Церковный календарь
Новости


2017-05-28 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. Слово (4-е) въ недѣлю свв. отцевъ Никейскаго Собора (1894)
2017-05-28 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. Слово (3-е) въ недѣлю свв. отцевъ Никейскаго Собора (1894)
2017-05-28 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. Слово (2-е) въ недѣлю свв. отцевъ Никейскаго Собора (1894)
2017-05-28 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. Слово (1-е) въ недѣлю свв. отцевъ Никейскаго Собора (1894)
2017-05-27 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Рождественское привѣтствіе (1975)
2017-05-27 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Духовный большевизмъ (1975)
2017-05-27 / russportal
И. А. Ильинъ. О признаніи революціи (1925)
2017-05-27 / russportal
И. А. Ильинъ. Отрицателямъ меча (1925)
2017-05-26 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Миръ и непримиримость (1975)
2017-05-26 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Къ 40-лѣтію паденія русскаго народа (1975)
2017-05-26 / russportal
И. А. Ильинъ. Подвигъ патріотическаго единенія (1925)
2017-05-26 / russportal
И. А. Ильинъ. Самообладаніе и самообузданіе (1925)
2017-05-25 / russportal
И. А. Ильинъ. Идея Корнилова (1925)
2017-05-25 / russportal
И. А. Ильинъ. Кто мы? (1925)
2017-05-25 / russportal
Книга «Златоустъ». Слово 75-е, въ недѣлю 7-ю по Пасхѣ, свв. отецъ, иже въ Никеи (1910)
2017-05-25 / russportal
Книга «Златоустъ». Слово 74-е, въ четвертокъ 6-й седмицы, на Вознесеніе Господне (1910)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - воскресенiе, 28 мая 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 20.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)

Иванъ Сергѣевичъ Шмелевъ (1873-1950) выдающійся русскій писатель и публицистъ. Родился 21 сентября 1873 г. въ Москвѣ, въ Замоскворѣчьѣ, въ семьѣ подрядчика, сохранившей традиціи патріархальнаго уклада и православнаго благочестія. Стремленіе къ литературному творчеству пробудилось у Шмелева еще во время обученія въ московской гимназіи. Въ 1898 г. окончилъ юридическій факультетъ Московскаго университета, служилъ помощникомъ присяжнаго повѣреннаго въ Москвѣ, чиновникомъ для особыхъ порученій во Владимірѣ. Въ 1907 г. вышелъ въ отставку, посвятилъ себя литературной дѣятельности. Послѣ того, какъ въ 1920 г. въ Крыму большевиками былъ разстрѣлянъ его сынъ, русскій офицеръ, писатель въ 1922 г. эмигрировалъ. Въ изгнаніи долгое время работалъ въ газетѣ «Русская мысль». Апологія Бѣлаго движенія — одна изъ сквозныхъ тѣмъ зарубежной публицистики Шмелева. Въ Бѣломъ движеніи Шмелевъ видѣлъ жертвенный вызовъ нравственно чистыхъ людей завѣдомо превосходящимъ силамъ безнравственнаго (и даже сатанински одухотвореннаго) противника. Другъ другу противостояли, по его опредѣленію, «горсточка добровольцевъ» и «всемогущее, на человѣческую мѣрку, Зло, овладѣвшее Россіей, всѣми силами и богатствами ея». Отвѣчая на анкету «Русскіе писатели и политическіе дѣятели о 10-лѣтіи Октябрьскаго переворота», Шмелевъ рѣшительно отвергаетъ допустимость устроенія родины (послѣ паденія власти коммунистовъ) на какой-либо смѣси «бѣлыхъ» и совѣтскихъ позицій: «Ни о соціализмѣ, ни о "совѣтчинѣ" не можетъ быть и рѣчи. Когда большевизмъ падетъ, соціализмъ и "совѣтчина" останутся ненавистнѣйшими изъ всѣхъ политическихъ системъ»... Послѣ кончины супруги въ 1936 г. Шмелевъ посѣтилъ Псково-Печерскій монастырь (въ Эстоніи), дважды (въ 1937 и 1938) посѣщалъ обитель прп. Іова Почаевскаго въ Чехословакіи, а послѣ войны планировалъ побывать въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ Джорданвиллѣ (США). Скончался Иванъ Сергѣевичъ 11/24 іюня 1950 г. во время посѣщенія русской обители Покрова Божіей Матери (140 км. отъ Парижа). Былъ похороненъ на парижскомъ кладбищѣ Сенъ-Женевьевъ-де-Буа. Въ маѣ 2001 г. останки Шмелева и его супруги были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. С. Шмелева

