Церковный календарь
Новости


2018-11-16 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 43-я (1922)
2018-11-16 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 42-я (1922)
2018-11-16 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Наше церковное правосознаніе (1976)
2018-11-16 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Мысли о Православіи (1976)
2018-11-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 41-я (1922)
2018-11-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 40-я (1922)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово (2-е) въ Великій пятокъ (1883)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово (1-е) въ Великій пятокъ (1883)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Православная Русь въ Канадѣ (1975)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Тайна креста (1975)
2018-11-15 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 6-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-15 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 5-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Еще объ одной статьѣ (1996)
2018-11-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Отвѣтъ (2-й) архіеп. Іоанну Шаховскому (1996)
2018-11-14 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 39-я (1922)
2018-11-14 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 38-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - суббота, 17 ноября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 19.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Лукашъ († 1940 г.)

Иванъ Созонтовичъ Лукашъ (1892-1940), извѣстный русскій писатель и журналистъ, эмигрантъ 1-й волны. Род. 30 марта 1892 г. въ СПб. въ семьѣ солдата, ветерана Русско-турецк. войны. Дѣтство провелъ при Акад. художествъ, гдѣ его отецъ служилъ швейцаромъ и натурщикомъ. Окончилъ юрид. фак-тъ СПб. ун-та. 1-ю книгу «Цвѣты ядовитые» выпустилъ въ 1910 г. Писалъ очерки для газетъ «Рѣчь», «Современ. слово» и журнала «Огонекъ». Горячо принялъ Февральскій переворотъ и посвятилъ его участникамъ серію брошюръ: «Волынцы», «Преображенцы», «Павловцы» и т. д. (Пг., 1917). Въ октябрѣ 1917 г. пережилъ кризисн. настроенія, опредѣлившія переломъ въ его міровоззрѣніи и навсегда связалъ свою судьбу съ Бѣлымъ движеніемъ. Воевалъ противъ красныхъ въ Добровольч. арміи. Въ Крыму сотрудн. въ газетахъ «Югъ Россіи» и «Голосъ Тавріи». Прошелъ долгій путь эмиграціи: Константинополь, Галлиполи, Тырново, Софія, Вѣна, Прага Берлинъ, Рига, Парижъ. Эпизоды Граждан. войны отразилъ въ повѣсти «Смерть» и документ. книгѣ «Голое поле» (1922). Въ Берлинѣ вступилъ въ содруж-во русскихъ писателей «Веретено». Издалъ сб. разсказовъ «Чортъ на гауптвахтѣ», повѣсти «Домъ усопшихъ» и «Графъ Каліостро», романъ «Бѣлъ Цвѣтъ» и мистерію «Дьяволъ». Въ 1925 г. переѣхалъ въ Ригу, гдѣ сотрудн. въ газетахъ «Слово», «Сегодня» и писалъ разсказы. Съ 1928 г. обосновался въ Парижѣ, сталъ сотрудн. газеты «Возрожденіе». Темы его публикацій этой поры связаны, главн. образомъ, съ русской исторіей и культурой. Здѣсь написаны и опубликованы его сборн. разсказовъ «Дворцовые гренадеры» (1928), повѣсть «Имп. Іоаннъ» (1939), романы «Пожаръ Москвы» (1930), «Вьюга» (1936), «Вѣтеръ Карпатъ» (1938), «Бѣдная любовь Мусоргскаго» (1940) и др. По высокой оцѣнкѣ Б. Зайцева, И. С. Лукашъ является «сыномъ настоящей россійской лит-ры, вольной и бѣдной, вышедшей изъ самыхъ высокихъ источниковъ русскаго духа»; въ изгнаніи онъ держалъ свой путь «независимо и непримиримо». Сконч. И. С. Лукашъ 2 (15) мая 1940 г. въ Медонѣ, во Франціи.

