Церковный календарь
Новости


2017-03-25 / russportal
"Каноны или Книга Правилъ". Посланіе къ Памфѵлійскому Собору (1974)
2017-03-25 / russportal
"Каноны или Книга Правилъ". Правила третіяго Собора, Ефесскаго (1974)
2017-03-25 / russportal
Н. В. Гоголь. «Выбр. мѣста изъ переп. съ друзьями». Часть 20-я (1921)
2017-03-25 / russportal
Н. В. Гоголь. «Выбр. мѣста изъ переп. съ друзьями». Часть 19-я (1921)
2017-03-25 / russportal
Н. В. Гоголь. «Выбр. мѣста изъ переп. съ друзьями». Часть 18-я (1921)
2017-03-25 / russportal
Н. В. Гоголь. «Выбр. мѣста изъ переп. съ друзьями». Часть 17-я (1921)
2017-03-24 / russportal
Свщмч. Ѳеодоръ (Поздѣевскій). «Смыслъ христіан. подвига». Часть 4-я (1911)
2017-03-24 / russportal
Свщмч. Ѳеодоръ (Поздѣевскій). «Смыслъ христіан. подвига». Часть 3-я (1911)
2017-03-24 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. Слово въ пятокъ 4-й недѣли (1894)
2017-03-24 / russportal
Каноны или Книга Правилъ (начало) (1974)
2017-03-23 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на кн. Бытія. Бесѣда 16-я (1898)
2017-03-23 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на кн. Бытія. Бесѣда 15-я (1898)
2017-03-22 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 18-е (1882)
2017-03-22 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 17-е (1882)
2017-03-22 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 2-е о скончавшихся отцахъ (1895)
2017-03-22 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. Слово 1-е о скончавшихся отцахъ (1895)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - суббота, 25 марта 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 21.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Лукашъ († 1940 г.)

Иванъ Созонтовичъ Лукашъ (1892-1940), извѣстный русскій писатель и журналистъ, эмигрантъ 1-й волны. Род. 30 марта 1892 г. въ СПб. въ семьѣ солдата, ветерана Русско-турецк. войны. Дѣтство провелъ при Акад. художествъ, гдѣ его отецъ служилъ швейцаромъ и натурщикомъ. Окончилъ юрид. фак-тъ СПб. ун-та. 1-ю книгу «Цвѣты ядовитые» выпустилъ въ 1910 г. Писалъ очерки для газетъ «Рѣчь», «Современ. слово» и журнала «Огонекъ». Горячо принялъ Февральскій переворотъ и посвятилъ его участникамъ серію брошюръ: «Волынцы», «Преображенцы», «Павловцы» и т. д. (Пг., 1917). Въ октябрѣ 1917 г. пережилъ кризисн. настроенія, опредѣлившія переломъ въ его міровоззрѣніи и навсегда связалъ свою судьбу съ Бѣлымъ движеніемъ. Воевалъ противъ красныхъ въ Добровольч. арміи. Въ Крыму сотрудн. въ газетахъ «Югъ Россіи» и «Голосъ Тавріи». Прошелъ долгій путь эмиграціи: Константинополь, Галлиполи, Тырново, Софія, Вѣна, Прага Берлинъ, Рига, Парижъ. Эпизоды Граждан. войны отразилъ въ повѣсти «Смерть» и документ. книгѣ «Голое поле» (1922). Въ Берлинѣ вступилъ въ содруж-во русскихъ писателей «Веретено». Издалъ сб. разсказовъ «Чортъ на гауптвахтѣ», повѣсти «Домъ усопшихъ» и «Графъ Каліостро», романъ «Бѣлъ Цвѣтъ» и мистерію «Дьяволъ». Въ 1925 г. переѣхалъ въ Ригу, гдѣ сотрудн. въ газетахъ «Слово», «Сегодня» и писалъ разсказы. Съ 1928 г. обосновался въ Парижѣ, сталъ сотрудн. газеты «Возрожденіе». Темы его публикацій этой поры связаны, главн. образомъ, съ русской исторіей и культурой. Здѣсь написаны и опубликованы его сборн. разсказовъ «Дворцовые гренадеры» (1928), повѣсть «Имп. Іоаннъ» (1939), романы «Пожаръ Москвы» (1930), «Вьюга» (1936), «Вѣтеръ Карпатъ» (1938), «Бѣдная любовь Мусоргскаго» (1940) и др. По высокой оцѣнкѣ Б. Зайцева, И. С. Лукашъ является «сыномъ настоящей россійской лит-ры, вольной и бѣдной, вышедшей изъ самыхъ высокихъ источниковъ русскаго духа»; въ изгнаніи онъ держалъ свой путь «независимо и непримиримо». Сконч. И. С. Лукашъ 2 (15) мая 1940 г. въ Медонѣ, во Франціи.