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)
СТАРЫЙ ВАЛААМЪ.

(Памяти Ольги Александровны Шмелевой, свѣтлой спутницы жизни).

XII. — Въ скиту Коневскомъ. — Прощанье. — Валаамскій даръ.

Мы ѣдемъ въ Коневскій скитъ, — во имя Божіей Матери Коневскія, верстахъ въ шести отъ монастыря. Къ крыльцу гостинницы поданъ тарантасъ, запряженный сивой лошадкой. За кучера — монашонокъ-карелъ, — «молчальникъ». Онъ всегда возитъ о. игумена и сидитъ на козлахъ по уставу: со страхомъ и трепетомъ. Во всю дорогу онъ не произнесъ ни звука. Лошадка неторопливая, лѣнивая, могла бы и походчѣй идти, но кнутикъ Валааму неизвѣстенъ: «блаженъ иже и скоты милуйя».

Погода сѣренькая, дождливая: унесли лѣто журавли. Ѣдемъ лѣсомъ. Остро пахнетъ грибами, осеннею горьковинкой хвои. Намокшія лапы елей цѣпляютъ насъ за шляпы и осыпаютъ дождемъ. Неуютно теперь въ лѣсахъ. А какъ пойдутъ настояще осенніе дожди да бури, лѣса зашумятъ-завоютъ, повалятъ лѣсные буреломы, — жутко тогда въ лѣсахъ. А отшельники по глухимъ скитамъ будутъ выстаивать ночи /с. 148/ на молитвѣ, а днями колоть дрова и собирать валежникъ. А рыбаки-монахи на своихъ древнихъ ладьяхъ выйдутъ въ бурную Ладогу закидывать свои сѣти-мрежи; на кирпичномъ заводѣ трудники будутъ мять мокрую глину на кирпичи, каменотесы — ломать на горахъ гранитъ; машинистъ-монахъ пойдетъ на качливомъ «Валаамѣ» за многія версты на дальніе острова. Бури, ливни, метели, — все едино: Валаамъ не остановитъ своей работы-служенія «во-имя»: подвижническихъ трудовъ, молитвъ. Къ полунощницѣ — движутся старцы по сугробамъ, лѣсамъ, проливамъ. Свѣтитъ имъ Свѣтъ Христовъ.

Ѣдемъ орѣшникомъ. Осенняя на немъ ржавчина. Подъ колесами жвакаетъ, сочится. Что это тамъ краснѣетъ? А, рябина. Мокрыя кисти виснутъ. Скука и неуютъ. Вонъ болотце: унылая осока, шатаются камыши подъ вѣтромъ. Мокрый монашекъ повстрѣчался, несетъ розовые грибы — рыжики, молоденькіе, промытые. Весело намъ киваетъ, словно и нѣтъ дождя. Опять часовня, плачетъ осенними слезами черный гранитный крестъ. Бѣлки теперь по дупламъ, и лисичка подремываетъ гдѣ-то. Вонъ, надъ полемъ съ гнилымъ сараемъ, тряпками носятся вороны въ вѣтрѣ, — какія-то и у нихъ дѣла. Гремятъ по «лудѣ» колеса тарантаса. Прокатили: мягко, опять по игламъ. Отъ иголъ тянетъ душною скипидарной сыростью. Ну, вотъ, пріѣхали. Поперекъ дороги мокрый пле/с. 149/тень изъ хвороста, — дальше и нѣтъ пути: тупикъ, скитъ.

