Церковный календарь
Новости


2018-05-23 / russportal
И. А. Родіоновъ. Повѣсть "Жертвы вечернія". Глава 50-я (1922)
2018-05-23 / russportal
И. А. Родіоновъ. Повѣсть "Жертвы вечернія". Глава 49-я (1922)
2018-05-23 / russportal
Н. А. Соколовъ. "Убійство Царской Семьи". Глава 6-я (1925)
2018-05-23 / russportal
Н. А. Соколовъ. "Убійство Царской Семьи". Глава 5-я (1925)
2018-05-23 / russportal
Cвт. Іоаннъ Шанхайскій. Разслабленный, самарянка и слѣпорожденный (1994)
2018-05-23 / russportal
Cвт. Іоаннъ, архіеп. Шанхайскій. Святые Кириллъ и Меѳодій (1994)
2018-05-23 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. "Моя жизнь во Христѣ". Часть 1-я (стр. 71-80) (1957)
2018-05-23 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. "Моя жизнь во Христѣ". Часть 1-я (стр. 61-70) (1957)
2018-05-21 / russportal
И. А. Родіоновъ. Повѣсть "Жертвы вечернія". Глава 48-я (1922)
2018-05-21 / russportal
И. А. Родіоновъ. Повѣсть "Жертвы вечернія". Глава 47-я (1922)
2018-05-21 / russportal
Н. А. Соколовъ. "Убійство Царской Семьи". Глава 4-я (1925)
2018-05-21 / russportal
Н. А. Соколовъ. "Убійство Царской Семьи". Глава 3-я (1925)
2018-05-21 / russportal
Cвт. Іоаннъ, архіеп. Шанхайскій. Свв. равноап. Кириллъ и Меѳодій (1994)
2018-05-21 / russportal
Cвт. Іоаннъ Шанхайскій. Слово въ недѣлю всѣхъ русскихъ святыхъ (1994)
2018-05-21 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. "Моя жизнь во Христѣ". Часть 1-я (стр. 51-60) (1957)
2018-05-21 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. "Моя жизнь во Христѣ". Часть 1-я (стр. 41-50) (1957)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - четвергъ, 24 мая 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 11.
Литература Русскаго Зарубежья

И. А. Родіоновъ († 1940 г.)

Иванъ Александровичъ Родіоновъ (1866-1940), выдающ. русскій писатель, общ. и полит дѣятель, казачій офицеръ, первопоходникъ, участникъ монарх. движенія. Родился 20 окт. 1866 г. въ ст. Камышевской области Войска Донского въ дворян. казачьей семьѣ. Окончилъ Елисаветградское кавалерійское (1884) и Новочеркасское юнкерское (1886), училища. Служилъ въ 1-мъ и 10-мъ Донскихъ Казачьихъ полкахъ. Въ качествѣ командира казачьей сотни участвовалъ въ подавленіи революціонной смуты 1905 г. Выйдя въ отставку, проживалъ въ Новгород. губерніи. Будучи убѣжд. монархистомъ, принималъ активное участіе въ правомъ движеніи. Въ 1894 г. въ журналѣ «Русское Обозрѣніе» вышли его «Казачьи очерки». Въ 1909 г. — повѣсть «Наше преступленіе», которая принесла писателю широкую извѣстность. Въ годы Первой міровой войны служилъ при штабѣ главнокоманд. Юго-Западн. фронтомъ ген. А. А. Брусилова, былъ награжденъ 4 боевыми орденами. Въ 1917 г. году отказался присягнуть Временному правит-ву. Поддержалъ выступленіе ген. Л. Г. Корнилова, былъ арестованъ и заключенъ въ Быховскую тюрьму вмѣстѣ съ будущими вождями Бѣлой Добровольч. Арміи. Вышелъ на свободу наканунѣ большевицкаго переворота и уѣхалъ на Донъ. Во время Гражданской войны участвовалъ въ 1-мъ Кубанскомъ Ледяномъ походѣ, который впослѣдствіи описалъ въ повѣсти «Жертвы вечернія» (Берлинъ, 1922). Затѣмъ былъ редакторомъ органа правит-ва ген. П. Н. Краснова газеты «Донской край», одновременно издавалъ въ Новочеркасскѣ патріот. газету «Часовой». Гражданскую войну закончилъ въ чинѣ полковника. Въ эмиграціи жилъ въ Германіи и Югославіи, по-прежнему участвуя въ монарх. движеніи. Выпустилъ рядъ книгъ, наполненныхъ размышленіями о трагич. судьбѣ Россіи, сотрудничалъ въ журн. «Казачій сборникъ», издававшійся казачьей общиной въ Берлинѣ. Скончался 11 (24) янв. 1940 г. и былъ погребенъ въ Берлинѣ на православномъ кладбищѣ (р-нъ Тегель).