Сочиненія И. С. Лукаша

Иванъ Лукашъ († 1940 г.)
ПИТЕРСКАЯ МЕЛОДІЯ.
Разсказъ.

[II.]

Люди исчезнувшаго Питера, съ ихъ простыми и застѣнчивыми жизнями, тоже кажутся мнѣ однимъ движеніемъ той свѣтлой мелодіи, клубами видѣній.

Вотъ и сестры мои, какъ видѣнія.

Мы ѣздили на Смоленское кладбище на конкѣ, на верхотушкѣ, — было такое милое питерское слово, — мы ѣздили къ отцу, на могилу. Но Смоленское кладбище, простое и грустное, было какимъ-то живымъ. Такъ и говорили:

Надо съѣздить къ отцу...

Точно онъ живой. И было такъ понятно, естественно, что послѣ Смоленскаго, уже къ вечеру, озябшіе, проголодавшіеся, — три сестры мои въ темныхъ сиротскихъ вуаляхъ и въ темныхъ жакеткахъ, и я, среди нихъ, гимназистъ, — на просторной, деревянной скамьѣ, въ теплой булочной Филиппова или Андреева, на углу Средняго проспекта и Шестой Линіи, подкрѣплялись горячими пирожками. Такъ сочеталось это съ поѣздкой на Смоленске, точно самъ отецъ угощалъ насъ, сиротокъ своихъ, слоеными пирожками въ кондитерской.

*     *     *

На Смоленскомъ была желтая стѣна, Екатерининскія ворота сводомъ.

Тамъ была богадѣльня, у воротъ старушки въ черномъ, въ бѣлыхъ платочкахъ, грѣлись на осеннемъ солнцѣ, а надъ желтой стѣной, высоко, кладбищенскія березы. Надъ ними кружилось воронье.

Я хорошо помню печальный звонъ шаговъ на старомъ гранитѣ до церкви, въ первомъ разрядѣ. Тамъ тянулись сѣрыя урны, сѣрыя плиты, проросшія лишаями и мхомъ, безрукіе ангелы, и геніи съ опущенными факелами, падгробья екатерининскихъ бригадировъ и купцовъ первой гильдіи временъ Александра Благословеннаго. Вѣкъ прошелъ, все забвенно.

Сухая трава пробивается сквозь сѣрый камень, благородныя старыя буквы полустерты вѣтромъ, дождями. Почему-то навсегда запомнилась мнѣ эпитафія скульптору Козловскому:

«Подъ камнемъ симъ
лежитъ ревнитель Фидію,
Россійскій Буонароттъ».

Въ другихъ разрядахъ, гдѣ покоятся купцы помельче, чиновники и мѣщанство, сначала шли деревянные мостки, ихъ смѣняли песчаныя дорожки, усыпанныя листвой. Ни геніевъ, ни ангеловъ. Здѣсь мѣщанскіе мавзолеи изъ витой проволоки крашеной подъ серебро, какіе-то могильные павильоны изъ кирпича, ужасно дурные и скучные, и склепы, похожіе на запущенныя дачныя бесѣдки, съ разноцвѣтными стеклышками: заглянешь туда, въ паутину и пыль, тамъ багряное или оранжевое пятнышко свѣта на посохшемъ черномъ вѣнкѣ. Здѣсь тоже боролись съ забвеніемъ, но и полвѣка не минуло, забвенно все.