Монашонокъ молча остановилъ лошадку и остался сидѣть, какъ мумія, — такъ и не обернулся къ намъ. Стало быть, выходить. Отыскиваемъ въ плетнѣ проходикъ. Видимъ съ холма озерки, кусты и церковку. Сѣетъ дождикъ, скучно шуршитъ по листьямъ. Идемъ мимо черныхъ огородовъ, доходимъ до деревянной церковки, — ни души. Воистину — скитъ, пустыня. Церковка заперта. За огородомъ, на холмикѣ, двѣ смежныя избушки. Это кельи пустынниковъ, связанныя сѣнями. Плачутъ въ дождѣ оконца, дымокъ курится и стелется, — дождь надолго. Въ каменистой горкѣ выбита криво лѣсенка. Мы, скользя, поднимаемся къ избушкамъ. Да гдѣ же скитники? Заглядываемъ въ сѣни и видимъ: вотъ они, жители пустыньки. На полу сидятъ трое: сѣденькій, тощій старичокъ въ скуфейкѣ, пріятный такой лицомъ, мертвенно-восковымъ, безкровнымъ; черноватый монахъ, лѣтъ сорока, кряжистый, съ горячими глазами, и юный послушникъ, свѣтлоликій, съ тонкими чертами, въ золотистыхъ локонахъ, какъ пишутъ ангеловъ. Сидятъ молча и старательно чистятъ лукъ, рѣжутъ ботву съ головокъ.

Богъ въ помощь, здравствуйте!

Возгласъ пугаетъ ихъ. Такъ они были заняты работой, — а можетъ быть и мысленной молитвой, — что не слыхали, какъ мы вошли.

/с. 150/ — А, Господи помилуй.. — сказалъ старичокъ-схимникъ, и я понялъ, что это о. Сысой, о которомъ говорилъ намъ странникъ. — Лучокъ вотъ рѣжемъ, Господи помилуй.

Прочіе только поклонились и продолжали рѣзать. Не во-время, видно мы попали. Стоимъ, молчимъ. А они продолжаютъ рѣзать, будто насъ здѣсь и нѣтъ. Наконецъ, схимонахъ говоритъ опять, будто съ самимъ собой:

Лучокъ вотъ рѣжемъ, Господи помилуй.

Я думаю: они разучились говорить, и молчатъ отъ смущенія. Прошу показать намъ церковку и келью о. Дамаскина.

Возьми ключи да покажи имъ... все обскажи про батюшку... — говоритъ старичокъ мальчику въ локонахъ. — А угостить васъ и нечѣмъ... Господи помилуй...

Мальчикъ ведетъ насъ къ церковкѣ, скребетъ огромными сапогами по камнямъ. Церковка небогатая, бревенчатыя тесаныя стѣны, скромный иконостасъ; досчатый, въ сучочкахъ, полъ. Пахнетъ сосной и ладаномъ. Я спрашиваю мальчика, давно ли онъ на Валаамѣ.

Годъ скоро. А здѣсь, въ пустынькѣ, шесть мѣсяцевъ.

Изъ Питера онъ, служилъ въ экспедиціи государственныхъ бумагъ.

Что привело васъ на Валаамъ?

Не знаю... Читалъ про Валаамъ, и понравилось, какъ живутъ тутъ, Богу служатъ.

/с. 151/ — Но вѣдь тутъ трудно, въ такой неуютной обстановкѣ... особенно послѣ Петербурга?

Святые отцы жили... — говоритъ онъ.

Я смотрю на его локоны ангела. Можетъ быть и онъ «отсѣяный»? Такимъ, должно быть, и юный Даміанъ былъ. Есть такіе, особенные, родятся какъ-то, чуждые «сему міру».

Идемъ къ озеркамъ. Соединяетъ ихъ деревянный мостикъ, надъ проточкомъ. Берега заросли осокой.

