневная газета. № 4051. — Суббота, 7 ноября 1936. — Paris, 1936. — С. 5.

Назадъ / Къ оглавленію


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.