Церковный календарь
Новости


2017-07-24 / russportal
Cвт. Іоаннъ Шанхайскій. Слово при открытіи общества "Правосл. Дѣло" (1994)
2017-07-24 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Догматика о. Архимандрита Іустина (Поповича) (1964)
2017-07-23 / russportal
Свщмч. Кипріанъ Карѳагенскій. Письмо (48-е), увѣщаніе къ мученичеству (1879)
2017-07-23 / russportal
Свщмч. Кипріанъ Карѳагенскій. Письмо (47-е), противъ еретиковъ (1879)
2017-07-23 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 28-е (1882)
2017-07-23 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 27-е (1882)
2017-07-22 / russportal
А. И. Купринъ. «Разсказы для дѣтей». Фіалки (1921)
2017-07-22 / russportal
А. И. Купринъ. «Разсказы для дѣтей». Скворцы (1921)
2017-07-22 / russportal
А. С. Пушкинъ. "Повѣсти Бѣлкина". Барышня-крестьянка (1921)
2017-07-22 / russportal
А. С. Пушкинъ. "Повѣсти Бѣлкина". Станціонный смотритель (1921)
2017-07-22 / russportal
Преп. Епифаній Премудрый. Житіе преп. Сергія Радонежскаго. Глава 5-я (1903)
2017-07-22 / russportal
Преп. Епифаній Премудрый. Житіе преп. Сергія Радонежскаго. Глава 4-я (1903)
2017-07-21 / russportal
Повѣсть о явленіи образа Пресв. Богородицы въ Казани, и о чудесахъ, бывшихъ отъ него (1912)
2017-07-21 / russportal
"Проповѣдн. хрестоматія". Поученіе въ день Казанской иконы Божіей Матери (1965)
2017-07-20 / russportal
"Русскія дѣтскія сказки". Василиса Прекрасная (1921)
2017-07-20 / russportal
"Русскія дѣтскія сказки". Морозко (1921)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 25 iюля 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 4.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)

Иванъ Сергѣевичъ Шмелевъ (1873-1950) выдающійся русскій писатель и публицистъ. Родился 21 сентября 1873 г. въ Москвѣ, въ Замоскворѣчьѣ, въ семьѣ подрядчика, сохранившей традиціи патріархальнаго уклада и православнаго благочестія. Стремленіе къ литературному творчеству пробудилось у Шмелева еще во время обученія въ московской гимназіи. Въ 1898 г. окончилъ юридическій факультетъ Московскаго университета, служилъ помощникомъ присяжнаго повѣреннаго въ Москвѣ, чиновникомъ для особыхъ порученій во Владимірѣ. Въ 1907 г. вышелъ въ отставку, посвятилъ себя литературной дѣятельности. Послѣ того, какъ въ 1920 г. въ Крыму большевиками былъ разстрѣлянъ его сынъ, русскій офицеръ, писатель въ 1922 г. эмигрировалъ. Въ изгнаніи долгое время работалъ въ газетѣ «Русская мысль». Апологія Бѣлаго движенія — одна изъ сквозныхъ тѣмъ зарубежной публицистики Шмелева. Въ Бѣломъ движеніи Шмелевъ видѣлъ жертвенный вызовъ нравственно чистыхъ людей завѣдомо превосходящимъ силамъ безнравственнаго (и даже сатанински одухотвореннаго) противника. Другъ другу противостояли, по его опредѣленію, «горсточка добровольцевъ» и «всемогущее, на человѣческую мѣрку, Зло, овладѣвшее Россіей, всѣми силами и богатствами ея». Отвѣчая на анкету «Русскіе писатели и политическіе дѣятели о 10-лѣтіи Октябрьскаго переворота», Шмелевъ рѣшительно отвергаетъ допустимость устроенія родины (послѣ паденія власти коммунистовъ) на какой-либо смѣси «бѣлыхъ» и совѣтскихъ позицій: «Ни о соціализмѣ, ни о "совѣтчинѣ" не можетъ быть и рѣчи. Когда большевизмъ падетъ, соціализмъ и "совѣтчина" останутся ненавистнѣйшими изъ всѣхъ политическихъ системъ»... Послѣ кончины супруги въ 1936 г. Шмелевъ посѣтилъ Псково-Печерскій монастырь (въ Эстоніи), дважды (въ 1937 и 1938) посѣщалъ обитель прп. Іова Почаевскаго въ Чехословакіи, а послѣ войны планировалъ побывать въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ Джорданвиллѣ (США). Скончался Иванъ Сергѣевичъ 11/24 іюня 1950 г. во время посѣщенія русской обители Покрова Божіей Матери (140 км. отъ Парижа). Былъ похороненъ на парижскомъ кладбищѣ Сенъ-Женевьевъ-де-Буа. Въ маѣ 2001 г. останки Шмелева и его супруги были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. С. Шмелева