Сочиненія И. С. Лукаша

Иванъ Лукашъ († 1940 г.)
ПОТЕРЯННОЕ СЛОВО.
(Разсказъ изъ цикла: «Московія, страна отцовъ».)

Во дни сомнѣній, во дни тягостныхъ раздумій о судьбахъ моей родины, — ты одинъ мнѣ поддержка и опора, о, великій, могучій, правдивый и свободный русскій языкъ! (Тургеневъ).

[I.]

Меня всегда тревожили эти слова, ставшія теперь ходячей пошлостью, лишь только заговорятъ о Россіи.

Помню, какъ гимназистомъ въ деревнѣ, послѣ покоса, я отдыхалъ съ косарями и, наслаждаясь махоркой, — первые опыты куренія, — лежалъ на сѣнѣ съ затрепанной книжкой Тургенева.

Надо мной покойная и могучая синева, огромное небо. Блещетъ дрожащій осинникъ. Тянетъ прохладой и легкимъ дымомъ изъ рощи, гдѣ разожгли костеръ косари.

Со взгорья, далеко и прозрачно, видны заливныя луга, наметанные стога, быстрый свѣтъ рѣки въ ивнякѣ и за нею синѣющія деревни. Крошечный поѣздъ идетъ, можетъ быть, верстъ за десять отъ насъ, надъ нимъ, золотисто отсвѣчивая, бѣжитъ дымъ. И совсѣмъ далеко, гдѣ легли облака, кротко бѣлѣетъ надъ сосновыми рощами монастырь...

— «Не будь тебя, какъ не впасть въ отчаяніе при видѣ всего, что совершается дома? Но нельзя не вѣрить, чтобы такой языкъ не былъ день великому народу!»

У Тургенева написано, видимо, по ошибкѣ, «но нельзя вѣрить», безъ «не».

На стогѣ сѣна, разсѣянно перечитывая страницу, согрѣтую солнцемъ, я чувствовалъ что-то невѣрное, какое-то странное безсиліе въ этихъ восклицаніяхъ Тургенева о русскомъ языкѣ.

Что совершалось дома въ іюнѣ 1882 года, такой датой помѣчена его замѣтка, чтобы онъ могъ впасть въ отчаяніе? Ничего, кажется. Императоръ Александръ III взошелъ на престолъ, казнили убійцъ отца новаго Государя.

Мнѣ было смутно обидно за синеву небесъ, за косарей, пестрѣющихъ красными и бѣлыми рубахами на покосѣ, за наши луга, за бѣлый монастырекъ, свѣтящійся за рѣкой, я не знаю, за что, — за Россію, — что Тургеневъ какъ будто ничего не оставилъ отъ нея, кромѣ отчаянія, и языка.

Вѣроятно и китайцы, и индусы, считаютъ свои языки великими, и тоже съ восклицательными знаками. А Россіи точно бы и нѣтъ, одно отчаяніе на мѣстѣ ея, да еще — «о, великій, могучій, правдивый»...

А мои дѣтскіе глаза видятъ, какъ кругомъ движется, дышеть громадно и прозрачно, живая Россія, я знаю, что изъ деревни вернусь въ Питеръ, увижу отца съ его полкомъ, — я всегда бѣгалъ съ подростками впереди военной музыки и замирало сердце отъ стука турецкаго барабана, отъ плавнаго и печальнаго полкового марша, — я знаю, что зимой, на Рождество, поѣду къ дядѣ Петру въ Москву, увижу снова пушистый снѣгъ у Кремля, когда лица прохожихъ, точно въ серебряномъ нѣжномъ окладѣ, какъ на иконахъ, я знаю, что у Россіи такая армія, такой народъ, нѣтъ лучше на свѣтѣ, и океаны, и моря...

Къ чему же эта неправда, «какъ не впасть въ отчаяніе при видѣ всего, что совершается дома».

На стогѣ сѣна я смутно понималъ, что Россія — не только языкъ, а вотъ все то, что мощно движется и дышетъ вокругъ меня, и во мнѣ, непобѣдимо, свѣтло, и нѣтъ такихъ словъ ни на какомъ языкѣ, чтобы сказать, какъ прекрасна Россія.