Говорятъ, много у васъ рыбы?

Уха живая. Ловимъ только на монастырь, а здѣсь рыбку не позволяется и въ великіе праздники вкушать. Ручная у насъ рыба, черпать корзиной можно. Сейчасъ хмуро, а солнышко когда, такъ спинки и синѣютъ, перышками играютъ. У насъ въ обители тамъ рыбу изъ икры разводятъ, заводъ такой есть. И форель разводятъ, и сиговъ, и лосиковъ... Чего-чего только не дѣлаетъ братія у насъ. У насъ, прямо, цѣлое государство, только духовное, конечно. И свѣчной заводъ, и кожи мочимъ, и скипидаръ гонимъ, и переплетная у насъ есть, и лекарственныя травы ростимъ, и сукна валяемъ, и посуду обжигаемъ, скудельный заводикъ есть... и лѣсопильная, и конный заводъ, и граниты шлифуютъ, и мраморъ полируютъ. Господь умудрилъ, и мастера-рабочіе тянутъ къ намъ, съ питерскихъ заводовъ, да и совсюду. Вѣдь разные люди на свѣтѣ... есть и озорники, рабочій-то народъ, а есть и въ рабо/с. 152/чемъ народѣ «зернышко Господне», на слово Божіе идутъ. Вотъ и живемъ, какъ царство.

Мальчикъ удивилъ меня разумной рѣчью.

Вы гдѣ учились?

Городское окончилъ, а потомъ меня папаша къ себѣ въ Экспедицію устроилъ, краски мѣшать-тереть. Я тамъ рисовать сталъ... У насъ тамъ граверы тонкіе, первые граверы во всемъ свѣтѣ.

И жалованье вамъ платили?

Конечно. Я получалъ 24 рубля на мѣсяцъ, подростковое, какъ ученикъ. У насъ тамъ особое жалованье, тамъ люди отборные берутся, вѣрные, отъ отца къ сыну, даже дѣдушки служили. Вѣдь тамъ и деньги заготовляютъ, и надо держать секреты, тамъ все крѣпкіе люди, вѣрные.

И онъ — ушелъ! Значитъ, тоже крѣпкій, «отсѣянный». Юный совсѣмъ, — и такое жалованье, театры, всякіе соблазны, лакомства въ магазинахъ, семья, очевидно, зажиточная... — и ушелъ въ глушь сюда, въ скитъ, въ пустыньку, лучокъ рѣжетъ, гремитъ въ такихъ сапогахъ, — ноги, небось, натерло... — «понравилось, святые отцы жили»!

Вы читаете здѣсь какія-нибудь книги?

А какъ же, отцовъ Церкви... Исаака Сиріянина, Макарія Египетскаго... что «старецъ» укажетъ, о. Сысой. Онъ тоже зна-етъ Писаніе. Простой онъ съ виду и очень смиренный духомъ, а твердый въ искусѣ. Онъ руководитъ /с. 153/ хорошо, толкуетъ мнѣ. Только онъ, конечно, меня жалѣетъ, добрый очень... Строже бы надо, а онъ что же... за искушеніе сто поклончиковъ, а больше и не возвѣститъ.

Къ намъ подходитъ схимонахъ Сысой.

А вотъ здѣсь, — показываетъ онъ на камень у воды, — птицы-гагары гнѣздо вьютъ и птенцовъ выводятъ... и насъ не боятся. Гагара-птица нелюдимая, самая, строгая, любитъ самую даль-крѣпь... глухія, значитъ, мѣста. А вотъ, еще при о. Дамаскинѣ, когда молодой онъ былъ, больше полсотни годовъ все ведутся гагарки-то. И каждый годъ только одна пара прилетаетъ.

И сегодня прилетали?

Нѣтъ, ноньче что-то не воротились, первый годъ такъ. Малоптенцовыя онѣ, больше парочки не выводятъ. И вотъ, первый годъ не прилетѣли, а то всегда. Это ихъ въ міру злой человѣкъ, можетъ, напугалъ... пострѣлилъ, можетъ.

