Церковный календарь
Новости


2018-09-19 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №3 (18 марта 1906 г.)
2018-09-19 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 61-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-18 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святая Русь въ исторіи Россіи (1970)
2018-09-18 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №2 (16 марта 1906 г.)
2018-09-17 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Кончина и погребеніе Блаж. Митр. Антонія (1970)
2018-09-17 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 60-е (5 декабря 1917 г.)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Какъ Митр. Антоній создалъ Зарубежную Церковь (1970)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Митрополитъ Антоній какъ учитель пастырства (1970)
2018-09-16 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №1 (14 марта 1906 г.)
2018-09-16 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Раздѣленіе на секціи (1906)
2018-09-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). А. С. Хомяковъ и Митрополитъ Антоній (1970)
2018-09-15 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 59-е (4 декабря 1917 г.)
2018-09-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). А. С. Хомяковъ, соборность и современность (1970)
2018-09-14 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 58-е (2 декабря 1917 г.)
2018-09-13 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). А. С. Хомяковъ и его богословскіе взгляды (1970)
2018-09-13 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 91-й (23 февраля 1918 г.)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 19 сентября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 13.
Литература Русскаго Зарубежья

И. А. Родіоновъ († 1940 г.)

Иванъ Александровичъ Родіоновъ (1866-1940), выдающ. русскій писатель, общ. и полит дѣятель, казачій офицеръ, первопоходникъ, участникъ монарх. движенія. Родился 20 окт. 1866 г. въ ст. Камышевской области Войска Донского въ дворян. казачьей семьѣ. Окончилъ Елисаветградское кавалерійское (1884) и Новочеркасское юнкерское (1886), училища. Служилъ въ 1-мъ и 10-мъ Донскихъ Казачьихъ полкахъ. Въ качествѣ командира казачьей сотни участвовалъ въ подавленіи революціонной смуты 1905 г. Выйдя въ отставку, проживалъ въ Новгород. губерніи. Будучи убѣжд. монархистомъ, принималъ активное участіе въ правомъ движеніи. Въ 1894 г. въ журналѣ «Русское Обозрѣніе» вышли его «Казачьи очерки». Въ 1909 г. — повѣсть «Наше преступленіе», которая принесла писателю широкую извѣстность. Въ годы Первой міровой войны служилъ при штабѣ главнокоманд. Юго-Западн. фронтомъ ген. А. А. Брусилова, былъ награжденъ 4 боевыми орденами. Въ 1917 г. году отказался присягнуть Временному правит-ву. Поддержалъ выступленіе ген. Л. Г. Корнилова, былъ арестованъ и заключенъ въ Быховскую тюрьму вмѣстѣ съ будущими вождями Бѣлой Добровольч. Арміи. Вышелъ на свободу наканунѣ большевицкаго переворота и уѣхалъ на Донъ. Во время Гражданской войны участвовалъ въ 1-мъ Кубанскомъ Ледяномъ походѣ, который впослѣдствіи описалъ въ повѣсти «Жертвы вечернія» (Берлинъ, 1922). Затѣмъ былъ редакторомъ органа правит-ва ген. П. Н. Краснова газеты «Донской край», одновременно издавалъ въ Новочеркасскѣ патріот. газету «Часовой». Гражданскую войну закончилъ въ чинѣ полковника. Въ эмиграціи жилъ въ Германіи и Югославіи, по-прежнему участвуя въ монарх. движеніи. Выпустилъ рядъ книгъ, наполненныхъ размышленіями о трагич. судьбѣ Россіи, сотрудничалъ въ журн. «Казачій сборникъ», издававшійся казачьей общиной въ Берлинѣ. Скончался 11 (24) янв. 1940 г. и былъ погребенъ въ Берлинѣ на православномъ кладбищѣ (р-нъ Тегель).