*     *     *

Позже я сталъ думать, что восклицательная замѣтка Тургенева, пожалуй, только ничтожный щипокъ барина-либерала правительству, послѣ событій 1 марта 1881 года.

Это, такъ сказать, иносказательное привѣтствіе цареубійцамъ. Цареубійство не качнуло Россіи. Кибальчича, Перовскую, Желябова повѣсили. Тогда старый либералъ осторожно до крайности, какъ бы сдунулъ живую Россію и оставилъ русскому народу одинъ только языкъ, если повѣшены цареубійцы и манящая революція, съ какой заигрывалъ и Тургеневъ, кончилась на разсвѣтѣ казни подъ стукъ барабановъ.

Вѣроятно, я ошибался, но я сталъ такъ думать, я никогда не любилъ этой льстивой замѣтки о русскомъ языкѣ, помѣченной 1882 годомъ.

*     *     *

Потомъ, уже студентомъ, и въ полку, какъ часто вслушивался я въ живую рѣчь вокругъ, и тревога, еще не понимаемая, но глубокая, тѣснила сердце.

Мнѣ стало казаться, что ни петербургскія академіи, ни университеты, ни сборники «Земля» или «Шиповникъ», ни Кнутъ Гамсунъ, кѣмъ тогда зачитывались, ни трудныя и длинныя прозвища чиновниковъ, генераловъ, министерствъ, ни то, что пишутъ въ газетахъ съ ихъ помѣсью самоувѣренной иностранщины и самонадѣяннаго жаргона, какого не понималъ и я, — все совершенно непонятно и совершенно ненужно вотъ этимъ мужикамъ въ казармѣ, или косарямъ, къ кому я попрежнему ѣздилъ въ деревню, подъ Псковъ, или деревенскому моему товарищу, Ванечкѣ Бѣлову.

Стало казаться, что въ Россіи, — и, можетъ быть, такъ съ Петра, — стоитъ какая-то душевная смута, страшная невнятица, никто толкомъ не понимаетъ другъ друга, и вовсе пересталъ понимать Россію, и насъ, народъ.

Но, — особенно я почувствовалъ это на войнѣ, въ смутной невнятицѣ, въ непониманіи — да что же такое, наконецъ, Россія, жили-были милліоны въ мирныя времена, а теперь шли въ огонь, такъ же не понимая, съ безсмысленнымъ «соловей, соловей, пташечка» или «чубарики-чубчики-чубари».

Конечно, я ошибался, я страшился кому-нибудь сказать о моихъ мысляхъ, но мнѣ стало казаться, что у Россіи какъ-то нѣтъ языка. Она въ чемъ-то невнятна, охвачена какой-то внутренней нѣмотой.

Кто изъ насъ не чувствовалъ, — и это было самое страшное, роковое, что мы всѣ чувствовали въ Россіи, — что у насъ нѣтъ одного языка ни между собой, ни съ народомъ.

И «Война и миръ», и Чеховъ, точно не дошли до нея, такъ и остались въ нашихъ замкнутыхъ и хрупкихъ городскихъ верхахъ, въ бѣгучей пѣнѣ надъ темными валами русскаго океана. Наташа Ростова, Пьеръ Безуховъ, Три сестры, полковникъ Вершининъ никакъ и ничѣмъ не дышутъ, ихъ просто нѣтъ для милліоновъ въ Россіи. И всѣ они лишь образы или видѣнія нашего маленькаго міра въ страшномъ и непонятномъ русскомъ мірѣ, дышащемъ вокругъ.

Но общій языкъ все же есть, — я это чувствовалъ, — только онъ не въ томъ, что говорится и пишется въ нашихъ академіяхъ, книжкахъ, канцеляріяхъ, газетахъ, судахъ.

