Церковный календарь
Новости


2017-05-27 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Рождественское привѣтствіе (1975)
2017-05-27 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Духовный большевизмъ (1975)
2017-05-27 / russportal
И. А. Ильинъ. О признаніи революціи (1925)
2017-05-27 / russportal
И. А. Ильинъ. Отрицателямъ меча (1925)
2017-05-26 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Миръ и непримиримость (1975)
2017-05-26 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Къ 40-лѣтію паденія русскаго народа (1975)
2017-05-26 / russportal
И. А. Ильинъ. Подвигъ патріотическаго единенія (1925)
2017-05-26 / russportal
И. А. Ильинъ. Самообладаніе и самообузданіе (1925)
2017-05-25 / russportal
И. А. Ильинъ. Идея Корнилова (1925)
2017-05-25 / russportal
И. А. Ильинъ. Кто мы? (1925)
2017-05-25 / russportal
Книга «Златоустъ». Слово 75-е, въ недѣлю 7-ю по Пасхѣ, свв. отецъ, иже въ Никеи (1910)
2017-05-25 / russportal
Книга «Златоустъ». Слово 74-е, въ четвертокъ 6-й седмицы, на Вознесеніе Господне (1910)
2017-05-24 / russportal
«Проповѣдн. хрестоматія». Поученіе въ день свт. Германа Константинопольского (1965)
2017-05-24 / russportal
Прот. Григорій Дьяченко. Слово (3-е) въ день свв. равноапп. Кирилла и Меѳодія (1900)
2017-05-24 / russportal
Прот. Григорій Дьяченко. Слово (2-е) въ день свв. равноапп. Кирилла и Меѳодія (1900)
2017-05-24 / russportal
Прот. Григорій Дьяченко. Слово (1-е) въ день свв. равноапп. Кирилла и Меѳодія (1900)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - воскресенiе, 28 мая 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Лукашъ († 1940 г.)

Иванъ Созонтовичъ Лукашъ (1892-1940), извѣстный русскій писатель и журналистъ, эмигрантъ 1-й волны. Род. 30 марта 1892 г. въ СПб. въ семьѣ солдата, ветерана Русско-турецк. войны. Дѣтство провелъ при Акад. художествъ, гдѣ его отецъ служилъ швейцаромъ и натурщикомъ. Окончилъ юрид. фак-тъ СПб. ун-та. 1-ю книгу «Цвѣты ядовитые» выпустилъ въ 1910 г. Писалъ очерки для газетъ «Рѣчь», «Современ. слово» и журнала «Огонекъ». Горячо принялъ Февральскій переворотъ и посвятилъ его участникамъ серію брошюръ: «Волынцы», «Преображенцы», «Павловцы» и т. д. (Пг., 1917). Въ октябрѣ 1917 г. пережилъ кризисн. настроенія, опредѣлившія переломъ въ его міровоззрѣніи и навсегда связалъ свою судьбу съ Бѣлымъ движеніемъ. Воевалъ противъ красныхъ въ Добровольч. арміи. Въ Крыму сотрудн. въ газетахъ «Югъ Россіи» и «Голосъ Тавріи». Прошелъ долгій путь эмиграціи: Константинополь, Галлиполи, Тырново, Софія, Вѣна, Прага Берлинъ, Рига, Парижъ. Эпизоды Граждан. войны отразилъ въ повѣсти «Смерть» и документ. книгѣ «Голое поле» (1922). Въ Берлинѣ вступилъ въ содруж-во русскихъ писателей «Веретено». Издалъ сб. разсказовъ «Чортъ на гауптвахтѣ», повѣсти «Домъ усопшихъ» и «Графъ Каліостро», романъ «Бѣлъ Цвѣтъ» и мистерію «Дьяволъ». Въ 1925 г. переѣхалъ въ Ригу, гдѣ сотрудн. въ газетахъ «Слово», «Сегодня» и писалъ разсказы. Съ 1928 г. обосновался въ Парижѣ, сталъ сотрудн. газеты «Возрожденіе». Темы его публикацій этой поры связаны, главн. образомъ, съ русской исторіей и культурой. Здѣсь написаны и опубликованы его сборн. разсказовъ «Дворцовые гренадеры» (1928), повѣсть «Имп. Іоаннъ» (1939), романы «Пожаръ Москвы» (1930), «Вьюга» (1936), «Вѣтеръ Карпатъ» (1938), «Бѣдная любовь Мусоргскаго» (1940) и др. По высокой оцѣнкѣ Б. Зайцева, И. С. Лукашъ является «сыномъ настоящей россійской лит-ры, вольной и бѣдной, вышедшей изъ самыхъ высокихъ источниковъ русскаго духа»; въ изгнаніи онъ держалъ свой путь «независимо и непримиримо». Сконч. И. С. Лукашъ 2 (15) мая 1940 г. въ Медонѣ, во Франціи.