Сочиненія И. А. Родіонова

И. А. Родіоновъ († 1940 г.).
ЖЕРТВЫ ВЕЧЕРНІЯ. (НЕ ВЫМЫСЕЛЪ, А ДѢЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ).
(Берлинъ, 1922 г.).

XIX.

Была темная ночь.

Холодный, пронизывающій вѣтеръ гулялъ въ голой, плоской степи.

Черныя, тяжелыя, разорванныя тучи, поминутно мѣняя свои очертанія, неслись по темному небу, то совершенно заволакивая его, то оставляя просвѣты, въ которые вдругъ робко блеснутъ двѣ-три звѣздочки, чтобы черезъ секунду-другую скрыться.

Степь въ эту пору была безлюдна, молчалива, угрюма и угрожающа своей непріютной пустынностью.

Только въ одномъ мѣстѣ, у самаго еле сѣрѣвшаго въ темнотѣ шляха, вокругъ одного телеграфнаго столба шевелилось нѣсколько человѣческихъ фигуръ.

Всѣ эти люди бодрствовали, всѣ держали винтовки въ рукахъ и полушопотомъ вели отрывистый разговоръ.

Рядомъ съ этой кучкой прямо на подмерзлой холодной землѣ лежало вповалку, плотно прижавшись другъ къ другу, нѣсколько чековѣкъ, которыхъ трудно было отличить отъ земли.

Они спали тяжелымъ, мертвымъ сномъ въ конецъ усталыхъ людей.

/с. 99/ Это была одна изъ партизанскихъ заставъ, охранявшихъ безопасность Добровольческой арміи, за нѣсколько верстъ выдвинутая отъ станицы, въ которой ночевали главныя силы и обозъ.

Надъ головами партизанъ вѣтеръ рвалъ и трепалъ обледенѣлыя телеграфныя проволоки, и онѣ заливисто свистѣли и звенѣли.

Толстый столбъ нудно тянулъ свою однотонную гудящую басовую ноту.

Кругомъ было такъ черно и плоско, что едва можно было отличить черту горизонта отъ неба.

Прямо непосредственно передъ заставой начиналась глубокая балка, на днѣ которой и у обочинъ ея цѣлыми полосами, на подобіе разметаннаго вѣтромъ бѣлья, кое-гдѣ виднѣлся уцѣлѣвшій снѣгъ.

Вдали за балкой въ темнотѣ на нѣкоторомъ разстояніи другь отъ друга еле-еле маячили фигуры двухъ часовыхъ, которыхъ отсюда могъ замѣтить только опытный зоркій глазъ того, кто разставлялъ ихъ по мѣстамъ.

Нельзя было зажигать огня, нельзя было курить, нечѣмъ было позабавиться.

Полураздѣтые юноши дрожали отъ холода, но такое состояніе было имъ привычно.

Они поеживались, бѣгали, засовывая въ рукава деревенѣвшія отъ холода руки и колотя нога объ ногу.

Холодно, чортъ возьми! — проворчалъ Волошиновъ, какъ нахохлившійся индюкъ, сидѣвшій на корточкахъ, прислонясь широкой спиной къ телеграфному столбу и поднявшись на ноги, началъ отряхиваться. — Скверно, братцы, воевать въ такую зиму. То холодъ, то дождь и этотъ постоянный вѣтеръ... Чортъ знаетъ, что такое...

Онъ выпрямился во весь свой гигантскій ростъ и, закинувъ руки за голову, потянулся всѣмъ своимъ гибкимъ, сильнымъ тѣломъ.

А вы садитесь ко мнѣ. У меня тутъ соломка! — послышался дѣтскій голосокъ и говорящій пошевелился, чтобы подняться на ноги.

Нѣтъ, Витя, лежи. Я не хочу. Я думалъ, что ты спишь.

Спать нельзя... — серьезно промолвилъ мальчикъ, — по уставу не полагается. Я, чтобы не заснуть, слѣдилъ /с. 100/ за звѣздочками. Онѣ совсѣмъ, какъ глазки, моргаютъ, то покажутся, то схоронятся...