А есть такой общій языкъ, почти безъ словъ или за всѣми словами, когда мы на казарменномъ дворѣ поемъ «Отче нашъ» и я вижу вѣрящіе дѣтскіе глаза солдатъ и какъ у нихъ открываются отъ пѣнія рты, или когда подъ шрапнелью, такъ же — безъ словъ, смотритъ тревожными и вѣрящими глазами на офицера...

*     *     *

У насъ, за всѣми нашими языками, есть одинъ языкъ, думалъ я, только забвенный, умолкшій, ушедшій въ какую-то глухую глубину, подземный русскій гулъ. Помню, съ какой горечью непониманія читалъ я, какъ наши праотичи, простые московскіе мужики, хотя бы ополченіе Минина-Сухорука звали Русь Домомъ Пресвятой Богородицы. Мнѣ это тоже казалось отзвукомъ подземнаго гула. Но такихъ словъ о Россіи, ни я, и уже, кажется, никто тогда въ Россіи не понималъ и не могъ бы понять.

Но когда началось сползаніе Россіи, когда все смѣстилось, и Россія, но слову Лѣскова, стала Разсѣей, разсѣялась въ смутѣ, — самымъ послѣднимъ и горькимъ чувствомъ, затаенымъ отчаяніемъ, было у меня то, что нѣтъ и не найти одного языка, на которомъ могла бы снова заговоритъ одна Россія, что она разъялась, что потеряно ея единое слово.

Я думалъ, что языкъ тогда только можно назвать языкомъ всего народа, когда онъ становится его словомъ, духовнымъ единодушіемъ его живого генія, творчества и дѣянія.

Но именно слово «Россія» было потеряно всѣми нами.

*     *     *

Въ ризницѣ Печорскаго монастыря, уже послѣ всего, когда смело нашу бѣлую армію, и я, какъ всѣ, глотнулъ изгнанія, въ русскомъ затишьѣ на краю Эстоніи, помню, какъ водилъ меня молодой монахъ по темной келейкѣ, заваленной древними книгами.

Узкое окно — ему лѣтъ пятьсотъ — едва пропускало свѣтъ. Пыль играла колкими огоньками въ солнечномъ лучѣ.

Съ томительнымъ чувствомъ, точно ждутъ отъ меня какого-то отвѣта, а отвѣтить не могу, смотрѣлъ я на поблекшіе, истончавшіе воздухи, шитые царевной Ксеніей, дочерью Годунова, на парчу, блѣдно погасшую отъ вѣковъ, на посѣкшуюся вязь святыхъ буквъ.

Съ тѣмъ же томленіемъ перелистывалъ я древнія писцовыя книги монастыря, громадныя, въ бурой, изъѣденной червемъ, кожѣ, съ зеленоватыми и красными узорами заглавныхъ буквъ. Непонятныя, забвенныя, совершенно умолкшія книги предковъ.

Мнѣ казалось, что въ темной келейкѣ суровые вѣка ждутъ отъ меня какого-то отвѣта, судятъ меня.

Разсѣянно перекидывая коричневые, точно сгорѣвшіе по угламъ листы, я говорилъ монашку о тоскѣ непониманія, о забвеніи, о томъ, что мы не дослышали слова предковъ. И вотъ случилось съ нами то, что случилось.

Можетъ быть, — съ улыбкой подтвердилъ ризничій. — Только живое, повѣрьте, живо во вѣки...

И у пятисотлѣтняго окна, въ столбѣ солнечной пыли, монашекъ прочелъ мнѣ главу изъ Домостроя, водя пальцемъ по шершавымъ строкамъ.

*     *     *

Въ словѣ, оставшемся намъ отъ предковъ, есть вѣщая власть надъ временами, вѣчное есть въ ихъ словѣ, живой свѣтъ на всѣ вѣка. И, вѣроятно, такъ потому, что ихъ слово проникнуто вдохновеніемъ христіанства.

