Церковный календарь
Новости


2018-11-16 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 43-я (1922)
2018-11-16 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 42-я (1922)
2018-11-16 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Наше церковное правосознаніе (1976)
2018-11-16 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Мысли о Православіи (1976)
2018-11-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 41-я (1922)
2018-11-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 40-я (1922)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово (2-е) въ Великій пятокъ (1883)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Филаретъ (Гумилевскій). Слово (1-е) въ Великій пятокъ (1883)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Православная Русь въ Канадѣ (1975)
2018-11-15 / russportal
Архіеп. Никонъ (Рклицкій). Тайна креста (1975)
2018-11-15 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 6-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-15 / russportal
Свт. Василій, еп. Кинешемскій. Бесѣда 5-я на Евангеліе отъ Марка (1996)
2018-11-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Еще объ одной статьѣ (1996)
2018-11-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Отвѣтъ (2-й) архіеп. Іоанну Шаховскому (1996)
2018-11-14 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 39-я (1922)
2018-11-14 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 38-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - суббота, 17 ноября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Лукашъ († 1940 г.)

Иванъ Созонтовичъ Лукашъ (1892-1940), извѣстный русскій писатель и журналистъ, эмигрантъ 1-й волны. Род. 30 марта 1892 г. въ СПб. въ семьѣ солдата, ветерана Русско-турецк. войны. Дѣтство провелъ при Акад. художествъ, гдѣ его отецъ служилъ швейцаромъ и натурщикомъ. Окончилъ юрид. фак-тъ СПб. ун-та. 1-ю книгу «Цвѣты ядовитые» выпустилъ въ 1910 г. Писалъ очерки для газетъ «Рѣчь», «Современ. слово» и журнала «Огонекъ». Горячо принялъ Февральскій переворотъ и посвятилъ его участникамъ серію брошюръ: «Волынцы», «Преображенцы», «Павловцы» и т. д. (Пг., 1917). Въ октябрѣ 1917 г. пережилъ кризисн. настроенія, опредѣлившія переломъ въ его міровоззрѣніи и навсегда связалъ свою судьбу съ Бѣлымъ движеніемъ. Воевалъ противъ красныхъ въ Добровольч. арміи. Въ Крыму сотрудн. въ газетахъ «Югъ Россіи» и «Голосъ Тавріи». Прошелъ долгій путь эмиграціи: Константинополь, Галлиполи, Тырново, Софія, Вѣна, Прага Берлинъ, Рига, Парижъ. Эпизоды Граждан. войны отразилъ въ повѣсти «Смерть» и документ. книгѣ «Голое поле» (1922). Въ Берлинѣ вступилъ въ содруж-во русскихъ писателей «Веретено». Издалъ сб. разсказовъ «Чортъ на гауптвахтѣ», повѣсти «Домъ усопшихъ» и «Графъ Каліостро», романъ «Бѣлъ Цвѣтъ» и мистерію «Дьяволъ». Въ 1925 г. переѣхалъ въ Ригу, гдѣ сотрудн. въ газетахъ «Слово», «Сегодня» и писалъ разсказы. Съ 1928 г. обосновался въ Парижѣ, сталъ сотрудн. газеты «Возрожденіе». Темы его публикацій этой поры связаны, главн. образомъ, съ русской исторіей и культурой. Здѣсь написаны и опубликованы его сборн. разсказовъ «Дворцовые гренадеры» (1928), повѣсть «Имп. Іоаннъ» (1939), романы «Пожаръ Москвы» (1930), «Вьюга» (1936), «Вѣтеръ Карпатъ» (1938), «Бѣдная любовь Мусоргскаго» (1940) и др. По высокой оцѣнкѣ Б. Зайцева, И. С. Лукашъ является «сыномъ настоящей россійской лит-ры, вольной и бѣдной, вышедшей изъ самыхъ высокихъ источниковъ русскаго духа»; въ изгнаніи онъ держалъ свой путь «независимо и непримиримо». Сконч. И. С. Лукашъ 2 (15) мая 1940 г. въ Медонѣ, во Франціи.