Сочиненія И. А. Родіонова

И. А. Родіоновъ († 1940 г.).
ЖЕРТВЫ ВЕЧЕРНІЯ. (НЕ ВЫМЫСЕЛЪ, А ДѢЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ).
(Берлинъ, 1922 г.).

XLI.

Нефедовъ, на полъ головы выше всей толпы, безъ шапки, въ верхней сѣрой рубашкѣ съ разодраннымъ воротомъ, неподвижно стоялъ на своихъ костыляхъ въ кругу.

/с. 230/ Широкая, могучая грудь его высоко и часто вздымалась.

Легкій вѣтерокъ игралъ его пышными, темными кудрями.

Онъ ни разу не взглянулъ ни на толпу, ни на работу палачей.

Они были ему отвратительны и ненавистны.

При каждомъ ударѣ топора сѣрое, съ землистымъ оттѣнкомъ, лицо его, въ нѣсколько минутъ страшно осунувшееся и постарѣвшее, поводило судорогами.

Смерть уже не страшила его. Ея не избѣжать. Съ ней онъ уже примирился. Но вся природа его возмущалась противъ такого вида смерти. «Кромсаютъ, какъ барановъ», — проносилось въ его головѣ.

Негодованіе и презрѣніе къ истязателямъ и убійцамъ возрастали въ немъ съ каждой секундой.

Нестерпимо ярко, молніеносно, спѣша и толпясь, безъ связи, сами собой проносились въ его головѣ обрывки мыслей и воспоминаній...

Родной домъ, садъ... рѣзко отчетливо почему-то вырисовалась почернѣвшая скворечница на высокомъ шестѣ... щелкающій, сидя на леткѣ, трепеща крылышками, весь взъерошенный скворецъ, восторженно привѣтствующій весеннее солнце... Только-что разрубленный на части Матвѣевъ, который передъ приходомъ истязателей просилъ пить... на мигъ блеснулъ свѣтлоструйный Донецъ въ сѣрыхъ скалистыхъ берегахъ и медленно шедшій парóмъ, на которомъ онъ переѣзжалъ родную рѣку... Исполненные смертнаго ужаса глаза одного красногвардейца, котораго въ свалкѣ онъ прикончилъ штыкомъ... страшно-далекій образъ старушки-матери, ея прощальный взглядъ, отчаянный всплескъ руками... это когда она провожала его изъ станицы въ послѣдній походъ... Тогда у него такъ больно-больно повернулось сердце. Жаль стало родимой. Чуяла недоброе...

Какъ далеко, отчуждено все это... Онъ, точно корабль передъ погруженіемъ въ таинственную морскую бездну, когда сломаны уже весла и руль изорваны паруса и снасти, обрублены мачты и якоря...

И вдругъ отстранивъ, заслонивъ и подавивъ собою все, выплыло и вырисовалось передъ нимъ блѣдное, прекрасное лицо и полные ужаса, любви и мольбы свѣтлые глаза Александры Павловны.

/с. 231/ Отъ муки и боли у него чуть не разорвалось затрепетавшее сердце.

Онъ любилъ ее, и долго объ этомъ не зналъ, но это было здѣсь, въ этомъ мірѣ, это было давно уже и какъ теперь непереходимо далеко. Что эта жизнь и все мірское? Для него они уже прошли.

Его потянуло увидѣть ее.

Онъ скользнулъ глазами по толпѣ и тотчасъ же опустилъ ихъ.

«Къ чему? Не надо. Теперь ужъ все равно. Поздно».

Мысль эта похороннымъ звономъ прокатилась въ его сознаніи и канула. Безумная предсмертная тоска, томленіе, и вмѣстѣ съ тѣмъ желаніе поскорѣе покончить съ этимъ подлымъ, опоганеннымъ міромъ всецѣло захватила Нефедова.