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)
СТАРЫЙ ВАЛААМЪ.

(Памяти Ольги Александровны Шмелевой, свѣтлой спутницы жизни).

IX. — Лѣсная встрѣча. — Разсказъ странника. — Журавли.

Мы идемъ по лѣсной дорогѣ, не зная, куда приведетъ она. Всюду гранитъ, мохомъ поросшій и брусникой. Ѣдимъ бруснику и не осыпавшуюся еще чернику. Много и зарослей малины, только она сошла. Должно быть много здѣсь рябчиковъ, — знакомые свисты слышны. На Валаамѣ не стрѣляютъ. Чувствуетъ это птица, прилетаетъ сюда и держится. Говорятъ, — и лебеди бываютъ и гагары. Въ Коневскомъ скиту можно и гагаръ увидѣть, — совсѣмъ ручныя.

Насъ обгоняетъ монахъ на одноколкѣ, кланяется и говоритъ: «путь вамъ добрый, съ вами Господь!» Пропалъ за поворотомъ, только слышенъ раскатъ колесъ по встрѣтившейся плитѣ «луды». Затихло. Вонъ, въ сторонѣ, упавшее дерево, столѣтнее, должно быть. Мохъ забрался въ пустое дупло. Я тычу палкой — одна труха. Сколько же лѣтъ прошло, когда оно упало, — полсотни, сто? Изъ дупла тянется ро/с. 133/машка, повилика. Изъ-за мшистаго пня высматриваютъ глаза... какъ странно! «Смотри, кто это тамъ... глаза?» — говорю я женѣ. Радостная, она мнѣ шепчетъ: — «да это... лисичка!» Да, лисичка, совсѣмъ ручная. Глядимъ на нее, не шелохнемся. Глядитъ и она на насъ. Странное чувство — близости и довѣрія, и неизъяснимой радости... отчего? Самая обыкновенная лисичка, только... умильная. Мигъ — и куда-то скрылась. Въ дупло, пожалуй. Можетъ быть тамъ лисята.

Идемъ и думаемъ: чудесная какая встрѣча! Ну, конечно, чудесная. Жизнь здѣсь какая-то иная, чѣмъ тамъ, въ міру. Зло какъ-бы отступило, притупилось. И зло, и страхъ. Звѣрь не боится человѣка, и человѣкъ тутъ тоже другимъ становится. И вспоминается мнѣ слышанное за трапезой изъ «житій», какъ левъ защищалъ какую-то святую отъ оскверненія безумца. Возможно ли? А почему и нѣтъ?

Мѣста священныя, освященныя молитвой. Мѣняются здѣсь люди, мѣняются и звѣри. Люди здѣсь не обычные, какъ вездѣ: здѣсь подбираются «по духу», — кто-то намъ говорилъ, — «какъ сквозь рѣшето отсѣяны».