Сочиненія И. С. Лукаша

Иванъ Лукашъ († 1940 г.)
ПОТЕРЯННОЕ СЛОВО.
(Разсказъ изъ цикла: «Московія, страна отцовъ».)

[II.]

Во дни сомнѣній, во дни тягостныхъ раздумій о судьбахъ моей родины, — ты одинъ мнѣ поддержка и опора, о, великій, могучій, правдивый и свободный русскій языкъ! (Тургеневъ).

Аввакума, расспопа, повели на костеръ.

Стрѣльцы съ холоду хватили горячаго вина, за ночь измокли, померзли, кто въ отсырѣвшей овчинѣ, кто въ красномъ кафтаньѣ, потускшемъ отъ дождя, съ тяжкими бердышами. Московскіе желтые сапоги мѣсили грязь на выгонѣ Пустозерска. Надъ толпой стрѣльцовъ качался паръ, духъ виннаго перегара, кислыхъ овчинъ.

Аввакумъ тоже измокъ и замѣтно дрожалъ. Въ худомъ тулупчикѣ, порванномъ на плечѣ, въ пасконныхъ порткахъ, въ лаптяхъ, набравшихъ воды и грязи, онъ шелъ опираясь на кривую орясинку, согбенный, тощій, сѣдые волосы прилипли къ лысому лбу, сѣдая борода, закрученная въ жгутъ, дымится отъ холоднаго пара.

Въ 1681 году, когда Аввакума повели на костеръ, ему уже было за семьдесятъ.

Послѣ земляныхъ ямъ, ржавыхъ цѣпей, пытокъ, застѣнковъ, его согнуло на двое, и вовсе не было ни силы, ни твердости въ этомъ истощавшемъ старческомъ тѣлѣ, изъѣденномъ вшею, исполосованномъ кнутами, съ черными язвами отъ огненныхъ вѣниковъ московской дыбы.

Но тонко свѣтилось горбоносое лицо его, и, странно, онъ счастливо улыбался. Онъ бормоталъ что-то съ улыбкой, спотыкаясь, легонько вздыхалъ, повторялъ привычно молитву Христову:

Господи Ісусе Христе, помилуй мя грѣшнаго...

И поторапливался за стрѣлецкими широкими спинами, окутанными паромъ, — точно медвѣди въ красныхъ кафтанахъ.

*     *     *

Костеръ долго не разгорался, низко дымиль, ѣло дымомъ глаза.

Мальчишки, шлепая но лужамъ, помогали стрѣльцамъ носить хворостъ и солому. Дрова сложили срубомъ. Аввакумъ стоялъ переминаясь съ ноги на ногу и каждый разъ чавкалъ изодранный лапоть, когда онъ вытаскивалъ его изъ грязи. Подъ сѣющимъ, мелкимъ дождемъ онъ улыбался такъ же легонько, весело и свѣтло, какъ на дорогѣ.

Потомъ огонь занялся. Аввакума, надъ срубомъ, привязали къ осиновому столбу. Корой, щепьями, ему нацарапало тощую спину, съ дугой старческихъ позвонковъ.

Какъ, ступая по занявшимся дровамъ, вышелъ изъ чернаго дыма, самъ черный отъ копоти. Дунулъ вѣтеръ, огонь пошелъ рвать съ гуломъ.

Въ огнѣ мелькало, точно носилось, дрожащее лицо Аввакума, горбоносое, жгутъ бороды теперь вздувало огнемъ. И странно, Аввакумъ улыбался. Онъ высвободилъ изъ затлѣвшихъ веревокъ руку, стиснулъ пальцы въ двуперстіе:

Молитесь, — гортанный крикъ срывало огненнымъ гуломъ. — Молитесь такимъ крестомъ, Русь во вѣкъ не погибнетъ, оставите — погибнетъ вашъ городокъ... Пескомъ занесетъ... Пескомъ.