Вся жизнь точно уходила отъ конечностей и сосредотачивалась гдѣ-то внутри, въ глубинѣ, казалось, сворачивалась все въ болѣе и болѣе тугой и меньшій по объему клубокъ. Онъ уже почти не чувствовалъ собственнаго одервенѣвшаго тѣла.

Отдуваясь послѣ работы и лѣниво переваливаясь съ ноги на ногу, съ опущеннымъ топоромъ въ рукѣ, къ нему медленно приближался палачъ.

Толпа притихла въ ожиданіи новаго кроваваго зрѣлища.

Теперь все вниманіе раненаго какъ-то разомъ было сосредоточено на этомъ человѣкѣ и больше ни на комъ и ни на чемъ.

Вся фигура, палача со всѣми мельчайшими подробностями отчеканилась въ глазахъ Нефедова, точно влѣзла къ нему въ зрачки съ своими пулеметными лентами, съ бантомъ, съ толстыми ляжками, съ сапогами, съ топоромъ, съ крупными каплями пота на лбу...

Взгляды палача и жертвы встрѣтились.

Пьяное, тупое, съ нездоровой одутловатостью, слегка раскраснѣвшееся, лоснящееся свинымъ довольствомъ и веселостью лицо, съ бѣлесоватыми, ткнувшимися концами въ ротъ, заслюнявившимися усами, мутные, подъ бѣлесыми же рѣсницами, моргающіе глаза.

Обреченный угадалъ его мысль.

Тотъ соображалъ, какимъ способомъ «освѣжевать» его, буржуя, чтобы вышло похлеще, позабористѣе и потѣшнѣе.

/с. 232/ «И этотъ гнусный, тупой хамъ будетъ рубить меня... разнимать на части мое тѣло, какъ свиную тушу?»

Онъ весь содрогнулся холодной внутренней дрожью. Духъ его возмутился. Злоба душила его.

Нефедовъ, не сводя своего взгляда съ лица красногвардейца, дернулся на своихъ костыляхъ...

Палачъ, точно ошпаренный, отшатнулся.

Половина хмѣля выскочила изъ его головы.

«Ого, энтому дьяволу съ глазу на глазъ не попадайся, даромъ что безъ ноги... — онъ вдругъ обозлился. — Ишь сволочь, биржуазъ, смерть на носу, а онъ хошь бы тебѣ глазомъ моргнулъ... ни за што не покоряется. Пожди, дай срокъ. Я те доѣду»...

Ну, што, орелъ, пошибли тебѣ крылья-то!.. — слегка раскачивая топоромъ передъ самымъ лицомъ Нефедова и обругивая смертника скверными словами, заговорилъ онъ. Чувство довольства, злорадства и сознанія своей силы надъ безпомощной жертвой увлекало его на издѣвательства. — Винтовку ищешь...— тутъ снова слѣдовало непечатное ругательство. — Да ты — казакъ, народный палачъ, значится... Можетъ, тебѣ еще коня да шашку въ руки, чортова породушка? То-то надѣлалъ бы дѣловъ! Чего буркалы выпятилъ?! Нѣтъ, братъ, Царя-то твого убрали... отошло ваше времячко... освѣжую я тебя, сукина сына, за первый сортъ... доволенъ останешься...

Охъ-хо! Ого. Ого-го-го! Го-го! Вотъ это такъ! Вотъ это сказалъ! Да бей его! Съ ими такъ и надо... съ народными палачами... съ казаками... Скорѣй. Чего съ имъ лясы точить. Рубани! Ну-ка, хорошенько рубани! Да не убивай сразу, чтобы чувствовалъ, значитъ... и чтобы не сразу сдохъ...

Нефедовъ съ презрѣніемъ и брезгливостью посмотрѣлъ на палача, потомъ возмущеннымъ окомъ скользнулъ по толпѣ.

Какъ она отвратительна!

Эти злобныя, тупыя, торжествующія хари, эти хищные глаза...

Палачъ правъ. Будь у него винтовка въ рукахъ, не далъ бы убить себя, какъ скотину. Онъ знаетъ, чего стóитъ эта вооруженная до зубовъ толпа трусовъ, убійцъ, воровъ и пьяницъ. И безъ ноги онъ дорого продалъ бы свою жизнь и первому не сдобровать бы палачу.