Эта лѣсная встрѣча на многое наводитъ мысли. Люди мѣняться могутъ! Что-то есть въ людяхъ разнаго... Въ деревнѣ, откуда былъ родомъ Дамаскинъ, славный игуменъ Валаама, были другіе мальчики, но они не пошли искать, а вотъ Даміанъ пошелъ, — «сквозь /с. 134/ рѣшето отсѣялся». Значитъ, есть что-то въ человѣкѣ, что тянется къ святому, ищетъ. Особенное... душа? — то, что не умираетъ, какъ вѣрятъ эти отшельники, что можетъ воочію являться, какъ свидѣтельствуетъ письмомъ посмертнымъ монахъ Илларіонъ о любимомъ старцѣ Евфиміи, — явившемся ему оттуда, по обѣщанію. И это, земное наше, стало быть, какъ-то связано съ тѣмъ, что — тамъ?..

Прочитанныя мною книжки, которымъ я, студентъ, безотчетно вѣрилъ, открывшія мнѣ «точное знаніе», доказанное научнымъ опытомъ, отвергающія чудесное, называющія вѣру въ чудесное фантазіей и «дѣтскимъ», крѣпко сидятъ во мнѣ; но я закрываюсь отъ нихъ уловкой; ну, да... знаніе отрицаетъ, объясняетъ научно все сверхъ-естественное, но... наука идетъ впередъ и, можетъ быть, какъ-то, когда-то проникнетъ въ то..? Вотъ же Лобачевскій, установилъ новый какой-то міръ, совсѣмъ непохожій на нашъ, земной, — міръ четвертаго измѣренія! И оказалось, что доказанное нашей, эвклидовской, геометріей, — истина очевидная! — что параллельныя линіи никогда не пересѣкутся... — чистѣйшая ошибка! Я не знаю еще, какъ это доказалъ Лобачевскій, не знаю и какого-то «четвертаго» измѣренія, но я радъ, что Лобачевскій, дѣйствительно, это доказалъ, — это же всѣ признали и прославили геніальность нашего математика! — доказалъ, что па/с. 135/раллельныя непремѣнно должны пересѣкаться — гдѣ-то тамъ.., въ безконечности. И кажется, этотъ геній былъ очень вѣрующимъ, какъ и Ньютонъ, какъ всѣ эти добрые валаамскіе монахи, какъ старецъ Варнава, недавно назвавшій насъ «петербургскими», какъ-то провидѣвшій, что завтра мы уѣзжаемъ въ Петербургъ! Монахи, конечно, совсѣмъ необразованные, не знаютъ «Рефлексы головного мозга» Сѣченова, не знаютъ и «Происхожденія видовъ» Дарвина, гдѣ сказано и почти доказано, что человѣкъ произошелъ отъ обезъяны, не читали ни «Прогресса нравственности» Летурно, ни «Психологіи» Рибо, ни Огюста Конта, ни Іоганна Штрауса, гдѣ отрицается божественность Христа... но все-таки удивительные они... разрѣшаютъ сложнѣйшіе соціальные вопросы, надъ которыми столѣтіе бьются Прудоны, Фурье, Бебели... и даже воздѣйствуютъ на природу, на нравы звѣрей, какъ-то ихъ освящаютъ... своимъ примѣромъ? Тутъ же я вспоминаю, что на Валаамѣ... — это непремѣнно надо разсказать всѣмъ, интересующимся прогрессомъ нравственности, объ этомъ, конечно, не знаютъ въ мірѣ! — что здѣсь, на Валаамѣ, строго запрещено даже замахиваться кнутомъ на лошадей! тутъ даже и кнута не найти, какъ говорилъ мнѣ о. Антипа: «у насъ все лаской, и лошадка ласку понимаетъ и слово Божіе... заупрямится, или трудно ей, у васъ въ Питерѣ сейчасъ ломовикъ ей въ брюхо сапогомъ или кнутомъ по глазамъ сѣ/с. 136/четъ, а у насъ слово Божіе: скажешь ей — «ну, съ Господомъ... отдохнула, теперь берись», — она и берется весело. На Валаамѣ никого не бьютъ, пальцемъ не трогаютъ, ликъ Божій уважаютъ въ человѣкѣ... — какая высокая культурность и гуманность! — а только послушаніе возвѣщаютъ, поклончики и покаяніе, передъ всѣми, за трапезой. Конечно, монахи некультурны въ смыслѣ научныхъ знаній, но... они даютъ удивительные примѣры воли, характера, силы духа. Конечно, мнѣ чуждо многое въ нихъ, — нельзя же смотрѣть на жизнь такъ, какъ смотритъ тотъ схимонахъ въ скиту, для котораго вся жизнь только подползаніе къ могилѣ, гдѣ бренное тѣло будетъ червями пожрано, это не жизнь, а ужасъ! — аскетизмъ ихъ иногда ужасенъ, но духовная сила ихъ мнѣ очень симпатична. Часто они — какъ дѣти, но... сказано: «сокрылъ отъ мудрыхъ — и открылъ младенцамъ!»