*     *     *

Раньше, изъ земляной ямы, разсылая по Руси свои лоскутки, мелко и четко исписанные, онъ писалъ такъ:

Охъ, охъ, бѣдная Русь... Чего-то тебѣ захотѣлось нѣмецкихъ поступковъ и обычаевъ.

Такіе, какъ Аввакумъ, чуяли, что бѣдная Русь гибнетъ. Вѣками вымаливали, чтобы стала она Домомъ Пресвятыя Богородицы, и теперь тысячами тысячъ поклоновъ, пощными бденіями, правилами, святой буквой праотичей только и чаяли ее защитить, вымолить. И не вымолили.

Не вымолили Дома Богородицы и стали забывать, не понимать о чемъ молились, все больше стали вѣрить не въ свой старый Домъ, а въ то, какъ строитъ свои дома иноземщина.

Никона можно назвать предтечей Петра, можно сказать и такъ: не будь Никона, не было бы и Петра.

Въ Аввакумѣ, въ боярынѣ Ѳеодосіи Морозовой, и въ другихъ мученикахъ раскола не ихъ темныя ошибки, не изступленность, даже не желѣзное ихъ упорство въ страданіяхъ поражаетъ потомка, а именно это чуянье гибели Руси, невымоленнаго Дома.

Они всѣ понимали, что такъ, какъ двинулась Русь, она погибнетъ. Пескомъ занесетъ. Вѣщіе очи точно видѣли черезъ вѣка и не ослѣпилъ ихъ ни Петръ, ни имперія, и Аввакумъ еще не выгонѣ Пустозерска, въ 1681 году, точно уже зналъ, чѣмъ кончится все, если не утвердится Русь Домомъ Пречистой.

Только не знали они какъ утверждать ее такимъ Домомъ, и цѣплялись за любое старое слово, за букву, двуперстіе, за каждую мелочь, лишь бы не отдать самаго завѣтнаго, потому что чуяли, что отдается самое завѣтное, душа Руси, что Русь измѣняетъ своему призванію. И когда не станетъ Домомъ Добра, станетъ, какъ домъ на пескѣ, и ее пескомъ занесетъ.

Они, какъ умѣли, защищали призваніе народа, его вѣковую молитву о Руси Богородициной и когда подумать о томъ, не покажется ни теменью, ни варварствомъ московитскимъ, ни буквоѣдствомъ начетничества, ихъ мучительное цѣпляніе за каждое слово, за каждый звукъ вѣковой русской молитвы.

*     *     *

Вспомнимъ хотя бы знаменитую букву «І» въ имени Іісусовомъ.

Насъ со школьной скамьи учили едва-ли не насмѣшкѣ надъ этой теменью и тупымъ упрямствомъ: вотъ-де изъ-за одной буквы, невѣжды, полѣзли въ застѣнки, на дыбу, въ огонь.

Но теперь, когда перечитываешь подметные листки Аввакумовы, начинаешь какъ будто понимать, какой страшный вопль отчаянія, какое негодованіе и какое вѣрное чувство, что Русь искажается, измѣняетъ себѣ, наполняло всю эту мелочную и малопонятную, на первый взглядъ, борьбу хотя бы и за одну букву «І».

Никоніанцы печатаютъ но новому Іисусъ, съ буквой излишней, — отмѣчаетъ одинъ изъ подметныхъ листковъ. — Будто мы и отцы наши отъ Владиміра крещенія толико лѣтъ имени Сыну Божьему не знали. Вѣдь и въ царскомъ имени кто сдѣлаетъ перемѣну, такъ того казнятъ, какъ же дерзнуть нарушить имя Сына Божьяго...

Все Никоново казалось имъ нарушеніемъ, подмѣной, измѣной Руси: — звоны церковные перемѣнили, звóнятъ къ церковному пѣнію дрянью, аки на пожаръ гонятъ, или всполохъ бьютъ...