/с. 233/ Къ смерти онъ готовъ, но глумленія хамовъ... непереносимы.

Хоть бы скорѣй!

Комиссаръ вынулъ часы, раскрылъ, но даже и не взглянулъ на циферблатъ, а держалъ ихъ далеко отъ себя, чтобы всѣ видѣли, потомъ растянулъ толстую цѣпь во всю длину, повертѣлъ ею, показывая заодно и драгоцѣнныя кольца на пальцахъ и сказалъ:

Ну, товарищъ Щедровъ, поторапливайтесь, не задёрживайте... не задёрживайте...

Палачъ шевельнулся и приподнялъ топоръ...

Нефедовъ стоялъ такъ же неподвижно, какъ и прежде, впившись въ палача взглядомъ...

Руби, негодяй! Не испугаешь, гнусная тварь! — съ уничтожающей брезгливостью, съ пламенѣющими глазами сквозь зубы прошипѣлъ онъ.

Палачъ съ секунду въ нерѣшительности помедлилъ. Смертникъ парализовалъ его силы.

А, это энтотъ оратель... — пронесся одинокій, какъ бы при видѣ добраго знакомаго обрадованный и удивленный голосъ среди снова установившейся тишины ожиданія. — Это энтотъ, што давеча въ хатѣ рѣчь-то говорилъ... што ишо за товаришевъ своихъ заступался...

Глядите, товарищи, да это, правда, ораторъ! — подхватилъ другой голосъ. — Пущай передъ концомъ слово скажетъ. Товарищъ комиссаръ, орателю... слово!

Слово! Слово! Орателю... слово! — со смѣхомъ и непечатными прибавленіями заревѣли со всѣхъ концовъ улицы и двора.

Толпа ухватилась за мысль поразнообразить зрѣлище.

Сло-о-ово! — широко раскрывъ ротъ, оралъ одинъ веселый парень, сидя верхомъ на заборѣ и, какъ зритель съ театральной галерки, звонко хлопалъ въ ладоши. — Сло-о-ово!

На широкомъ, рябомъ лицѣ комиссара промелькнула снисходительная усмѣшка.

Онъ, держа одну руку на рукояткѣ кинжала, на отбитыхъ въ колѣняхъ ногахъ приблизился къ Нефедову.

Свободный пролетарскій трудящій народъ даетъ вамъ слово, товарищъ. Жалаете говорить? — предложилъ комиссаръ.

/с. 234/ Нефедову, уже наполовину принадлежавшему иному міру, говорить на потѣху своихъ истязателей не хотѣлось.

Предсмертная тоска и невыносимое томленіе овладѣвали имъ. Но онъ усиліями воли не хотѣлъ давать имъ торжества надъ собой.

Всякое промедленіе слишкомъ усиливало его муки.

Онъ раздваивался. Въ немъ властно боролись два начала: оскорбленный духъ рвался изъ тѣла, отъ этого постылаго, опоганеннаго міра. Но молодой, мощный организмъ, человѣческіе инстинкты и страсти противились смерти.

Съ секунду обреченный молчалъ, пустыми, бездонными, отрѣшенными уже отъ всего земного глазами глядя на комиссара, не сразу даже понявъ смыслъ его предложенія, потомъ взглянулъ на толпу.

Въ глазахъ его вспыхнуло недоброе пламя.

Хорошо. Беру слово, — глухо промолвилъ онъ.

Начинайте! — скомандовалъ комиссаръ.

Въ толпѣ загудѣли; послышался смѣхъ; задніе снова ринулись впередъ и насѣли на переднихъ. Тѣ уперлись ногами въ землю и толчками, спинами, ругней сдерживали насѣдавшихъ.

Тсс! Тсс! Тувариши, тувариши! Смертникъ слово скажетъ. Тсс! Вотъ потѣха! Да помолчите, черти косолапые! Куда прете, дьяволы? — кричали изъ толпы любители порядка.

Все смолкло.

Я не назову васъ товарищами, — началъ Нефедовъ, кинувъ на толпу мрачный, полный негодованія и презрѣнія взглядъ. — Вы недостойны и этого огаженнаго вами наименованія. Вы просто... мерзкія твари, подлые трусы и гнусные мучители и убійцы...

По толпѣ пронесся точно вой приближающейся бури.