Помнится, такія мысли вызвала въ насъ съ женой — я многое высказалъ ей тогда, и она радостно слушала, — удивительная эта встрѣча съ лисичкой возлѣ прогнившей ели, — «лѣсная встрѣча». Чудесна была эта прогулка: одни, въ лѣсахъ, безъ проводника-монаха, одинъ на одинъ съ природой. Но насъ ожидала и другая встрѣча, многое намъ открывшая.

Лѣсъ становился глуше, попадались болотца. Совсѣмъ передъ нами низко перелетѣла дорогу большая птица, похожая на курицу, да/с. 137/же заклохтала, и за ней поменьше, штукъ семь, какъ крупныя цыплята, можетъ быть большая куропатка или, скорѣй, тетерька. Мы постояли, послушали, какъ чвокали птицы за кустами, совсѣмъ близко. И вдругъ гранитная часовня, подъ елями! Ели положили на ея кровлю широкія свои вѣтви. На каменномъ приступкѣ сидѣлъ старичокъ и постукивалъ палочкой по землѣ. Это былъ не монахъ, какъ я сперва подумалъ, а богомолецъ-странникъ. На немъ былъ заношенный, въ заплаткахъ, полушубокъ, уже по-зимнему. Мы сѣли къ нему и разговорились. Онъ пришелъ издалека, изъ-подъ Воронежа, поклониться угодникамъ.

Жена давно померла, сынъ невѣдомо гдѣ... работы пошелъ искать, вѣстей нѣтъ. Вотъ и надумалъ я странствовать. Здѣсь поживу, а къ зимѣ въ Соловки пойду, поклониться преподобнымъ Зосимѣ и Савватію.

Нравится вамъ здѣсь, на Валаамѣ?