Иноки ходятъ въ церковь Божію и по торгамъ безобразно и безчинно безъ мантій, яко иноземцы или кабацкіе пропойцы...

Попущеніемъ Божіимъ умножися на нашей Руси иконнаго писанія неподобнаго...

*     *     *

О неподобномъ икопописаніи, кто не помнитъ могучихъ и вѣрныхъ словъ Аввакума:

Пишутъ Спасовъ образъ Эммануила: лицо одутловато, уста червонныя, власы кудрявые, руки и мышцы толстыя, тако же и у ногъ бедра толстыя, и весь яко Нѣмчинъ учиненъ, лишь сабли при бедрѣ не написано. Старые добрые изографы писали не такъ подобіе святыхъ: лицо, и руки, и всѣ чувства отончали...

Какое удивительное слово: «отончали». Только въ самомъ концѣ имперіи кое кто въ Россіи сталъ понимать одутловатую пошлость и бездушную слащавую итальянщину, куда свалилась наша христіанская живопись. Только тогда снова «открыли» древнюю русскую икону, вспомнили Рублева и Ушакова, стали чувствовать робко, какъ бы еще полувѣря себѣ, необыкновенное отонченіе, безплотный небесный свѣтъ простыхъ московскихъ и новгородскихъ мастеровъ.

Простой протопопъ изъ Юрьевца Поволожскаго, Аввакумъ Петровичъ, — мужичье, темень, варваръ московитскій, — все это чувствовалъ, зналъ и удивительно понималъ за три вѣка до насъ.

Такъ, отъ буквы, отъ звона, отъ иконы, дошло и до костра:

А хотя и бить станутъ или жечь, — пишетъ изъ Мезенскаго острога, а то съ Пустозерска Аввакумъ. — Ино и слава Господу Богу о семъ. На се бо изыдохомъ изъ чрева матери своея. А во огнѣ то здѣсь небольшое время потерпѣть — аки окомъ мгнуть, такъ душа и выступитъ. Боишься пещи той? Дерзай, плюнь на нее, не бойся! До пещи страхъ-отъ, а егда въ нее вошелъ, тогда и забылъ вся... Темница горитъ въ вещи, а душа яко бисеръ, и яко злато чисто взимается со ангелы выспрь во славу Богу и Отцу. А темницу никоніане бердышами сѣкутъ въ огнѣ, да уже не слышитъ ничего: персть бо есть, яко камень горитъ, или земля... Всякъ вѣрный не развѣшивай ушей и не задумывайся, гряди съ дерзновеніемъ...

*     *     *

Дерзновеніе въ испытаніяхъ, въ страданіяхъ, вотъ что, какъ будто, должно сближать насъ съ желѣзнымъ протопопомъ.

Тѣ, кто разстрѣлянъ; кто страждетъ въ Соловкахъ и по совѣтскимъ каторгамъ, — милліоны русскихъ душъ, — и тѣ, кто здѣсь, въ каторгѣ изгнанія, за омерзѣвшимъ рулемъ такси, на парижской мостовой, или на металлургическихъ заводахъ Ріу-Перу и Южина, у печей, гдѣ жаръ доходитъ до шестидесяти градусовъ, — всѣ, если подумать, пошли, какъ и Аввакумъ, на костеръ, только вѣруя въ Россію.

Только вѣруя, что она должна быть Домомъ Добра, а не совѣтскимъ Домомъ Пытокъ. Объ этомъ слова не было сказано, объ этомъ нигдѣ не написано, а это было и есть въ душахъ; за одну древнюю, вѣчную русскую молитву шли милліоны въ боевой огонь, на разстрѣлы, въ изгнаніе. Предки такъ подсказали, самый голосъ нашей христіанской крови, несмываемая вода крещенія.

Руссачки бѣдные рады, что мучителя дождались: полками дерзаютъ въ огонь за Христа, — писалъ когда-то Аввакумъ.