Онъ сѣлъ и засмѣялся своимъ разсыпчатымъ, серебристымъ смѣхомъ.

Да садитесь, — снова обратился онъ къ Волошинову. — Тутъ хватитъ мѣста.

Волошиновъ оглядѣлся и, раструсивъ руками солому, сѣлъ на нее рядомъ съ Витей.

Сколько у тебя тутъ соломы! Откуда ты ее набралъ?

Витя разсмѣялся.

Смѣхъ его былъ не тотъ, что на Дону. Онъ былъ не такъ звонокъ и свѣжъ. Въ немъ чувствовались утомленіе и слабость.

А я у нашего хозяина цѣлую охапку изъ стога надергалъ и принесъ сюда, — отвѣтилъ онъ.

Вотъ бы ее поджечь, да хоть немного погрѣться. Холодъ собачій. Ни ногъ, ни рукъ не чувствуешь... — замѣтилъ Юрочка, стоявшій, засунувъ руки въ карманы и тихонько выбивая по затянутой морозной коркой землѣ носками и каблуками.

Хорошо бы, да нельзя. Тутъ бы такой сполохъ поднялся, что святыхъ вонъ выноси. А когда же, Витя, домой, а? — спросилъ Волошиновъ.

Это когда Богъ дастъ, — переставъ смѣяться, отвѣтилъ мальчикъ и, помолчавъ, добавилъ: — кому домой, а у меня, все равно, своего дома нѣтъ. Большевики разорили... Некуда мнѣ...

Съ тѣхъ поръ, какъ чернецовцы перешли въ Добровольческую армію, собственной кухни у нихъ не было и Витя наравнѣ съ другими старательно несъ свою тяжелую службу въ боевыхъ рядахъ.

И зачѣмъ, Витя, пошелъ ты съ нами въ походъ? — спросилъ Волошиновъ.

А вы всѣ зачѣмъ? — переспросилъ мальчикъ.

Намъ нельзя было оставаться. Съ насъ бы кожу содрали. Такъ ужъ лучше умереть въ честномъ бою, чѣмъ попадаться въ руки этимъ подлюкамъ...

А съ меня бы не содрали?

Ты — маленькій. Про тебя не узнали бы, что ты въ партизанахъ былъ.

Узнали бы. Нашлись бы такіе добрые люди, донесли бы... Да мнѣ и оставаться негдѣ было. Да я бы /с. 101/ и не остался! — рѣшительно заявилъ мальчикъ. — Чего мнѣ тамъ оставаться?

Витя, ты — сирота? — спросилъ Юрочка.

Кто же изъ насъ теперь не сирота?! Большевики почти всѣхъ насъ оставили сиротами. У него отца съ матерью убили, — отвѣтилъ за него Волошиновъ.

Гдѣ?

Да у насъ на хуторѣ, — отвѣтилъ Витя, совсѣмъ переставъ улыбаться.

Кто же убилъ?

А я почемъ знаю?! Я въ корпусѣ былъ. Говорятъ, пріѣхали какіе-то жиды не жиды, кто ихъ знаетъ... митинги устроили около насъ въ хохлацкомъ хуторѣ...

Это гдѣ же?

А въ Таганрогскомъ округѣ. Мужики напились пьяные, папашу съ мамашей замучали, убили моего брата и сестру Олечку. Они совсѣмъ маленькіе были. И все чисто забрали. Говорятъ, на подводахъ увозили. Со всего села подводы. А село большое. Пшеницы, жита, ячменя сколько было, все забрали. А у папаши много было хлѣба, два большихъ амбара полные, имѣніе [1] какое было, все чисто забрали... Много всего было. Скотину, лошадей, овецъ, птицу рѣзали... страсть, измывались. У насъ свой конный заводъ былъ. Папаша любилъ лошадей. Все забрали, все перевели, а домъ и дворъ начисто сожгли. А потомъ взяли и корпусъ въ Новочеркасскѣ закрыли. Что же мнѣ было дѣлать?! По чужимъ угламъ таскаться?! Я и пошелъ въ партизаны...