Чего онъ говоритъ? Онъ оскорбляетъ благородный пролетарскій народъ. Какъ онъ смѣетъ, буржуй? Заткни ему глотку... Рѣжь языкъ... Бей его!.. Чего на его глядѣть?!.. — понеслось со всѣхъ сторонъ съ многоэтажнымъ переплетомъ изъ неизбѣжныхъ сквернословныхъ прибавленій.

Успѣете! Я въ вашихъ рукахъ. Никуда не убѣгу! — покрывая всѣ голоса крикнулъ Нефедовъ. И въ громокомъ голосѣ смертника, въ его трясущейся львиной гривѣ и въ выраженіи его мечущихъ искры глазъ толпой почув/с. 235/ствовалась сила, приковавшая ее къ мѣсту. Никто не двинулся къ обреченному. — Это вамъ только присказка, а сказка впереди... Я не просилъ слова и не желалъ его брать. Но вы сами его мнѣ навязали, хотѣли позабавиться рѣчью смертника... Вамъ мало оказалось другихъ издѣвательствъ и забавъ нашей кровью, нашими муками, и смертью... Такъ получайте, позабавьтесь, выслушайте... Я хочу сказать вамъ горькую правду. Потомъ вспомните меня. Или и на это не хватитъ васъ, палачи?

Ну вы, товарищъ, того... на поворотахъ полегче... неровенъ часъ, и зацѣпитесь... — замѣтилъ комиссаръ.

Обреченный даже не взглянулъ на него.

А ну, а ну... Чего онъ тамъ скажетъ... — гудѣли въ толпѣ. — Пущай. Намъ што? Биржуазъ, одно слово... Пущай передъ концомъ похорохорится, душу отведетъ... Ему только всего этого и осталось. Все равно, крышка... А намъ што? Пущай... Отъ слова не станется...

Пущай, пущай напослѣдяхъ, на краюшкѣ... Ухи не завянутъ... — соглашались другіе.

Всѣ притихли. Только сзади, на улицѣ бушевало нѣсколько человѣкъ, особенно возбужденныхъ и пьяныхъ, требовавшихъ немедленной расправы.

Помните, — продолжалъ Нефеловъ. Могучій голосъ его окрѣпъ; языкъ отчетливо и точно отчеканивалъ каждый звукъ, разносившійся по двору и далеко по улицѣ и во всѣхъ точкахъ, былъ явственно слышенъ. — Теперь у васъ пиръ горой. Вы празднуете побѣду надъ нами, буржуями, бѣлогвардейцами, упиваетесь нашей кровью, грабежомъ, воровствомъ, насиліями и всяческими злодѣяніями. Не думайте, что такое счастливое житіе ваше, ваше пиршество продлится вѣчно. Когда-нибудь наступитъ и отрезвленіе. Но чѣмъ дольше и разгульнѣе будете пировать, тѣмъ тяжелѣе и больнѣе будетъ ваше похмѣлье. Сейчасъ вы убиваете только насъ, бѣлогвардейцевъ, образованныхъ и состоятельныхъ людей, забираете наше имущество, воруете, грабите, насилуете, льете нашу кровь, какъ воду... Однимъ словомъ, торжествуете. Что жъ, торжествуйте, радуйтесь. Въ писаніи сказано: «ваше время и власть тьмы». А вы — тьма, безпросвѣтная, тупая и злая. Но вотъ вопросъ: надолго ли продлится ваша радость, ваше торжество? Вы объ этомъ не подумали? Да, впрочемъ, гдѣ вамъ и чѣмъ вамъ думать?! У васъ вмѣсто мозга навозъ... въ головѣ. А вѣдь придетъ пора и она не /с. 236/ за горами, и вы не замѣтите, какъ она нагрянетъ, когда насъ, буржуевъ, уже не будетъ, когда все наше добро будетъ уже начисто разворовано и растаскано вами, когда вамъ грабить и душить уже будетъ нечего и некого... Вы думаете, что чужое награбленное добро пойдетъ вамъ впрокъ? Нѣтъ, вы его не удержите, промотаете и пропьете, и оно осядетъ въ карманахъ тѣхъ, кто на нашей несчастной, разоренной, опоганенной Родинѣ, обманувъ васъ посулами, заварилъ всю эту страшную, кровавую кашу и кто теперь ведетъ васъ къ позорному рабству и гибели... Вѣдь всѣ тѣ невообразимыя безобразія и злодѣянія, которыя вы теперь творите и о которыхъ еще года полтора назадъ вы и помыслить-то не смѣли, вы думаете, что дѣлаете по своей волѣ? Осуществляете свои свободы? Нѣтъ, тамъ, гдѣ льется кровь своихъ ближнихъ, гдѣ воруютъ и грабятъ, оскверняютъ святыни, гдѣ насилуютъ женщинъ, обездоливаютъ и губятъ неповинныхъ дѣтей, никакой свободы быть не можетъ. Тамъ только хамское своеволіе и дикое буйство разнузданной черни. И кто такое вы теперь? Чѣмъ стали? Вы не народъ, а тупая, своевольная, никуда негодная, презрѣнная чернь...