Хорошо здѣсь, душевно. Вотъ сижу и гляжу, чего бѣлки раздѣлываютъ. По благословенію о. настоятеля въ Коневскій скитокъ сходилъ... вотъ рай-то гдѣ, тишина святая... батюшкѣ о. Сысою поклонился, схимонахъ онъ тамъ, въ пустынной самой пустынѣ, у озерковъ. Тамъ игуменъ Дамаскинъ трудился, показывали и постелю его — гробокъ... въ гробикѣ спалъ. Побывайте у Коневской, такая тишь-красота, вѣкъ бы не ушелъ. А остаться не могу, тянетъ меня съ мѣста на мѣсто, какъ пти/с. 138/цу перелетучую... третій годъ и брожу, гляжу, гдѣ лучше. Монастыри-то? А чего лучше монастыря? Тутъ все по правдѣ, человѣка не обижаютъ, ласковы... и покормятъ, и благословятъ, и хлѣбца на путь-дорожку дадутъ. А въ городѣ, какъ что — только и разговору: «ты бродяга, такой-сякой, пачпортъ покажь... а то въ каталажку посадятъ, а за что — неизвѣстно... а то грозятся, — на родину тебя вышлемъ... Мѣста, что ли, имъ жалко... то ли человѣка опасаются? Развѣ такъ можно! А тутъ довѣряютъ, видятъ — старый я человѣкъ, и работы не спрашиваютъ, а — иди, потрапезуй... и щецъ подольютъ-повторятъ, и чайку отпустятъ на заварочку, — рай, прямо. Зима тяжела, а лѣтомъ одно удовольствіе. А что я вамъ скажу, господинъ... у нихъ тутъ звѣрушки совсѣмъ освоились, человѣка не боятся. Намедни лисицу видалъ, на пенькѣ сидѣла, хвостикомъ завилась, облизывается. Я всталъ — дивлюсь, а она ничего, ей я безъ надобности, будто даже разговору желаетъ, только, понятно, языку нашего у ней нѣту, не далъ Господь. Перекрестилъ я её — Господь съ тобой, твореніе разумное, — сказалъ ей, пошелъ. А она мнѣ вослѣдъ глядитъ, облизывается. Прямо, диво. А сейчасъ вотъ на бѣлку радовался... Она тутъ вотъ все сигала, надъ часовенкой, будто ей помолиться надо. Гляжу, а въ часовенкѣ шишки лежатъ, еловыя, натаскали они, что ли, на зиму себѣ... а то такъ, въ игру какую играютъ. А въ скиту /с. 139/ рыбы-ы... утромъ былъ я, глядѣлъ. Мнѣ монахъ и говоритъ, при схимонахѣ Сысоѣ живетъ: «трогай её клюкой, погладь, они даются». Собралось рыбы, на солнышкѣ, чесуя такъ и горитъ, только не щуки, а эти... нѣтъ, не караси, а... вродѣ какъ голавь, гла-дкіе такіе... а можетъ и сиги... не знаю прозванія. Ну, я вотъ этой палочкой и посунулъ въ рыбу, въ стаю ихнюю... Ни-чего, не пужаются, трутся возля палочки моей, погладилъ ихъ, поддѣлъ... какъ уха тамъ, густая-разгустая. На монастырь берутъ, когда затребуется. А сами ни-ни, тамъ рыбки и на Пасху не полагается, строгій скитокъ. Заведетъ наметкой, а то, говоритъ, и корытомъ можно, легко даются. А грыба сколько... рыжикъ ужъ пошелъ, по горочкамъ... и груздь есть, и боровики какіе... и свинухи, и подосиновые... весело ходить. А брать не благословляютъ, все по череду, для обители послушаніе даютъ грыбникамъ. Намедни ходилъ я за послушаніе, вот-какую корзину имъ приволокъ. А что, сказываютъ, скоро будто нашему свѣту конецъ будетъ... не слыхали?

Не слыхалъ. А кто сказываетъ?

А шелъ, теперича сказть, я Тверской губерней, въ одномъ селѣ въ ночевку зашелъ къ мужичку. Такъ богомолка тамъ сказывала: «какъ будетъ Благовѣщенье на Пасхѣ въ четвертокъ, такъ и ждите свѣту конецъ.» Не слыхали? Можетъ и такъ, наплела. А то, сказывали еще, большая звѣзда оборвалась, на насъ, /с. 140/ прямо, несется... можетъ повредить насъ... не слыхали? Это мнѣ одинъ странникъ сказывалъ, отъ барина узналъ. Она ужъ давно оборвалась, тыщу лѣтъ все летитъ, и летѣть ей, прикидывали по стекламъ, еще тыщу лѣтъ, а тогда можетъ повредить, большой пожаръ, говоритъ, зажгетъ, жару въ ней много, желѣзная вся, звѣзда та. Говоритъ, на ней тоже, можетъ, люди какіе проживаютъ, только самые грѣшные... много нагрѣшили, ихъ звѣзда и не могла сдержать, отъ грѣховъ-то... значитъ, ужъ ей такъ отъ Бога назначено, въ наказаніе грѣшникамъ... ну, и сорвалась съ устоя... Какъ скажете... вы хорошо грамотные?