Сочиненія И. С. Лукаша

Иванъ Лукашъ († 1940 г.)
ПИТЕРСКАЯ МЕЛОДІЯ.
Разсказъ.

[I.]

Маска Петербурга; его казенныя зданія, адмиралтейскій шпиль, Академіи, Сенатъ, гранитныя набережныя, статуи Лѣтняго Сада, слѣпыя, часто съ отбитыми пальцами, рѣшетки каналовъ. Хладная маска, замкнутая въ мощной нѣмотѣ. А подъ маской было живое лицо: Питеръ.

*     *     *

Отъ брезентовъ финляндскихъ пароходиковъ черезъ Неву пахло смолой. Я хорошо вижу пароходную пристань у Адмиралтейства, коричневую, — я думаю, она была дубовая, — и какъ дышетъ она, покачиваясь, свѣжимъ деревомъ и водой.

Я вижу желѣзную вертушку, гдѣ отбирали синіе билетики, и скамьи, и объявленіе надъ ними — «калоши Треугольникъ» — изъ большущей калоши смотрятъ два глазастыхъ пупса, нагишемъ.

Снизу, отъ окна въ кухню, доноситъ запахъ свѣжихъ огурцовъ. На пристани былъ ресторанъ, онъ назывался «Поплавокъ».

Я вижу, какъ дрожатъ отъ вѣтра холщевыя стѣны «Поплавка» и свѣтлую игру солнца на стаканахъ, и на дубовомъ полу, обрызганномъ водой, съ только что сметенными опилками.

На пароходикѣ тоже холщевые навѣсы. Тамъ дружное постукиваніе машины и тепло изъ топки. Шкиперъ — они звались въ Питерѣ шкиперами, — всѣ были чухны, бѣлесые, бровастые, нерѣдко съ прозрачной капелькой подъ носомъ отъ невскаго вѣтра, — такъ мягко, такъ необыкновенно пріятно командовалъ въ мѣдную трубку машины, помятую и раскрытую, какъ добродушный ротъ: «ходъ передъ, задни ходъ», или «стопъ»!

А изъ топки, гдѣ скользили вверхъ-внизъ поршни, отблескивающая въ маслѣ мѣдь, иногда выглядывалъ тощій, измазанный до-черна, кочегаръ. Онъ вытиралъ руки совершенно черной промасленной тряпицей, отъ чего крупные пальцы кочегара тутъ же чисто свѣтлѣли.

Финляндскій пароходикъ, стукъ машины, свѣжій воздухъ Невы, на палубѣ незнакомая дѣвушка въ жакеткѣ съ пуфами и въ вуалькѣ, бѣгъ солнца на ея легкой шляпкѣ, летучія мысли о какомъ-то необыкновенномъ счастьѣ, прекрасномъ...

Это и былъ Питеръ.

*     *     *

Тучковъ мостъ. Когда идешь съ Петербургской на Васильевскій, виденъ узкій желтоватый фронтонъ больницы Маріи Магдалины.

У набережной стоятъ барки съ сѣномъ, напоминаютъ Луи Буссенара эти строенія изъ шестовъ, пловучіе Гонконги, набитыя косматымъ сѣномъ въ два этажа, а подъ самымъ мостомъ съ широкихъ баркасовъ торгуютъ глиняными горшками, кувшинами.