Страшная сила такого вдохновенія дышетъ и въ Домостроѣ, какой читалъ мнѣ монашекъ Леонтій, въ печорской ризницѣ.

Куда выше, куда прекраснѣе, человѣчнѣе, всего, что «совершается дома», кажется теперь этотъ охаянный во всѣхъ нашихъ школахъ, во всей нашей литературѣ Домострой шестнадцатаго вѣка.

Любопытно, что Домострой Сильвестра, протопопа царя Ивана Васильевича Грознаго, родился не въ Московіи, а въ Новгородѣ и учитъ обыденному строю средней купеческой семьи. Сильвестръ только перенесъ Домострой въ Москву.

Мы еще помнимъ, можетъ быть, со школы прелестное по своей наивной простотѣ поученіе слугамъ:

«А куда пошлютъ слугу добрые люди, у воротъ легонько поколотить, а по двору идешь и кто спроситъ:

Какимъ дѣло идешь?

Ино того не сказывати, а отвѣчать:

Не къ тебѣ азъ посланъ, къ кому азъ посланъ, съ тѣмъ то и говорить...

А у сѣней или у избы, или у кельи, ноги грязныя отерети, носъ высморкати, и да выкашляться, да искусно молитву сотворити, ино легонько потолкатися и какъ впустятъ, вшедъ, святымъ иконамъ поклонится и отъ государя челобитье и посылка справить, ино въ ту пору носа не копать перстомъ, не кашлять, не сморкать, не харкати, не плевати, аще ли нужно, отошедъ въ сторону, устроиться, вѣжливенько стоять и на сторону не смотрѣть»...

Такая совершенно прелестная и наивная вѣжливость шестнадцатаго вѣка до самыхъ послѣднихъ временъ была мужицкой вѣжливостью по всей Россіи.

Это мы можетъ быть помнимъ, но какъ-то незамѣченными остались, не дошли до насъ, другія слова Домостроя:

«Отчее благословеніе домъ утвердитъ и матерня молитва отъ напасти избавитъ. Не забывайте труда матерня и отцова, яже о васъ болѣзноваша, покойте ихъ и о нихъ болѣзнуйте, якоже они о васъ»...

О Домостроѣ мы только и знаемъ, что тамъ «плетью стегать, жезломъ бить», въ общемъ — тьма, варварство, татарщина. Но теперь, когда такъ истязуютъ человѣка въ Россіи, какимъ высокимъ покажется и Домострой, хотя бы и съ его плетьми и жезлами.

О пресловутыхъ плетяхъ тамъ сказано такъ:

«А только жены или сына, или дщери слово или наказаніе не иметъ — ино плетью постегать, по винѣ смотря, а побить не передъ людьми, наединѣ: поучити да промолвити и пожаловати. А никако же не гнѣватися, ни женѣ на мужа, ни мужу на жену. А про всяку вину по уху, ни по видѣнію не бити, ни подъ сердце кулакомъ, ни пинкомъ, ни посохомъ не колоть, никакимъ желѣзнымъ или деревяннымъ не бить: кто съ сердца или съ кручины такъ бьетъ, многи притчи отъ того бываютъ: слѣпота и глухота, и руку и ногу вывихнутъ, и перстъ... А плетью съ наказаніемъ бережно бити, да поучивши, промолвити: «а гнѣвъ бы не былъ»...

Куда мягче, куда человѣчнѣе кажется жесточайшій московитскій Домострой, чѣмъ все то, что теперь дѣйствительно «совершается дома».

*     *     *

И есть въ Домостроѣ глава, трогающая душу радостнымъ свѣтомъ. Эту забытую всѣми главу и прочелъ мнѣ монашекъ Леонтій въ ризницѣ Печерской.

Ее приписалъ самъ Сильвестръ. Это глава 64-ая, послѣдняя въ Домостроѣ. Называется она «Посланіе и наказаніе отъ отца къ сыну», и обращена къ сыну Сильвестра Анфиму и къ женѣ его Пелагеѣ.