Онъ могъ бы повторить то же, слово въ слово, о теперешнихъ полкахъ русскихъ мучениковъ и дерзателей. И сбываются, и сбудутся его пророческія слова:

Освятилась русская земля кровью мученической...

Въ худомъ тулупчикѣ, въ пасконныхъ порткахъ, въ лаптяхъ, набравшихъ воды и грязи, московитскій деревенскій попъ чудится теперь невидимымъ вождемъ всѣхъ русскихъ мучениковъ.

*     *     *

Въ Москвѣ, какъ извѣстно, вновь отпечатали Аввакумово «Житіе». Но спохватились. Тѣ, кто подготовлялъ изданіе, были сосланы, какъ говорятъ, въ каторгу, «Житіе» не вышло изъ печати.

И понятно. Книга Аввакума застрашила большевиковъ. «Житіе» самый мощный и высокій разсказъ, какой только есть въ русской письменной рѣчи, о вѣчной русской молитвѣ, о русскомъ духѣ — побѣдителѣ всѣхъ страданій.

Въ школѣ насъ учили, что «Житіе» великолѣпный образецъ московскаго живого языка 17-го вѣка, правда, мѣстами грубаго и, такъ сказать, безсознательнаго.

Но языкъ Аввакума вовсе не тотъ безсознательный потокъ рѣчи, о какомъ восклицалъ Тургеневъ. Аввакумъ понималъ, сознавалъ, силу, простоту и прелесть живой русской рѣчи, такъ же, какъ понималъ онъ отонченную красоту русской иконы.

Остались незамѣченными презрительныя слова Аввакума:

Я не ученъ діалектикѣ, риторикѣ, и философіи, а разумъ Христовъ въ себѣ имѣю.

Аввакумъ, можно сказать, опередилъ риторическіе вѣка Европы, понялъ, что живому языку надобно дать и весь его живой разумъ.

«Житіе» — могущественный памятникъ такого одухотвореннаго языка, «грубаго и первобытнаго» русскаго языка, о какомъ, особенно въ послѣдніе годы, такъ тосковалъ Пушкинъ.

*     *     *

И еще одно есть въ «Житіи».

Вовсе оно не суровое и не угрюмое. Въ немъ, почти на каждой страницѣ, выплескиваетъ легкая улыбка.

Какъ то не замѣчали, что простая повѣсть Аввакума о невыносимыхъ страданіяхъ, застѣнкахъ, пыткахъ и ссылкахъ, — улыбающаяся повѣсть.

Аввакумъ самъ точно слегка посмѣивался надъ всѣми испытаніями. Онъ выше ихъ. Онъ съ ними шутитъ. Свѣтлый духъ — побѣдитель, сильнѣе его страданій и, конечно, сильнѣе тѣхъ, кто его страдать заставлялъ.

О свѣтлой, легчайшей улыбкѣ Аввакума, я и хотѣлъ бы напомнить.

*     *     *

Помните его разсказъ о Москвѣ, начало Никоновыхъ преслѣдованій:

Егда же разсвѣтало въ день недѣльный, посадили меня на телѣгу и растянули руки и везли отъ патріархова двора до Андроньева монастыря. И тутъ на цѣпи кинули въ темную палатку — ушла въ землю, и сидѣлъ три дни, не ѣлъ, не пилъ, — во тьмѣ сидя, кланялся на чѣпи, не знаю на востокъ, не знаю на западъ. Никто ко мнѣ не приходилъ, токмо мыши и тараканы, и сверчки кричатъ, и блохъ довольно...

Усмѣшливость, веселость, уже чувствуются здѣсь и въ этомъ — «не знаю, на востокъ, не знаю на западъ», въ припискѣ — «и блохъ довольно».