Всѣ помолчали. Каждый припоминалъ аналогичное тому, что только-что разсказалъ Витя. Всѣ эти юноши были изъ истребленныхъ русскихъ семействъ, разогнанные изъ разоренныхъ родныхъ пепелищъ.

А вотъ, когда папаша мой былъ живъ, — снова заговорилъ Витя, — я, какъ себя сталъ помнить, слышалъ отъ него всегда одно: «помни, Витя, ты — казакъ, а это значитъ, что отъ рожденія до могилы ты долженъ быть вѣрнымъ и неизмѣннымъ слугой Царю и Отечеству. Служи имъ вѣрою и правдою, какъ наши отцы, дѣды и прадѣды служили и намъ служить приказывали. Онъ всегда мнѣ это твердилъ. Я вотъ выросъ и все это помню... вотъ и пошелъ въ партизаны...

Это и мой отецъ говорилъ, — сказалъ Волошиновъ.

/с. 102/ — Всѣ отцы наши такъ говорили. Это казачій завѣтъ, какъ бы нерушимая присяга... Разъ нарушилъ, кончено, все пойдетъ прахомъ. Оно такъ и вышло... — ввдохнувъ, подтвердилъ Кастрюковъ, лежавшій опершись на локоть, около Вити.

Да, Царя-то теперь нѣту, — замѣтилъ Волошиновъ.

Такъ что-же, что нѣту?! — съ дѣтской запальчивостью возразилъ Витя.

Тсс... Витя, не кричи! — строго замѣтилъ Волошиновъ.

Такъ что-же?! — понижая голосъ до шопота, горячо продолжалъ Витя, вскакивая на колѣнки и поджимая подъ нихъ полы своего короткаго полушубочка. — А зачѣмъ они его смѣстили? Зачѣмъ? Вотъ отъ того-то и вся бѣда пошла, никому житья не стало, что Царя смѣстили. Кабы былъ Царь, никогда такого разбоя онъ не позволилъ бы. Никогда! А я за Царя!.. Умру за Царя... И все тутъ.

Чего же теперь про Царя говорить, когда Его уже нѣтъ... — тихо промолвилъ Волошиновъ.

Все равно, будетъ, будетъ! — почти со слезами воскликнулъ Витя, ударяя своимъ маленькимъ кулакомъ по землѣ, — потому что... потому что безъ Царя нельзя!

Всѣ замолчали и задумались.

Эхъ, курнуть бы! — со вздохомъ сказалъ Кастрюковъ. — И папиросы есть и спичками давеча въ станицѣ раздобылся...

Нельзя. Надо терпѣть! — замѣтилъ Волошиновъ. — Знаешь, «терпи, казакъ, атаманомъ будешь». Мало ли чего хочется?! Я бы самъ такъ затянулся... Ты вотъ сказалъ, а у меня сразу ажъ подъ ложечкой засосало, а терплю. О чемъ ты думаешь, Юра?

Юрочка скакалъ на одной ногѣ, борясь съ донимавшимъ его холодомъ.

Послѣ обращенія къ нему Волошинова онъ присѣлъ сбоку своего товарища.

Одѣтъ онъ былъ довольно легко: грѣлъ его только недавно раздобытый имъ ватный жилетъ. Все остальное одѣяніе, состоявшее изъ старой шерстяной рубахи, холодной, потрепаной шинели, рваныхъ штановъ, а на ногахъ дырявыхъ ботинокъ съ заношенными обмотками, плохо держало теплоту.

Отъ пронизывающаго вѣтра особенно страдали его руки и ноги.