Вы давно здѣсь въ скиту?

Два годика. А то все дозорщикомъ былъ въ Никольскомъ скиту, на островкѣ. До схимы о. Стефаномъ звали.

А это что такое — «дозорщикъ»?.. на Никольскомъ островкѣ служили?

Монастырь берегъ, отъ приходящихъ. Зимой по льду къ намъ бредутъ... ну, и стерегъ, обыскивалъ. Дѣло Божье, нельзя пропускать... искушеніе несутъ намъ, есть такіе озор/с. 154/ники. Грѣхъ протащить хотятъ, запретное. Слабые есть изъ братіи. Ну, я и табачокъ въ озеро, и еще чего, похуже... объ камушекъ. И огорченія бывали... били меня лихіе люди. Потрудился, а вотъ теперь на отдыхѣ — грядки копаю, лучокъ сажаю. Молиться-то? И молюсь, по малости... Господи помилуй. Ну, дай вамъ Богъ получить, за чѣмъ пріѣхали. Проводи ихъ, сынокъ, покажь келейку батюшки Дамаскина... — сказалъ о. Сысой послушнику. — А я ужъ пойду, лучокъ рѣжемъ. Ну, спаси васъ Богъ, Царица Небесная.

Онъ заковылялъ къ своей кельѣ, а мы перешли мостикъ и поднялись на горку, гдѣ подъ дубками, кленами и липками стояла пустая теперь келья игумена Дамаскина.

На стѣнѣ сруба прибитъ четырехъ-аршинный крестъ, работы Дамаскина.

Мы вошли въ келью-клѣть. Эта клѣть, простая изба, разгорожена на четыре клѣтушки. Въ одной онъ работалъ, — а и повернуться негдѣ; въ другой молился, въ третьей переписывалъ священныя книги, въ четвертой почивалъ.

Вотъ его моленная.

Клѣтушка шириной въ аршинъ, длиной въ два. Аналойчикъ, икона, стулъ. Въ крохотное оконце виденъ краешекъ озерка, холмикъ, поросшій лѣсомъ. Здѣсь искушали его бѣсы, устрашали, осенними бурными ночами, въ этой живой могилѣ. А онъ молился. И продолжалось /с. 155/ это семь долгихъ лѣтъ, до главнаго подвига — строительства царства валаамскаго.

А вотъ его постель.

Въ клѣтушкѣ, подъ оконцемъ, досчатый гробъ на полу и въ немъ рогожка.

Мы вышли. Дождь пересталъ. Всюду висѣли на листьяхъ капли, сверкали живыми алмазами на солнцѣ. Выглянуло оно изъ тучи, сіяло въ мелкой волнѣ озерка холоднымъ блескомъ. Кораллами горѣли обвисшія рябины. За озеркомъ, о. Сысой — на огородѣ, копаетъ лукъ.

Прощайте, о. Сысой! — подошелъ я къ нему.

Богъ проститъ, Богъ проститъ... простите насъ грѣшныхъ...

Я пожалъ съ грустнымъ чувствомъ его восковую руку — ручку. Было мнѣ почему-то его жалко, думалось, старенькій, не долго ему пожить осталось. И еще подумалъ: «а ему, можетъ быть, это радостно... вѣдь онъ вѣритъ въ вѣчное, небесное...»

Прощайте... больше ужъ не увидимся... здѣсь... — сказалъ онъ, словно на мои мысли, и посмотрѣлъ мнѣ въ глаза. Было въ его глазахъ что-то... чего онъ не васказлъ словами: «тамъ свидимся»?

Я прошелъ въ сѣни келій. Черноватый монахъ все еще обрѣзалъ лучокъ.

А, уходите... Вы уйдете, а мы останемся. А скажите... слыхалъ я, нѣмцы, будто, войну во/с. 156/евать хотятъ... не слышно? — таинственно спросилъ онъ.

Не слышно.

Ну, а какъ у васъ тамъ, въ Россіи, ничего?