Та же улыбка въ разсказѣ о дорожныхъ несчастіяхъ первой сибирской ссылки:

Егда поѣхали изъ Енисейска, какъ будемъ въ большой Тунгускѣ рѣкѣ, въ воду загрузило бурею дощеникъ мой: совсѣмъ налился середи рѣки полонъ воды и парусъ изорвало, однѣ палубы надъ водой, а то все въ воду ушло. Жена моя на палубѣ изъ воды ребятъ кое какъ вытаскала, простоволоса ходя, а я, на небо глядя, кричу: «Господи, спаси, Господи, помози»...

*     *     *

Не улыбается Аввакумъ, когда вспоминаетъ воеводу Аѳанасія Пашкова, везшаго его въ Сибирь. Разсказъ объ избіеніи его воеводой страшенъ своей суровой простотой: протопопа били по щекамъ, по головѣ, сбили съ ногъ, 72 удара кнутомъ:

Такъ горько ему, — разсказываетъ Аввакумъ, — что не говорю «пощади». Ко всякому удару молитву говорилъ, да середи побой вскричалъ я къ нему: «полно бить то!». Такъ онъ велѣлъ перестать. И я промолвилъ ему: «за что ты меня бьешь, знаешь ли?». И онъ велѣлъ паки бить по бокамъ, и отпустили, я задрожалъ, да и упалъ, и онъ велѣлъ меня въ дощеникъ оттащить: сковали руки и ноги и кинули.

Осень была, дождь шелъ, всю нощь подъ капелью лежалъ...

*     *     *

Но снова ласковая смѣшливость, когда онъ разсказываетъ о возвращеніи изъ ссылки, съ Нерчи на Русь. Съ нимъ, повсюду, по всѣмъ острогамъ, тащилась съ ребятами его жена, протопопица Марковна:

Пять недѣль по льду голому ѣхали на нартахъ. Мнѣ подъ робятъ и подъ рухлядишко дали двѣ клячи, а самъ и протопопица брели пѣшіе, убивающіеся о ледъ. Страна варварская, иноземцы не мирные, остать отъ лошадей не смѣемъ, а за лошадьми итти не поспѣемъ: голодные и томные люди.

Протопопица бѣдная бредетъ, бредетъ, да и повалится: скользко гораздо. Въ иную пору, бредучи, повалилась, а иной томной же человѣкъ на нее набрелъ, тутъ же и повалился, оба кричатъ, а встать не могутъ. Мужикъ кричитъ:

Матушко государыня, прости!

А протопопица:

Что ты батько меня задавилъ?

Я пришелъ. На меня бѣдная пѣняеть, говоря:

Долго ли муки сея, протопопъ, будетъ?

И я говорю:

Марковна, до самыя смерти.

Она, вздохня, отвѣщала:

Добро, Петровичъ, ино еще побредемъ...

*     *     *

И могучій гимнъ его протопопицѣ тутъ же смѣняется гимномъ всей Божьей вселенной, гимномъ, совершеннымъ по своей нѣжности человѣческой:

Курочка у насъ черненькая была, — вспоминаетъ протопопъ. — По два яичка на день приносила робяти на пищу Божіимъ повеленіемъ, нуждѣ нашей помогая: Богъ такъ устроилъ. На нарти везучи, въ то время удавили по грѣхомъ. И нынѣча жаль мнѣ курочки той, какъ на разумъ придетъ... Сто рублевъ при ней плюново дѣло. Жалѣю! И та курочка, одушевленное Божіе твореніе, насъ кормила, а сама съ нами кашку сосновую изъ котла тутъ же клевала, и намъ противъ того два яичка на день давала. Слава Богу, все сотворившему благая...

*     *     *

А сколько лукаваго веселья въ разсказѣ Аввакума о томъ, какъ онъ вывезъ отъ Пашкова на Русь бѣглаго приказчика:

Я-су, простите, своровалъ... Спряталъ его, положа на дно въ суднѣ и постелю накинулъ и велѣлъ протопопицѣ и дочери лечь на него. Вездѣ искали, а жены моей съ мѣста не тронули, лишь говорятъ:

Матушка, опочивайте, и такъ ты, государыня, горя натерпѣлась.