А потомъ начинались наши Гаванскіе шестые разряды — упокоеніе бѣдноты — лѣса деревянныхъ крестовъ, похожихъ одинъ на другой, обычно крашеныхъ потрескавшейся сѣрой краской, иногда съ потемнѣвшими мѣдными лампадками, гдѣ застѣнчиво краснѣлъ огонекъ, всѣ съ косыми надписями, выведенными съ нажимомъ, какъ на тетрадкѣ для чистописанія: «Род. 6-го марта 1867 года, сконч. 9-го сентября 1893 г.».

У всѣхъ одинаковыя. Точно одинъ равнодушный сенатскій писецъ выводихъ ихъ, такъ и на крестѣ моего отца. Здѣсь годъ прошелъ, и забвеніе.

Прошлогодніе листья, крапива, сырые вьюнки. Я иду за моими безшумными сестрами въ траурныхъ вуаляхъ, листья шуршатъ подъ шагами.

Въ голыхъ березахъ въ вышинѣ дышетъ кладбищенскій вѣтеръ, какъ струны огромной Эоловой арфы. Потный могильщикъ въ ситцевой рубахѣ выкидываетъ изъ ямы красную глину. Лопата остро выблескиваетъ на солнцѣ, а въ глубинѣ, подъ досками, куда опустятъ гробъ, стоитъ темная вода Гавани.

Звукъ вѣтра, шелестъ сквозящій, прохладное дуновеніе, проносимое мимо, — вѣчный звукъ мелодіи Питера.

*     *     *

Къ тонкимъ крестамъ портняжекъ, писцовъ, мастеровщины, сапожниковъ, прибиты кое-гдѣ ржавыми гвоздиками, жестянки, загнутыя въ уголкахъ, на всѣхъ тѣ же стихи:

Тише вѣтры, не шумите,
Вы мнѣ Мишу не будите...

Или Колю, или Ваню: наивный Питеръ, застѣнчивая бѣднота.

Попикъ въ посѣкшейся желтой ряскѣ поетъ кому-то панихиду. Дѣвочка въ грубыхъ башмакахъ, облѣпленныхъ глиной и листьями, платокъ завязанъ узломъ на спинѣ, посмотрѣла на насъ удивленно и любопытно, а на лицо ея матери заноситъ вѣтромъ прозрачно-темную вуаль, такъ же, какъ моимъ сестрамъ. Позвякиваетъ кадильница.

Тише вѣтры, не шумите....

*     *     *

Странно, но эти наивные вирши питерскаго простонародья, полегшаго подъ прошлогодней листвой, въ кисловатомъ дымѣ осени, въ прозрачной тишинѣ забвенія, всегда напоминали мнѣ иные стихи — и чьи — Пушкина:

А Петербургъ неугомонный
Ужъ барабаномъ пробужденъ,
Встаетъ купецъ, идетъ разносчикъ,
На биржу тянется извозчикъ,
Съ кувшиномъ охтенка спѣшитъ,
Подъ ней снѣгъ утренній хруститъ.
Проснулся утра шумъ пріятный...

*     *     *

Вотъ, проснулось наше зимнее питерское утро, звонкое, бодрое, и я вижу нашу Охтенку.

Онѣ были чухонки, съ прозрачными, немного дикими глазами, въ чистѣйшихъ бѣлыхъ платкахъ. Удивительно хорошо помнятся ихъ липовые жбаны съ молокомъ, круглые, плоскіе барабаны, обернутые чистой холстинкой, и звонко утренній плескъ холоднаго молока о помятую жестяную кружку.

Охта, вотъ еще одинъ питерскій міръ. Мало кто знаетъ, что на Малой Охтѣ была верфь и Матросская Слобода, что были Охты Большая и Малая.

Къ моимъ сестрамъ приходила подруга. Ее у насъ и звали Охтенкой. Но она не была чухонкой, и не спѣшила съ кувшиномъ. Тоненькая, въ синей жакеткѣ, и такая свѣтловолосая, точно пряди у лба всегда освѣщало ей солнце. Она была дочь боцмана съ Охтенской верфи. Ее звали Зоя.