Да заткните ему глотку... Чего онъ тамъ? Довольно! — закричали одиночные голоса въ толпѣ.

Нѣтъ. Пущай. Нехай договоритъ. Чего? Дали слово, такъ слухай... А не хошь, заткни ухи... — запротестовали другіе.

Продолжайте, товарищъ, только полегче, полегче, а то... — сказалъ комиссаръ.

Мало этого, — продолжалъ Нефедовъ, — вы думаете, что всѣ эти гнусности совершаете по собственной волѣ? Нѣтъ. Васъ, какъ тупыхъ ословъ, подгоняютъ погонщики. И погонщики эти — чужіе намъ люди, какъ вамъ, такъ, и намъ, буржуямъ, бѣлогвардейцамъ. Имъ надо нашими же руками истребить и насъ, и васъ, чтобы уничтожить Россію и завладѣть нашими землями и богатствами. Вы спросите, кто эти люди? Я вамъ отвѣчу: жиды. Ихъ предки распяли Христа Спасителя міра, ихъ потомки бездомные бродяги и гнусные ненасытные кровососы, пригрѣтые нашими дѣдами, теперь платятъ намъ за наше гостепріимство тѣмъ, что распинаютъ и уничтожаютъ Россію. Сейчасъ вы слѣпы. Кровавый туманъ застлалъ вамъ глаза. Вы мнѣ не повѣрите, потому что я — буржуй, офицеръ, бѣлогвардеецъ, но когда-нибудь вы /с. 237/ вспомните меня. Только будетъ уже поздно. Кто сейчасъ руководитъ всѣми вашими невообразимо преступными дѣйствіями? Жиды, одни жиды. Кто подбиваетъ васъ на жестокія расправы съ нами, безпомощными калѣками? Жиды. Вѣдь то, что вы сейчасъ дѣлаете, ни одинъ язычникъ-дикарь не сдѣлаетъ. Въ немъ все-таки есть хоть капля человѣческаго благородства и состраданія къ людямъ которые и безъ того пострадали и обездолены. А вы? Хотя вы и злобны, и алчны, и тупы, но вѣдь вы все-таки христіане, васъ крестили въ купели, вы бывали въ церкви у св. Причастія и сами на такія гнусности и злодѣянія, какія сейчасъ творите, не рѣшились бы. Васъ на это подталкиваютъ жиды. Какъ дураковъ, распалили васъ митинговыми рѣчами, а вы и пошли крушить. Ну для примѣра: развѣ этотъ бородачъ сейчасъ распоряжается вашими дѣяніями? — При этихъ словахъ Нефедовъ презрительно кивнулъ головой на комиссара въ офицерскомъ пальто. — Нѣтъ, онъ только купленный, такой же тупой и преступный исполнитель чужой злой жидовской воли какъ и всѣ вы. Онъ вотъ пришелъ сюда «на своихъ на двоихъ» ногахъ, какъ и всѣ вы, самое большее, что могли дать ему, — это потрястись отъ города сюда на какомъ-нибудь одрѣ, а тѣ, кто дѣйствительно властвуетъ надъ вами, кто управляетъ вами, какъ скотомъ на грязную работу, сидятъ сейчасъ въ роскошныхъ, чужихъ автомобиляхъ. Я не видѣлъ ихъ, мнѣ и смотрѣть не надо, но знаю, что тамъ сидятъ жиды и эти лопоухіе нехристи заправляютъ вами вотъ черезъ этихъ тупыхъ бородачей, а вы и не знаете этого. Итакъ во всей великой Россіи. Вы дѣлаете грязное дѣло, льете кровь, воруете, грабите, а царствуютъ надъ вами и собираютъ въ свои карманы наворованное и награбленное ваши комиссары, а у васъ сплошь всѣ комиссарскія должности заняты жидами и только для отвода глазъ кое-гдѣ на низшихъ рабскихъ ступеняхъ сидятъ природные русскіе. Жиды комиссарствуютъ надъ вами здѣсь, жиды во всехъ городахъ и весяхъ Россіи, жиды въ Петербургѣ и Москвѣ, откуда и заправляютъ всей нашей несчастной, одураченной Родиной. И вы отдали жидамъ душу свою, совѣсть свою за беззаконное, преступное право убійства, воровства и грабежа продали презрѣнному, поганому жиду свою родную Россію и послушно, какъ ослиное стадо, идете туда, куда жидъ васъ посылаетъ и дѣлаете то, что онъ /с. 238/ вамъ черезъ такихъ вотъ бородачей, какъ этотъ вашъ горе-комиссаръ, приказываетъ. Помните, еще отъ начала вѣковъ жидъ никому добра не сдѣлалъ, ничему доброму не научилъ, а зла всѣмъ народамъ, которые его пріютили, во всѣ времена натворилъ бездну, неисчислимую бездну. Натворилъ уже и еще натворитъ и вамъ. Спохватитесь вы, да будетъ поздно. Вспомните и насъ офицеровъ, буржуевъ, которыхъ теперь мучаете и убиваете, какъ мухъ...