Пустяки, говорю, посмѣялся надъ тобой кто-нибудь.

Нѣтъ, не пустяки. Самъ видалъ, какъ звѣзды летаютъ. Тутъ сколько летало намедни, на Прохора-Никанора видалъ, къ полунощницѣ шелъ — видалъ. Какъ-то срываются. Кто жъ это ихъ оттуда сошвыриваетъ?

Я попробовалъ ему объяснять, какъ метеоры пролетаютъ, но онъ, должно быть, не могъ понять. Да и самъ я нетвердо зналъ про падающія звѣзды.

Все возможно, у Бога всего много... никакіе ученые не могутъ всего дознать. А чего дознаютъ, это ужъ какъ Господь дозволитъ. Господь Іисусъ Христосъ сколько воскресилъ мертвыхъ, а ученые хошь бы кого воскресили! Уморить могутъ, а вотъ отъ смерти выправить /с. 141/ — нѣ-этъ. У меня грыжа, это мѣсто, мѣшкомъ затягиваю натуго... Ходилъ я, барыня посовѣтовала, къ дохтуру... Мы, говоритъ, тебя порѣзать можемъ, довѣрься намъ. Въ хорошей больницѣ я былъ, и барыня записку дала. А могу, спрашиваю, помереть отъ вашего ножа? Ну, онъ разсерчалъ: «я не колдунъ, сказать не могу... бываетъ, что и помираютъ». Не дался я. Въ Оптиной былъ, монахъ мнѣ отсовѣтовалъ: помажь то мѣсто святымъ елеемъ. Совсѣмъ хорошо стало, ушла грыжа внутрь, хожу, ничего. А вотъ будто, звѣзды въ море-океянъ падаютъ, люди говорили... потому и теплыя моря тѣ, и тепло тамъ, зимы нѣтъ. Есть такія земли, теплыя. Отъ насъ туда много народу пошло, вольной земли искать, за море. Турки тамъ только, нехристи. А жить тамъ хорошо. Это за Сибирь, за горы. Звали меня, воронежскіе наши, да куда мнѣ, одинъ я... думаю, по святымъ мѣстамъ похожу, душу порадую.

Свистѣла какая-то пичуга, глухо падали шишки на дорогу. Бѣлочка перепрыгивала въ вершинахъ, пышный хвостъ ея рыжевато свѣтился на солнышкѣ, въ просвѣтѣ неба. Задумался я... И вдругъ — звонъ легкій, особенный звонъ — съ подтрескомъ, будто на деревянныхъ стрункахъ сухихъ кто-то перебиралъ, часто-часто. И все громчей, все ближе, — накатывало стучащимъ звономъ.

Э, журавли, пожалуй... — сказалъ странникъ.

/с. 142/ Мы посмотрѣли въ небо. Тамъ протянулась темная линія, въ сверканьи. И отъ этой линіи, треугольникомъ, съ неровными краями, великимъ угломъ звенящимъ, сыпалось стукотливымъ рокотомъ тревоги, радости, будоражной какой-то спѣшки:

Какъ есь журавли, отъ холоду летятъ-торопятся... на теплыя мѣста, на полдни... — задумчиво сказалъ странникъ. — Они знаютъ, морозы скоро бдутъ. За море летятъ?

Да, въ теплыя страны, на теплыя воды.