/с. 103/ — А такъ, ни о чемъ особенно... — отвѣтилъ онъ. — Видишь ли, я вотъ такъ часто думаю... не знаю, какъ бы это объяснить... Жизнь наша такая, что ужъ хуже нельзя и придумать...

Дукмасовъ и Кастрюковъ, отъ усталости готовые каждую минуту заснуть и мужественно боровшіеся съ дремотой, по тону и началу объясненій Юрочки почувствовавшіе что-то важное и имъ близкое, оба подвинулись къ нему.

Да. Правда. Ужъ хуже и нельзя. Такая жизнь мнѣ никогда и во снѣ не снилась. Наше положеніе хуже положенія бродячихъ собакъ: отовсюду гонятъ, бьютъ. Негдѣ притулиться. И за что! Чѣмъ мы провинились? Что не хотимъ признать власть жида и хама? Вѣдь только и всего. Такъ неужели Господь Богъ создавалъ землю только для нихъ однихъ? А другіе для чего же родились? Вѣдь никто изъ насъ самъ не напрашивался родиться. Родили насъ помимо нашего желанія.

Что же ты хотѣлъ сказать, Юра? — спросилъ заинтересованный Волошиновъ, зорко всматриваясь въ темноту.

Я такъ думаю, — продолжалъ Юрочка, — что теперь не промѣнялъ бы эту нашу отвратительную жизнь ни на какія горы золотыя у большевиковъ.

О, я тебя понимаю, я самъ такъ часто думаю, особенно когда ужъ очень погано и жутко приходится. Вотъ живемъ мы подъ пулями и шрапнелями, въ постоянной опасности, терпимъ и голодъ, и холодъ, и вши эти проклятыя... Прямо самому себѣ иной разъ гадокъ становишься и думаешь, лучше бы ужъ поскорѣй укокошили, чѣмъ терпѣть всю эту пакость и муку. А съ другой стороны вотъ живетъ во мнѣ это сознаніе, что я-то правъ и мнѣ въ тысячу разъ лучше все это терпѣть, чѣмъ быть на сторонѣ этихъ подлыхъ гадюкъ — большевиковъ и пользоваться всѣми ихъ награбленными, презрѣнными благами жизни. По крайней мѣрѣ, сознаешь, что совѣсть твоя чиста, что стоишь ты за правое дѣло, за угнетенныхъ, ограбленныхъ, гонимыхъ, за несчастную, погубленную Родину...

Вотъ, видишь... и я такъ думаю... — вставилъ Юрочка.

Да на самомъ дѣлѣ, вотъ эти отвратительныя вши, которыя ползаютъ по твоему тѣлу, и голодъ, и холодъ, и недосыпаніе, и что мокрый мѣсишь по дорогамъ грязь съ винтовкой за плечами до того, что ногъ не чувствуешь, право, иной разъ даже радуешься, испытываешь /с. 104/ какое-то счастіе, что всѣ эти муки переносишь не для одного себя, а за правду и за Родину...

Правда, вѣрно, — подтверждали другіе партизаны.

Ну и пусть другіе никогда это не узнаютъ, — продолжалъ Волошиновъ, — не оцѣнятъ того, что мы дѣлаемъ и что переносимъ, но вотъ это собственное сознаніе своей правоты даетъ и отраду, и силу перенести всѣ эти ужасы... Есть же справедливость на свѣтѣ. Не можетъ быть, чтобы ея не было. А разъ такъ, то значитъ, наша доля такая, что здѣсь, на землѣ, отмучаемся, а тамъ, на томъ свѣтѣ, Господь за муки наши грѣховъ сбавитъ...

Да, намъ только этимъ и можно утѣшаться, больше нечѣмъ, — серьезно замѣтилъ Кастрюковъ.

А развѣ это мало, Кастрюковъ? — спросилъ Юрочка. — Вотъ, вотъ, Волошиновъ, и я также думаю...

И я, — отозвался Дукмасовъ.