Ничего.

А мнѣ вотъ богомолецъ одинъ сказывалъ... будто у Россіи съ Франціей дружба завязалась... правда?

Правда.

Ну... не ладно это. Французъ, — онъ хитрый. Напрасно Россія съ ними связывается. А что... голодъ, будто, недавно былъ?

Этотъ былъ обыкновенный, до міра жадный, съ живыми, даже горячими главами, — «неотсѣянный»: такъ и останется «въ рѣшетѣ».

На будущее лѣто, можетъ, заглянете, новенькаго чего разскажете. Въ лѣсу живемъ, птица пролетитъ — не скажетъ хоть и много видитъ.

Этотъ не «отсѣется» никогда.

Мы сѣли въ тарантасъ. Недвижный, на сквозь промокшій мальчикъ-карелъ сонно повелъ вожжами. Бойко пошла продрогшая лошадка, посыпало крупнымъ дождемъ съ орѣшника.



Въ сѣняхъ гостинницы стоитъ у дверей о. Антипа съ блюдомъ. Мы кладемъ нещедрую жертву нашу, за щедрое гостепріимство. О. Антипа кланяется въ поясъ.

/с. 157/ — Маловато погостили, маловато... — жалѣя говоритъ онъ, — хорошо себя вели, и привыкъ я къ вамъ, милые. Скажите о насъ доброе словечко тамъ.

Мы обнялись и поцѣловались.

Скажу, батюшка... есть, что сказать. Много видѣлъ я добраго, чего и не ожидалъ увидѣть.

Вотъ и не забывайте насъ, добрыхъ-то. Хоть и отбились мы отъ міра, а все люди... не забывайте насъ, провѣдайте. Сейчасъ вы къ о. игумену, проститесь... да къ угодникамъ прежде сходите поклониться, къ Сергію-Герману, батюшкамъ нашимъ. Они васъ въ пути сохранятъ. А поклажку вашу мы на пристань доставимъ. Ну съ Господомъ.

Мы поклонились Угодникамъ и поднялись въ покои о. игумена — получить по валаамскому обычаю, благословеніе въ путь.

Ну, какъ вамъ у насъ показалось? — спросилъ о. игуменъ.

Я сказалъ — что сердце велѣло мнѣ. Онъ видимо былъ доволенъ.

Далеко намъ до высоты подвижнической... тщимся, сколь можемъ, въ мѣру духовной скудости нашей... — сказалъ онъ просто, благословляя насъ. — Всегда вамъ рады будемъ. Скорбѣть будете — пріѣзжайте помолиться. Молитва — все и богатство наше.

Сходимъ по гранитнымъ ступенькамъ къ пристани. Грустно намъ уѣзжать, — привыкли? /с. 158/ Пароходъ «Петръ» привезъ новыхъ богомольцевъ, на праздникъ Успенія, послѣ завтра; тянутся они въ гору къ гостиницѣ. Говорятъ, что на 28 іюня, день памяти преп. Сергія и Германа, бываетъ до пяти тысячъ богомольцевъ. Всходимъ на палубу. Внизу монахи поютъ «Достойно». О. Николай грустно смотритъ на отъѣзжающихъ. Мнѣ жаль его. Кричу — «прощайте, о. Николай!» Онъ подходитъ нервными быстрыми шагами къ борту, растерянно моргаетъ, силится не заплакать. Голова поникла, руки заложены за спину, — приговоренный будто.

Прощайте... — уныло говоритъ онъ. — Туда, на родину вы... къ своимъ...

Вытираетъ краснымъ платкомъ лицо и задерживаетъ платокъ у глазъ.

Вѣдь четыре года я здѣсь... и никакого распоряженія! Забыли, не даютъ прихода. А какъ же мнѣ безъ прихода-то... семьѣ на шею. Бѣдные мы, безсильные... У кого связи, а у насъ — ничего.

Я съ грустью думаю, что и у меня нѣтъ связей, ничѣмъ не могу помочь. Жаль только.