Зна-ютъ, куда летѣть. Туда и наши воронежскіе пошли, по машинѣ поѣхали, казна ихъ повезла, и фершала поѣхали съ ними, за Сибирь, нарѣзка имъ будетъ... землю даетъ казна, только хлѣба больше сѣйте, велѣла. А хлѣбъ тамъ, сказываютъ, самъ родится, только посѣй, чуть поковыряй. А тра-вы тамъ... подъ самую крышу... житье тамъ! Вотъ, журавель... птица, а свою пользу понимаетъ. Господь и птицу умудряетъ, и не голодаетъ она. Не сѣетъ, не жнетъ, а сыта. И-эхъ, зажариваютъ-то... гляди-ка, еще косякъ!

Длинный сверкающій косякъ пропалъ за елями. Слабѣй крики, отдѣльные выкрики отсталыхъ. И стало тихо, шорохи бѣлокъ слышны.

Шабашъ, кончилось лѣто красное, осень, подошла... — сказалъ странникъ.

Я глядѣлъ въ свѣтлое небо, за елями. Умолкнувшіе крики тревоги-радости остались въ душѣ моей. Остались накрѣпко. Эта встрѣ/с. 143/ча у валаамской часовни, въ лѣсной глуши, не прошла для меня безслѣдно. Теперь я знаю это. Отозвалась черезъ много лѣтъ, отозвалась неожиданно, въ унылые дни жизни, когда я искалъ себя, — и не находилъ, — когда я служилъ во Владимірской губерніи, и служба мнѣ становилась въ тягость. Сколько разъ спрашивалъ я себя, какую же мнѣ избрать дорогу, чего же ищетъ моя душа. Смутны были эти тяжкіе дни блужданій, недовольства собой, сомнѣній. Такъ и буду до конца дней ѣздить по городкамъ, провѣрять торговлю, ночевать на постоялыхъ дворахъ, играть въ преферансъ и въ винтъ, выпивать послѣ роббера, ожидать наградныхъ и повышенія по службѣ. Иногда намѣчался просвѣтъ какой-то, вспоминалось, что когда-то писалъ, печатался, началъ сразу съ почтеннаго, «толстаго», журнала, студентомъ, на первомъ курсѣ... написалъ книжку даже, — правда, незрѣлую и дерзкую, «На скалахъ Валаама», задержала ее цензура, вырвали тридцать шесть страницъ изъ нея, и пришлось передѣлать и вклеивать... хвалили меня за эту книжку и бранили... — и послѣ того замолкъ. Десять лѣтъ не писалъ, ни строчки. Не думалъ, что я писатель, страшился думать, не смѣлъ. Писатель — это учитель жизни. А я?.. Я же такъ мало знаю. Писатели, это — Пушкинъ, Гоголь, Достоевскій, Толстой... И я забылъ о писательствѣ.

/с. 144/ И вотъ, пришло. Помню, въ концѣ августа, въ тяжкіе дни сомнѣній и блужданій, чуть не отчаянія, пошелъ я за рѣку Клязьму, — уйти отъ себя, забыться. За Клязьмой, за луговою поймой, тянулись лѣса, лѣса. На пригоркахъ, по ельнику, уже появлялись рыжики. Я зашелъ въ глушь, въ чапыжникъ, — ушелъ изъ міра. Вспомнился Валаамъ, святая его пустыня. Такія же ели мшистыя, такая же тишина глухая. Съ той поры десять лѣтъ откатилось, былъ я тогда студентомъ, — какъ же это давно было! Тогда казалось, что все впереди, что жизнь только вотъ начинается. И вотъ, ничего уже впереди, лямка одна чиновничья, въ командировку завтра. Такъ до конца и будетъ. Помню, лежалъ на пригоркѣ, думалъ въ тоскѣ давящей, искалъ «пути». И вдругъ, какъ въ лѣсахъ на Валаамѣ... далекій-далекій звонъ, особенный звонъ, съ подтрескомъ, будто на деревянныхъ стрункахъ перебираетъ кто-то... ближе, громчей, слышнѣй. Накатывало стукотливымъ звономъ. Вспомнилось — журавли?! Съ той, валаамской, «встрѣчи», — какъ разъ десять лѣтъ минуло! — больше я не слыхалъ такого звона, звонкаго гомона тревоги, радостно-будоражной спѣшки. Все во мнѣ взбило и перепутало крикомъ этимъ. Я глядѣлъ въ небо за елками, ждалъ тревожно, съ волненіемъ и болью.