Такой красоты, такого свѣта человѣческаго, какъ въ древнемъ словѣ простого новгородскаго протопопа, я не помню, я не встрѣчалъ нигдѣ въ русской письменной рѣчи.

— «Видѣлъ еси чадо, — пишетъ сыну Сильверстъ. — Како въ житіи семъ жихомъ въ простотѣ сердца...

Ни нища, ни странна, ни убога, ни скорбна, ни печална, никогда же презрѣхъ, кромѣ невѣдѣнія.

И въ темницѣ бóльна и плѣнена, и изъ работы должьна, и во всѣхъ нужахъ, по силѣ окупихъ, и гладныхъ по силѣ кормихъ.

Работныхъ своихъ всѣхъ свободихъ и надѣлихъ, и иныхъ окупихъ изъ работы и на свободу попущахъ. И всѣ тѣ работные наши свободны, и добрыми домами живутъ.

Видѣлъ еси, чадо мое: многихъ пустошныхъ сиротъ и работныхъ и убогихъ мужеска полу и женска, и въ Новѣгородѣ, и здѣ на Москвѣ, вскормихъ и вспоихъ до совершенна возраста, изучихъ кто чего достоинъ, многихъ грамотѣ, и писати, и пѣти, инѣхъ иконнаго письма, инѣхъ книжнаго рукодѣлія, овѣхъ серебряново мастерства, и инѣхъ всякихъ многихъ рукодѣліе, а инѣхъ всякими многими торговли изучихъ торговать. А мати твоя многія дѣвицы и вдовы пустошныя и убогія воспитала въ добрѣ наказаніи, изучила рукодѣлію, и всякому домашнему обиходу, и надѣлихъ, замужъ давала. И всѣ тѣ, далъ Богъ, свободны, своими добрыми домами живутъ.

И ты, чадо, тому же ревнуй.

Живи, чадо, по христіанскому закону, во всѣхъ обычаехъ, безъ лукавства и безъ всякія хитрости ко всѣмъ»...

*     *     *

Надъ послѣдней главой Домостроя я началъ какъ будто понимать, почему такую нестерпимую неправду я чувствовалъ всегда въ тургеневскихъ восклицаніяхъ — «о, великій, могучій», и прочее.

Языкъ — это еще низшій даръ народа. Онъ только тогда становится высшимъ даромъ и благомъ, когда несетъ въ себѣ всенаправляющее слово народа, его единую, вседвижущую мысль, живой геній.

*     *     *

Въ ризницѣ, надъ коричневымъ отъ копоти, изъѣденнымъ вѣками посланіемъ къ сыну Акинфу, ко всѣмъ намъ, сыновьямъ забвенной Московіи, почудилось мнѣ, что я возвращаюсь въ страну отцовъ и слышу, слышу, смутно, мучительно и невнятно, слово, потерянное, нами всѣми.

Минула Московія, но минулъ и Санктъ-Петербургъ, а если будетъ Россія, не можетъ она быть иной, чѣмъ та, о какой вѣками молились наши праотичи, какую ждали вѣка и строили въ простотѣ сердца, какую строилъ и простой новогородскій іерей, претворявшій въ самой жесточи временъ Іоанновыхъ дѣло Божіе въ обыденное дѣло земное.

Если быть Россіи, ей быть Добрымъ Домомъ, Домомъ Пресвятой Богородицы.

И кто знаетъ, не съ послѣдней ли главы Домостроя — «въ темницѣ бóльна и плѣнена свободихъ» — начнется первая глава Россіи, послѣ ея освобожденія.

Иванъ Лукашъ.       

(Окончаніе слѣдуетъ).

Источникъ: Иванъ Лукашъ. Потерянное слово. Разсказъ. // «Возрожденіе» («La Renaissance»). Ежедневная газета. № 4038. — Суббота, 8 августа 1936. — Paris, 1936. — С. 8.

Къ оглавленію / Окончаніе


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.