Я помню занозы на пыльныхъ настилахъ Тучкова моста, и какъ пріятно, въ солнечный день, отдавали тепло его деревянныя коричневыя перила съ полопавшейся краской.

Это тоже Питеръ.

*     *     *

Ларьки на углахъ Василеостровскихъ проспектовъ, домики въ родѣ тѣсныхъ избушекъ, открытыхъ съ одного бока, торговецъ въ бѣломъ передникѣ и московкѣ стоитъ среди леденцовъ, сѣмячекъ, антоновскихъ яблокъ. Тамъ были Подошвы, пряники питерскихъ школьниковъ, правда, очень похожіе на сѣровато-коричневую подошву, посыпанную кажется лакрицей, стоили копѣйку.

Водопойная будка, въ пятнахъ сырости, у которой ходятъ подторкнувши полы синихъ кафтановъ извозчики, а гнѣдыя клячи, ноги иксомъ, тянутъ дрожащими губами воду изъ каменныхъ колодъ, и въ скромномъ терпѣніи сидитъ въ пролеткѣ чиновникъ въ фуражкѣ и съ газетой, закинувши нога на ногу, — это Питеръ.

*     *     *

Бакалейныя лавочки, — онѣ чудесно назывались — бакалейныя, — особенно, гдѣ-нибудь въ подвалѣ, на тихой, вымощенной сѣрымъ булыжникомъ, площади временъ Пиковой Дамы, гдѣ лошади жуютъ изъ торбъ овесъ. А въ бакалейныхъ — брусничное варенье въ высокихъ банкахъ, свѣжепросоленные огурцы съ дубовымъ листомъ, пироги съ брусникой и папиросы «Голубка».

Какъ хорошо пахло въ квасныхъ, свѣжо били въ носъ кислыя щи — черныя съ коричневой пѣной, — или клюквенный, розоватая, шипучая пѣна, пузырясь, обязательно перельетъ изъ стакана на влажный столъ.

Въ портерныхъ — какое тоже хорошее слово — давали красныхъ раковъ съ укропомъ и перцемъ и, къ пиву, на крошечномъ блюдцѣ, моченый горохъ, и крошечные, прохладные мятые пряники.

Утромъ въ портерной пѣлъ въ клѣткѣ чижъ или канарейка, мокрый полъ былъ посыпанъ опилками и пахло удивительно пріятно, кисловато, не то хмѣлемъ, не то пивными дрожжами.

Золотые кренделя, выборгскіе, надъ нѣмецкими булочными и большущія синія prince-nez у вывѣсокъ фармацевтовъ, напоминающія почему-то о святочныхъ маскахъ, и освѣщенныя урны, зеленыя, красныя, въ окнахъ аптекъ, въ мягкій зимній вечеръ...

Питеръ...

*     *     *

Мнѣ стыдно, что я никогда не былъ въ Гутуевской гавани, я дурно помню Кукушкинъ мостъ и, кажется, смѣшиваю его съ Калинкинымъ.

Я не знаю, куда именно ходилъ пароходикъ по сѣрой узкой Фонтанкѣ между сырыхъ гранитовъ и едва знаю Новую и Старую Деревни, гдѣ жили цыгане питерскихъ увеселительныхъ садовъ, лучше помню Измайловскія Роты, но хуже Пески, Пороховые, Стеклянный...

Моя мать, съ 11 линіи Васильевскаго острова, ѣздила со мной на Стеклянный на щитовскомъ пароходѣ, по Невѣ.

На Стеклянномъ была часовня, въ ней образъ Богородицы въ темномъ плащѣ.

Молнія ударила когда-то въ часовню и все, что было въ церковной кружкѣ — мѣдь бѣдняковъ, ихъ каленые грошики, — прильнули къ красному плащу, надъ которымъ была надпись «Нагимъ одѣяніе, больнымъ — исцѣлѣніе».

Сколько питерскихъ бѣдняковъ, и моя мать, молились здѣсь, на Стеклянномъ.