Сестры подъ музыкальную шкатулку кружились въ вальсѣ. Къ намъ приходилъ одинъ артиллерійскій чертежникъ, горные студенты и почему-то итальянскій скульпторъ, черноволосый, молодой съ продолговатымъ лицомъ и горячими, блестящими глазами. Я помню его небогатую шубу на коричневомъ, какомъ-то нерусскомъ мѣху, его пунцовый шарфъ, какихъ никто не носилъ въ Питерѣ.

Онъ гранилъ гробницу для великой княжны, высѣкалъ изъ мрамора ангела.

Такъ только въ Питерѣ могло быть: итальянецъ, гробница и охтенка Зоя, — мраморный ангелъ. Онъ лѣпилъ съ нея ангела смерти.

Помню, какъ зачѣмъ-то я ѣздилъ съ Зоей на Охту. Мы шли по тихому проспекту, мягкому отъ красныхъ листьевъ, въ тишинѣ. Она вела меня за руку, но я понималъ, что она не думаетъ, не помнитъ обо мнѣ. Она ждала тогда итальянца съ блестящими глазами. Онъ зачѣмъ-то уѣхалъ въ Сорренто. А она ждала его и сестры дома говорили: «Бѣдная Зоя».

Все это совершенно маленькая исторія. Зоя перестала вѣрить, что онъ вернется, и ушла. У сестеръ было много хлопотъ: на Смоленскомъ Зою отказывались отпѣвать, какъ самоубійцу.

А скульпторъ пріѣхалъ. Въ Питерѣ стояла ранняя весна, когда онъ пріѣхалъ за Зоей, изъ Сорренто.

Я помню его блестящіе глаза и поблѣднѣвшія губы, точно ему было очень холодно. Онъ сидѣлъ у насъ, въ углу, въ старомъ креслѣ, въ той же своей прошлогодней потертой шубѣ на коричневомъ мѣху, и свѣшивался до полу его пунцовый странный шарфъ.

Онъ все смотрѣлъ себѣ подъ ноги на полъ и оттого мнѣ было его очень жаль. Я подошелъ и положилъ дѣтскую руку къ нему на колѣно. Онъ содрогнулся, порывисто обнялъ меня, зарыдалъ. Какъ будто нестройная музыка понеслась въ немъ, рыданіе, и потоки непонятныхъ итальянскихъ словъ о Зоѣ, точно вѣнки и гирлянды...

*     *     *

Потомъ я былъ на Охтѣ раза два. Дурно мощеная площадь. Оттуда ходила Ириновка, желѣзная дорога въ дачный поселокъ. Стары смѣшные вагончики, а занавѣски на окнахъ, черныя отъ угля, все весело сквозятъ солнцемъ.

Деревянные дома, деревянные мостки, фонарь николаевскихъ временъ посреди улицы: такой глубоко затонувшій міръ.

И удивительны имена охтенскихъ улицъ. Можетъ быть, приставъ, мечтатель и пьяница, или мѣстный старожилъ, вдохновившійся отъ скуки, придумали ихъ. Но какіе имена были у охтенскихъ улицъ, точно наивная мелодрама.

Тамъ были: Улица Молчаливая и Улица Глухая, тамъ была Улица Траурная, но была тамъ и Улица Весенняя...

*     *     *

Питеръ, исчезнувшій, съ его какой-то полувоплощенной жизнью, съ его застѣнчивымъ чаяніемъ, необыкновеннаго гармоническаго счастья, — Питеръ бѣдняковъ, Васильеостровскихъ кленовъ, конокъ съ имперіалами, Стекляннаго, музыкальныхъ шкатулокъ, Охты, Коломны, моихъ сестеръ въ вуаляхъ, сиротокъ и Зои-Охтенки, — свѣтлый звукъ простыхъ, отлетѣвшихъ жизней, — нашъ Питеръ — мелодія.

Иванъ Лукашъ.       

Источникъ: Иванъ Лукашъ. Питерская мелодія. Разсказъ. // «Возрожденіе» («La Renaissance»). Ежедневная газета. № 4054. — Суббота, 28 ноября 1936. — Paris, 1936. — С. 5.

Назадъ / Къ оглавленію


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.