Въ толпѣ захохотали.

Ну ужъ этого не дождетесь. Добромъ не вспомнимъ... Нѣтъ. Пососали нашей кровушки... Довольно ужъ...

Вспомните и еще какъ... — продолжалъ Нефедовъ. — Свергнувъ съ Всероссійскаго Престола по указкѣ жидовъ своего прирожденнаго кроткаго православнаго Царя, вы тѣмъ самымъ посадили себѣ на шею аспида, въ видѣ этихъ безчисленныхъ комиссарствующихъ обрѣзанныхъ нехристей-жидковъ, кровожадныхъ, хитрыхъ, алчныхъ и трусливыхъ, какъ хорьки. И помните и не забудьте, что эти комиссары-жидки протрутъ вамъ глазки, протрутъ до кровавыхъ слезъ, такъ поцарствуютъ надъ вами, такъ похозяйничаютъ въ нашей родной прародительской землѣ, что когда вы всѣхъ насъ передушите, ограбите и перебьете и когда убивать и грабить вамъ ужъ будетъ некого, вы вцѣпитесь, мертвой хваткой вцѣпитесь въ глотку другъ другу и пожрете, помните, гнусно, пакостно, какъ подобаетъ хамамъ, пожрете одинъ другого, брать брата, отецъ сына, сынъ отца, не оставите на нашей несчастной, опакощенной вами и распятой жидами Родинѣ ни одного уголка, не разграбленнаго, не разореннаго, не политаго кровью и не огаженнаго вашими злодѣяніями. И вы не успокоитесь... Впрочемъ, что такое вы? Развѣ вы что-нибудь понимаете? Развѣ вы разумные люди? Вы просто головотяпы, глупцы... Не успокоятся ваши теперешніе царьки-жиды, пока отъ могучей великой, державной Россіи одинъ только прахъ и пепелъ останется. Пустыня будетъ, пустыня зловонная, хоть шаромъ покати... Все слопаете, все пропьете, промотаете, все огадите, все разнесете на клыкахъ, какъ глупая свинота. А земля ваша, нажитая безчисленнымъ рядомъ поколѣній вашихъ предковъ, не будетъ вашей. Жиды будутъ хозяевами на /с. 239/ ней, а вы, вы будете у него рабочей скотиной. И сдѣлано это будетъ «чисто» по-жидовски, видимая законность будетъ соблюдена, нигдѣ комаръ носа не поддѣнеть, а все ваше достояніе всѣ несмѣтныя богатства русскія окажутся у жидовъ въ карманахъ. Ихъ оттуда потомъ во вѣки вѣчные никакими клещами не вытащишь. И этими русскими землями и богатствами жиды за милую душу расторгуются со всѣмъ «просвѣщеннымъ» человѣчествомъ. Всѣхъ свяжутъ, всѣхъ запутаютъ, въ этотъ свой грандіозный «честный» гешефтъ. У всѣхъ государствъ и народовъ въ бывшей, разрушенной вашими руками, родной и вамъ, и намъ Россіи окажутся свои «кровные» интересы. А вы, теперь торжествующіе, «свободный», революціонный народъ и ваше потомство будете безъ разгиба работать на жидовъ и на ихъ «дитю», на ихъ безчисленное потомство. Они зажмутъ вамъ ваши широкія, пьяныя глотки и зажмутъ покрѣпче, поплотнѣе, чѣмъ вы теперь всѣмъ зажимаете... Свѣта Божьяго не взвидите...