И вотъ, какъ тогда, — они. Тотъ же косякъ, угломъ, съ неровными краями, тотъ же... какъ тамъ, на Валаамѣ, когда вся жизнь была /с. 145/ еще впереди, — самое радостное и свѣтлое, — не было ни сомнѣній, ни томленій, ни тревожныхъ вопросовъ — куда опредѣлиться, чего искать. Звонкій, сверкающій косякъ птицъ, хорошо знающихъ свою дорогу, влекущій, радостно-будоражный и торжествующій. Все позабывъ, мыслью я уносился съ ними въ голубизну. Затихли крики, угасло послѣднее сверканье, — потонуло за елками. А я все провожалъ его, все слѣдилъ: во что-то смотрѣлъ, не видя, — только голубизна, влекущая. Не думая, не сознавъ, — нашелъ. Эти двѣ «встрѣчи» слились въ одно. Съ того и началось писательство.

Въ тотъ же вечеръ написалъ я первый, послѣ десятилѣтняго ожиданія, разсказъ, дѣтскій разсказъ — «Къ солнцу». Послалъ въ «Дѣтское Чтеніе». Его напечатали охотно и просили прислать еще. Забывъ службу, я писалъ радостно и легко, не видя, — «въ голубизнѣ». Жилъ и не жилъ, не сознавая. Не задавалъ вопроса — куда идти? Скоро почувствовалъ я силу сказать женѣ: «кажется, я нашелъ, что надо... надо бросить службу». Она сказала спокойно, твердо: «я на все готова, лишь бы тебѣ было хорошо». Не зная, что ожидаетъ насъ, она съ вѣрою приняла открывавшійся неизвѣстный путь, трудный путь. И ободряла меня на немъ всю жизнь.

Думалъ ли я тогда, у лѣсной часовни, что все это какъ-то отзовется въ жизни, какъ-то въ нее вольется и опредѣлится? И вотъ, опредѣлилось. Связалъ меня Валаамъ съ собой. Вспоми/с. 146/нается слово, сказанное намъ схимникомъ о. Сысоемъ, въ скиту Коневскомъ, несознанное тогда, теперь, для меня, раскрывшееся: «дай вамъ Господь получить то, за чѣмъ пріѣхали». Тогда подумалось — а за чѣмъ мы пріѣхали? Такъ пріѣхали, ни за чѣмъ... проѣхаться. И вотъ, опредѣлилось, что — зачѣмъ-то, что было надо, что стало цѣлью и содержаніемъ всей жизни, что поглотило, закрыло жизнь, — нашу жизнь.

Будоражный, зовущій крикъ журавлей оставилъ въ насъ смутно-грустное, неясный порывъ куда-то, мечту о чемъ-то. О чемъ... — этого мы не сознавали. Мы долго тогда сидѣли у часовни, въ лѣсной тиши. Верхушки елей тронуло чуть багрянцемъ, густившимся золотомъ заката.

Въ монастырь пора, чаекъ-то ужъ пропустили... — сказалъ странникъ, — скоро и къ трапезѣ покличка будетъ.

И мы пошли, задумчивые, изъ этого лѣсного царства, гдѣ освящаются дебри часовнями и крестами, гдѣ покоятся останки великихъ духомъ, гдѣ звѣри смотрятъ довѣрчиво, безъ зла и страха.

Источникъ: И. В. Шмелевъ. Старый Валаамъ. — Владимірова. (Ч. С. Р.): Возстановленная историческая типографія пр. Іова Почаевскаго, 1936. — С. 132-146.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.