И чего они такъ взъѣлись, проклятые, точно бѣлены объѣлись? — промолвилъ какъ-бы про себя Кастрюковъ.

Сидѣвшій у столба на корточкахъ, спина къ спинѣ съ Волошиновымъ и до сего времени молчавшій начальникъ заставы — прапорщикъ Нефедовъ неожиданно спросилъ:

Это вы про большевиковъ?

Да...

Эхъ, господа, господа! — воскликнулъ онъ, вздохнувъ. — Молодо — зелено. Вы говорите, они взъѣлись? При чемъ эти пьяные, науськанные, тупые и развратные негодяи?! Они только исполнители чужой воли, пушечное мясо, которыхъ раздразнили клеветой и ложью и обольстили несбыточными посулами. Не они управляютъ событіями, они только являются ужаснымъ орудіемъ въ рукахъ другихъ. Хотя они — несомнѣнно звѣри, но сами по себѣ никогда не рѣшились бы на тѣ ужасы и пакости, которые творятъ теперь. Задумано это не ими. Тутъ надо искать иныхъ антрепренеровъ всероссійскаго разгрома... Конечно, ихъ тупость не можетъ служить имъ оправданіемъ. Всетаки они отлично понимаютъ, что убивать и грабить своихъ близкихъ есть великій грѣхъ и тяжкое преступленіе, какими бы «высокими» лозунгами такія дѣянія ни прикрывались. А потому съ ними надо биться на смерть, безпощадно, иначе эта зараза погубитъ не только насъ, но и всю Россію...

Всѣ прислушались, затаивъ дыханіе.

/с. 105/ — Я догадываюсь, о комъ вы говорите, — сказалъ Волошиновъ.

Тутъ не долго догадаться. Говорю, конечно, о жидахъ. На такое страшное злодѣяніе, какъ уничтоженіе великой Россіи и истребленіе русскаго народа, т. е. разореніе десятковъ милліоновъ русскихъ семействъ, истребленіе невообразимаго количества людей могло дерзнуть только это Богомъ проклятое и отверженное племя. Задумано это ими широко, задумано всѣмъ міровымъ жидовствомъ вкупѣ, подготовлялось долгіе годы, а теперь только приводится въ исполненіе. Тутъ великая тайна, тутъ міровой злодѣйскій загадъ, который, къ несчастію, не скоро будетъ расшифрованъ христіанскими народами. Несчастіе Россіи — это только первый этапъ жидовской побѣды. Потомъ очередь дойдетъ и до другихъ народовъ. Помните, господа, что многіе изъ насъ не вернутся изъ этого похода, многіе сложатъ свои головы, но кто останется жить, пусть никогда не забываетъ, что врагъ нашъ и врагъ всего русскаго народа, при томъ врагъ кровожадный, непримиримый, подлый, ни передъ чѣмъ не останавливающійся — пархатый жидъ. И знайте, что врагъ этотъ страшно опасный и самый могущественный, потому что дѣйствуетъ онъ не своей силою, которой у него нѣтъ, а силами другихъ народовъ, искусно пользуясь ихъ тупостью, жадностью и недальновидностью. Сейчасъ долго было бы это объяснять вамъ. Поймете потомъ. А потому съ жидомъ должна быть безпощадная борьба, на истребленіе. Отнынѣ жить намъ вмѣстѣ съ жидомъ въ нашей родной Россіи нельзя: или они или мы, другого рѣшенія вопроса быть не можетъ. Это со временемъ поймутъ, къ этому рѣшенію придутъ, но, пожалуй, поздно, только тогда, когда жидъ будетъ полнымъ и безконтрольнымъ властелиномъ на русской землѣ. Вотъ чего я боюсь... Да и теперь кто ворочаетъ большевиками? Бронштейнъ, Апфельбаумъ, Цедербаумъ, Іоффе, темный по происхожденію Ленинъ-Ульяновъ и другіе жиды...