Хо-хо. Вишь, што понесъ, чѣмъ испужать хочетъ. Жидами. Такіе же люди и еще лучше, чѣмъ православные.

Нефедовъ передохнулъ.

Помните это. — Голосъ его повысился и подобно набатному колоколу загудѣлъ и задрожалъ металлическимъ звономъ. — Говорю это я, смертникъ, безвинно обреченный вами на муки и смерть. И еще помните, что за всѣ ваши безмѣрныя злодѣянія, надругательства, насилія и кощунства, вы заплатите страшной цѣной и въ семъ вѣкѣ и въ будущемъ. Земля не выдержитъ вашего злодѣйства и гнусности и возопіетъ къ небу. Богъ услышитъ ея жалобу и поразить васъ. Вся та невинная кровь, кровь моихъ соратниковъ и братьевъ, которую вы льете, какъ воду и которой прольете еще цѣлыя рѣки, не пройдетъ вамъ даромъ, падетъ на ваши преступныя головы и головы вашихъ дѣтей. И заплатите за все великимъ горемъ, великими бѣдами и въ своемъ торжествѣ и опьяненіи и не замѣтите, какъ всѣ эти невиданныя отъ начала міра бѣды и горе обрушатся на васъ и проклянете день и часъ вашего рожденія, возненавидите женъ, и матерей, и дѣтей вашихъ, и оудете искать смерти, и не сразу найдете ее. Помните это, негодяи, скоты, гнусные, кровожадные гады, жидовскіе рабы, отдавшіе свой отчій домъ, свою Россію, самихъ себя и своихъ дѣтей въ полное безконтрольное обладаніе смердящему жиду. Это /с. 240/ вамъ мой предсмертный завѣтъ. Для этого только я и воспользовался словомъ, иначе я и не захотѣлъ бы даже плюнуть въ ваши гнусныя хари. Я кончилъ. Не хочу больше метать моего бисера передъ вами, грязными, поскудными свиньями. Все равно, потопчете ногами. И такъ я слишкомъ много удѣлилъ вамъ вниманія. Будьте вы прокляты со всѣмъ вашимъ злымъ дьявольскимъ отродьемъ и со всѣми вашими паршивыми жидами. Вы другъ друга стóите!

По толпѣ давно уже несся угрожающій вой и рокотъ, точно по степи мчался буйный вѣтеръ или въ половодіе забурлила рѣка.

Комиссаръ позеленѣлъ. Изъ щелочекъ его глазъ вдругъ высунулись и торчали двѣ колючки, какъ острія иголокъ, маленькія точки. На нижней части лица, около полуоткрытаго рта, черезъ щель котораго виднѣлись огрызки сломанныхъ переднихъ зубовъ, играла усмѣшка кошки, держащей въ когтяхъ мышь.

Онъ медлительно повернулся къ Нефедову.

Глаза ихъ встрѣтились.

И вдругъ случилось нѣчто совсѣмъ непредвидѣнное: партизанъ плюнулъ прямо въ лицо комиссару.

Вотъ вамъ! Получайте и расписывайтесь. Не стóите вы моего плевка. Ну да гдѣ наше казачье не пропадало! Плюю на васъ всѣхъ въ ваши кровавыя свиныя хари, мерзкіе, гнусные негодяи. А муками, смертью не устрашите. Готовъ! — громовымъ голосомъ прокричалъ Нефедовъ.

Источникъ: И. А. Родіоновъ. Жертвы вечернія. (Не вымыселъ, а дѣйствительность). — Берлинъ, 1922. — С. 229-240.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.