А я, простите, Бога ради, лгалъ въ тѣ поры и сказывалъ:

Нѣту его у меня — не хотя его на смерть выдать.

Поискавъ, пошли ни съ чѣмъ, и я его на Русь вывезъ...

*     *     *

Ласковой насмѣшливостью сильнаго о слабомъ полны и всѣ разсказы Аввакума о встрѣчахъ съ тишайшимъ царемъ Алексіемъ.

Въ Москвѣ неукротимаго протопопа ждада царская милость:

Государь меня тотчасъ къ рукѣ поставить велѣлъ и слова милостивыя говорилъ:

Здорово ли де, протопопъ, живешь, еще де видѣться Богъ велѣлъ...

И я супротивъ руку его поцѣловалъ и пожалъ, а самъ говорю:

Живъ Господь, жива и душа моя, царь-государь. А впредь что повелитъ Богъ.

Онъ же, миленькій, вздохнулъ, да и пошелъ, куда надобѣ ему... Велѣлъ меня поставить на монастырскомъ подворьѣ въ Кремлѣ и, въ походы мимо моего двора ходя, кланялся часто со мною, низенько таки, а самъ говорилъ:

Благослови де меня и помолися о мнѣ.

И шапку въ иную пору, мурманку, снимаючи съ головы, уронилъ, ѣдучи верхомъ. Изъ кареты бывало высунется ко мнѣ...

Въ другомъ мѣстѣ онъ разсказываетъ, какъ царь «постонавъ, около темницы моей походилъ»...

*     *     *

Вскорѣ, впрочемъ, за упорство противъ Никоновой «прелестной службы» Аввакума съ Марковной и ребятами сослали въ Мезень, вернули въ Москву для суда, сняли санъ.

И подержавъ на патріарховомъ дворѣ, — разсказываетъ Аввакумъ, — повезли насъ ночью на Угрѣшу къ Николѣ въ монастырь. И бороду враги Божьи отрѣзали у меня. Чему быть! Волки то есть, не жалѣютъ овецъ: оборвали, что собаки, одинъ хохолъ оставили, что у поляка, на лбу. Везли не дорогою въ монастырь, болотами, да грязью, чтобы люди не вѣдали. Сами видятъ, что дуруютъ, а отстать отъ дурна не хотятъ.

«Дуруютъ» — какое усмѣшливое слово. Аввакумъ и здѣсь, точно съ улыбкой, разсказываетъ о страданіяхъ.

Въ концѣ августа 1667 года Аввакума повезли изъ Москвы въ Пустозерскъ. Тамъ онъ еще четырнадцать лѣтъ ждалъ костра.

*     *     *

Я напомнилъ объ Аввакумѣ потому, что онъ со своей протопопицей, ребятами и черной курочкой, долженъ быть близокъ всѣмъ изгнаннымъ и гонимымъ, мучаемымъ и замученнымъ, совершенной безхитростной своей простотой въ испытаніяхъ.

Это простодушіе сильныхъ духомъ. Въ радости духа онъ, какъ никто, поетъ въ каждомъ словѣ человѣка и все одушевленное твореніе Божіе. У него во всемъ свѣтитъ улыбка.

Съ улыбкой онъ поднялся и на костеръ.

Онъ зналъ то слово о Руси, какое потомъ мы всѣ потеряли.

Теперь и мы, какъ онъ, понимаемъ, что «освятилась русская земля кровью мученической», и, какъ онъ, чаемъ, что станетъ, освященная земля Домомъ Пречистой.

Иванъ Лукашъ.       

Источникъ: Иванъ Лукашъ. Потерянное слово. Разсказъ. // «Возрожденіе» («La Renaissance»). Ежедневная газета. № 4040. — Суббота, 22 августа 1936. — Paris, 1936. — С. 8.

Начало / Къ оглавленію


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.