Мать моя, молодая, въ кружевной черной косынкѣ — онѣ романтически звались въ Питерѣ мантильями, — зябла со мной рядомъ на пароходѣ. Я хорошо помню ея темные, гладко зачесанные волосы, и зеленоватое питерское небо за ея головой.

Я уже не знаю, какъ съ Разночинной выйти на Гребецкую, или съ Шамшиной на Зеленину, и какъ попасть къ Пяти-Угламъ.

Но все живое движеніе Питера, смутно-свѣтлое, и самое малое и самое большое, стало теперь для меня звуками какой-то одной необыкновенно свѣтлой мелодіи.

Нашъ Питеръ и всѣ, кто въ немъ были-жили, исчезъ безслѣдно... Никто не вспомнитъ ихъ именъ, да и къ чему. Забыто ихъ дыханіе, звукъ шаговъ, тихій смѣхъ, внезапный бѣгъ солнца въ глазахъ. Осталось только щемящее изумленіе: какъ же такъ, внезапно, сдунуло всѣ ихъ жизни, точно тончайшую ткань свѣта и воздуха.

И теперь нашъ исчезнувшій Питеръ слышенъ мнѣ, какъ одинъ свѣтло-печальный стихъ, прозрачная мелодія.

*     *     *

Васильевскій Островъ. Наемныя кареты для свадебъ и похоронъ у Первой линіи, гдѣ сѣрая кирка Петра и Павла. Бородатые возницы дремлютъ на козлахъ, ходятъ голуби надъ разсыпаннымъ овсомъ подъ конскими торбами.

Клены, клены Васильеостровскихъ проспектовъ, прохладные, багряные, ясная осенняя тишина, и отъ вѣтра свѣжая слезинка въ глазу.

Въ тишинѣ прольется ломкое звенѣнье, нѣжный перебой Петропавловскихъ курантовъ, всегда тончайшій, внезапный, точно выбирающій самое чуткое мгновеніе тишины для гармоническаго звука «Коль Славенъ».

Васильевскій Островъ — мелодія.

*     *     *

Галерная Гавань. Низкіе заборы, поникшія березы надъ ними. О такомъ затаенномъ, о такомъ скромномъ, пѣла нашая Галерная Гавань, съ ея немощенными мостовыми, травою у заборовъ, ставнями, вырѣзанными сердцемъ. Нечаянный міръ тишины.

Такихъ нечаянныхъ міровъ было въ Питерѣ много. Я не знаю Моховыхъ, Милліонныхъ, но знаю, что Галерная Гавань была инымъ міромъ, чѣмъ Васильевскій Островъ, а Островъ не походилъ на Пески и Коломну.

Огромное сѣрое небо, огромный сѣрый заливъ были за низкой Гаванью. Отъ самаго ея имени затаилась у меня дѣтская тревога: наводненіе.

Ночью пушка гремѣла на Петропавловскихъ веркахъ, на Адмиралтействѣ подымали красный фонарь, и у насъ говорили: «Галерная Гавань затоплена, вода подымается»...

Рябая вода бѣжала утромъ на гранитную набережную у Академіи Художествъ. Надъ почернѣвшей, вздутой Невой неслось низкое небо въ клочьяхъ, а мы, академическіе мальчишки, бѣгали за прохожим: вѣтеръ срывалъ имъ шляпы, мы, за гривенникъ, вытаскивали котелки и фуражки изъ ледяной воды.

Какъ-то, гимназистомъ, я попалъ въ Коломну.

Тоже отдѣльный міръ, дремлющій тихо. Пустая площадь въ сѣромъ булыжникѣ, покатая криво, дома съ мезонинами, ветхіе фронтоны. Кажется, со всей наивностью, я разыскивалъ среди нихъ Пушкинскій Домикъ въ Коломнѣ.

Почему-то запомнились навсегда: старушка въ наколкѣ, переходившая площадь, скромная чиновница въ тальмѣ — забвенное питерское слово, — и на углу театральная карета.

На каретѣ было страшно много лишней кожи, по моему даже коричневатыхь заплатъ. Она была въ складкахъ, какъ въ морщинахъ, старая театральная карета, похожая на гармонику громаднаго фотографическаго аппарата.