Истомился... — шепчетъ старикъ, чуть слышно, — чувствую, скоро и совсѣмъ обсижусь тутъ, не будетъ и тянуть туда. Прощайте, голубчики мои.

Впослѣдствіи я узналъ, что опасенія о. Николая оправдались: онъ навсегда остался въ монастырѣ.

/с. 159/ По сходнямъ идетъ монахъ, машетъ намъ чѣмъ-то, завернутымъ въ бѣлую бумагу.

Обители благословеніе на путь вамъ.

Я беру съ поклономъ, развертываю и вижу — хлѣбъ! Чудесный хлѣбъ валаамскій, ржаной, душистый, съ тонкой корочкой, пахнетъ и пряникомъ, и медомъ. Отрѣзокъ длинной ковриги, фунтовъ на пять. Тутъ же мы и ѣдимъ его крестясь на золотые кресты и синіе купола собора. И съ этимъ валаамскимъ хлѣбомъ вкушаемъ въ послѣдній разъ, впитываемъ въ себя, въ сердце кладемъ себѣ благостное, что видѣли и вняли, что освѣтило насъ, первые шаги жизни нашей. Мы ѣдимъ валаамскій хлѣбъ, тѣсно у насъ въ груди. Глаза смотрятъ на все прощально, жадно. Никогда больше не увидимъ? Никогда. Въ грезахъ увидимъ, въ снахъ.

Гудокъ. Прощай, Валаамъ, чудесный, свѣтлый. Мы говоримъ другъ другу, — говоримъ взглядами и понимаемъ: какъ хорошо мы сдѣлали, что выбрали — почему-то — Валаамъ цѣлью поѣздки нашей, перваго въ жизни путешествія. Говоримъ глазами:

Правда, вѣдь хорошо?..

Правда, хорошо.

Второй гудокъ. Матросы закрыли бортъ. Пѣвчіе-монашенки звонкими дискантами зачинаютъ: «Преобразился еси на горѣ-э...» Послушники поддерживаютъ басами. На пароходѣ подхватываютъ тропарь. Катится по Монастыр/с. 160/скому проливу, въ камняхъ отзывается, въ лѣсахъ.

Третій гудокъ. Пароходъ отваливаетъ отъ Валаама. Богомольцы снимаютъ картузы, крестятся на соборъ. За рѣшеткой, на высотѣ, у монастыря одинокія черныя фигуры смотрятъ, — не разобрать: иноки провожаютъ прощальнымъ взглядомъ. Ползетъ за нимъ пѣнистый хвостъ воды, расходится длинными косами, катится къ каменистымъ берегамъ, шлепаетъ бѣлой пѣной. Мимо скита Никольскаго, — Ладога тамъ блеститъ.

Прощай Валаамъ... до будущаго года! — слышатся голоса на палубѣ.

На граничныхъ утесахъ лѣсъ островерхихъ елей. Надъ ними золотится крестикъ скита Всѣхъ Святыхъ.

Вотъ и вольная Ладога играетъ. Проливъ — за нами. Виденъ весь Валаамъ, весь въ солнцѣ, зубья его утесовъ. Гдѣ-то на высотѣ, за соснами — деревянная церковка-игрушка: дальній скитъ, Александра Свирскаго. Снѣжно сіяетъ свѣтило Валаама — великолѣпный соборъ съ великой свѣчою-колокольней. Дремлетъ. Лазоревыя его главы начинаютъ вливаться въ небо, лазоревое тоже. Бѣлѣютъ стѣны въ зеленой каймѣ лѣсовъ. Снѣжная колокольня долго горитъ свѣчой — блистающимъ золотомъ креста. Мерцаетъ. Гаснетъ.

Конецъ.

Источникъ: И. В. Шмелевъ. Старый Валаамъ. — Владимірова. (Ч. С. Р.): Возстановленная историческая типографія пр. Іова Почаевскаго, 1936. — С. 147-160.

Назадъ / Къ оглавленію


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.