Вотъ, вотъ! — горячо воскликнулъ Юрочка. — И я теперь все понимаю, господинъ прапорщикъ...

Надо, чтобы всѣ это поняли, — значительно добавилъ Нефедовъ и замолчалъ.

Я тогда въ Москвѣ этого не понималъ, а за это время все передумалъ и знаю. Когда мы съ мамочкой искали по Москвѣ убитаго папу, насъ заставили таскаться по /с. 106/ всѣмъ этимъ проклятымъ застѣнкамъ, тюрьмамъ, по всѣмъ этимъ комиссаріатамъ и по прочей пакости... Куда только насъ не посылали?! Ужъ и не припомню всего, да и глупъ я былъ. Чего только мы съ мамочкой не натерпѣлись, Господи?! даже вспомнить страшно... — Отъ волненія Юрочка говорилъ съ дрожью въ голосѣ. — И вездѣ, куда бы мы ни сунулись, жидъ на жидѣ сидѣлъ и жидомъ погонялъ. Всѣмъ они заправляли, всѣмъ распоряжались, всѣмъ приказывали. И злобные и нахальные такіе... Они и не думали скрывать, что надъ нами просто издѣвались. Прямо, какъ завоеватели какіе-то. Какой-нибудь пархатый жидъ хорохорится надъ тобой, кричитъ, топаетъ ногами... Этого я умирать буду — не забуду. А русскіе — всѣ эти красногвардейцы изъ солдатъ и рабочихъ были на черную работу только. Что жиды приказывали, то они и дѣлали...

Глупое быдло, — вставилъ Нефедовъ. — Имъ только побольше жратвы и позволь убивать и грабить и онъ весь твой.

А какъ жиды издѣвались надъ моей мамочкой, Господи! И какъ я все это вынесъ тогда, ни одного изъ этихъ пархатыхъ не задушилъ, теперь бы я ни одной минуты не выдержалъ...

Ну, тебя живо бы къ «стѣнкѣ», безъ разговоровъ, и вывели бы въ расходъ... — замѣтилъ Кастрюковъ, умудрившійся закурить и попыхивавшій въ рукавѣ папироской.

Конечно, вывели бы въ расходъ. Я это отлично знаю, — спокойно отвѣтилъ Юрочка. — И чортъ съ ними. Мнѣ теперь все равно. Никому изъ насъ долго жить не придется. Сколькихъ изъ насъ поперебили. Много ли насъ осталось?! Я ко всему готовъ. Проживешь ли двадцать лѣтъ или одинъ день. Все равно, умирать когда-нибудь да надо.

Да, заварили жиды кашу, — замѣтилъ Волошиновъ, — а расхлебывать-то насъ заставили...

И не скоро расхлебаемъ, господа. Да и расхлебаемъ ли?! — ввернулъ Нефедовъ. — Господа, чья очередь въ сторожевку? Ваша, Кирѣевъ? — спросилъ онъ, поднеся къ самымъ глазамь руку съ часами-браслетомъ. — Пора.

Моя, — отвѣтилъ Юрочка, поднимаясь съ земли и взбрасывая винтовку на плечо.

/с. 107/ — И моя! — поспѣшно заявилъ Витя.

Онъ вскочиль съ соломы, поставилъ ружье къ ногѣ, по-фронтовому, въ два отчеканенныхъ пріема взбросилъ его на плечо, пристроился къ Юрочкѣ. Кастрюкову и Дукмасову и всѣ четверо подъ командой разводящаго Волошинова, ломая подъ ногами шуршавшую ледяную корку, отошли отъ столба и сразу скрылись въ балкѣ.

Примѣчаніе:
[1] Имѣніе — имущество (донской говоръ).

Источникъ: И. А. Родіоновъ. Жертвы вечернія. (Не вымыселъ, а дѣйствительность). — Берлинъ, 1922. — С. 98-107.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.