Кого она могла поджидать въ Коломнѣ, можетъ быть, сѣдого актера Александринки, съ дурно служащими ногами въ теплыхъ гамашахъ, или легкую корифейку балета, воздушную Жизель, обитающую такъ нечаянно именно здѣсь, въ домѣ съ мезониномъ, въ семьѣ сенатскаго писца или отставного артиллерійскаго майора...

И Коломна тоже мелодія...

*     *     *

И барки на Невѣ. Какъ часто съ настила на настилъ я забирался туда мальчишкой.

Высокій руль изъ свѣже-оструганнаго дуба, въ пахучей смолѣ, внизу покачивается лодка и тамъ, въ тѣснотѣ, почему-то всегда плаваютъ щепки. Удивительно чисто пахло на баркахъ пшеницей.

За Петровскимъ паркомъ, за Сименсъ и Шукертомъ, по узкимъ переходамъ, гдѣ были сложены доски дровяного склада, мы выбирались на песчаную отмель Залива. Мы у барокъ купались. И точно сохранилась навсегда невская прохлада и легкій страхъ, что попадешь въ глубокое мѣсто — завертитъ въ водоворотѣ, — и еще то, какъ у самаго берега, подъ водой, былъ тронутъ песокъ ровной рябью, и какъ смѣшно и свѣтло преломлялись въ водѣ наши дѣтскія ноги...

*     *     *

А когда уже студентомъ, гдѣ-то у Выборгской, я выводилъ мою шлюпку за плоскія барки со щебнемъ, подъ сводъ листвы, казалась эта внезанная заводь страннымъ, далекимъ міромъ.

Какъ часто, въ бѣлую ночь, мы ходили на гичкахъ по Ждановкѣ къ Крестовскому. Мерцалъ огонекъ папиросы въ серебристомъ сумракѣ на сосѣдней лодкѣ, точно сребристо мерцали наши приглушенные голоса, туманныя лица. Знакомая дѣвушка сидитъ у руля, — влажная прядка приникла къ виску, а въ свободной рукѣ (она въ прорванной черной перчаткѣ) — мой подарокъ, первые, озябшіе, ландыши...

И это мелодія.

*     *     *

Я слышу звуки ея: ночную пушку наводненія, черный звукъ зловѣщей тревоги, и ея верхній, свѣтлый звукъ «Коль Славенъ», всегда нечаянный, обѣщающій намъ, мертвымъ и живымъ, на-вѣки гармоническое и прекрасное.

Въ дребезжаніи и позваниваніи конокъ, въ уличномъ роеніи, утомляющемъ и куда-то влекущемъ, былъ слышенъ еще одинъ звукъ той мелодіи: плавный военный маршъ, съ глухимъ стукомъ турецкаго барабана, чаще всего маршъ Гвардейскаго экипажа «Бѣлый Орелъ». Можетъ быть похороны генерала, можетъ быть идетъ со знаменемъ батальонъ на смѣну караула въ Зимнемъ Дворцѣ...

И гудокъ буксирнаго парохода на Невѣ, былъ звукомъ мелодіи. Легкое, печальне воркованье.

За Невой уже сиренево-пепельная поволока вечера. Дѣвушка въ пепельной вуалькѣ вышла на свиданіе на набережную. Кого она ждетъ, можетъ быть, не придетъ, не вернется никогда, такъ печально воркуетъ гудокъ...

Звукъ той мелодіи былъ и въ сипломъ придыханіи шарманки, въ сумеркахъ, на дворѣ, и въ торопливомъ шопотѣ осенняго дождя, и въ легкомъ скрежеткѣ кленовыхъ желто-красныхъ листьевъ о питерскую панель...

Иванъ Лукашъ.       

(Окончаніе слѣдуетъ).

Источникъ: Иванъ Лукашъ. Питерская мелодія. Разсказъ. // «Возрожденіе» («La Renaissance»). Ежедневная газета. № 4053. — Суббота, 21 ноября 1936. — Paris, 1936. — С. 5.

Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.