Церковный календарь
Новости


2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 2-я (1904)
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 1-я (1904)
2017-12-10 / russportal
Отвѣтъ Зарубежн. Церк. Собора Августѣйшему Главѣ Россійскаго Имп. Дома (1939)
2017-12-10 / russportal
Высочайшее привѣтствіе Августѣйшаго Главы Россійскаго Императ. Дома (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 30-я (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 29-я (1939)
2017-12-10 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. О Соборѣ (1939)
2017-12-10 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежн. Собора 1938 г. Списокъ членовъ Собора (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 28-я (1937)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 27-я (1937)
2017-12-09 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. Наказъ Собору (1939)
2017-12-09 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежн. Собора 1938 г. Правила о составѣ Собора (1939)
2017-12-09 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 26-я (1937)
2017-12-09 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 25-я (1937)
2017-12-09 / russportal
Предсоборная Комиссія Второго Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. (1939)
2017-12-09 / russportal
Докладъ Архіерейскому Сѵноду Блаж. Митр. Антонія (Храповицкаго) (1939)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - понедѣльникъ, 11 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 10.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)

Иванъ Сергѣевичъ Шмелевъ (1873-1950) выдающійся русскій писатель и публицистъ. Родился 21 сентября 1873 г. въ Москвѣ, въ Замоскворѣчьѣ, въ семьѣ подрядчика, сохранившей традиціи патріархальнаго уклада и православнаго благочестія. Стремленіе къ литературному творчеству пробудилось у Шмелева еще во время обученія въ московской гимназіи. Въ 1898 г. окончилъ юридическій факультетъ Московскаго университета, служилъ помощникомъ присяжнаго повѣреннаго въ Москвѣ, чиновникомъ для особыхъ порученій во Владимірѣ. Въ 1907 г. вышелъ въ отставку, посвятилъ себя литературной дѣятельности. Послѣ того, какъ въ 1920 г. въ Крыму большевиками былъ разстрѣлянъ его сынъ, русскій офицеръ, писатель въ 1922 г. эмигрировалъ. Въ изгнаніи долгое время работалъ въ газетѣ «Русская мысль». Апологія Бѣлаго движенія — одна изъ сквозныхъ тѣмъ зарубежной публицистики Шмелева. Въ Бѣломъ движеніи Шмелевъ видѣлъ жертвенный вызовъ нравственно чистыхъ людей завѣдомо превосходящимъ силамъ безнравственнаго (и даже сатанински одухотвореннаго) противника. Другъ другу противостояли, по его опредѣленію, «горсточка добровольцевъ» и «всемогущее, на человѣческую мѣрку, Зло, овладѣвшее Россіей, всѣми силами и богатствами ея». Отвѣчая на анкету «Русскіе писатели и политическіе дѣятели о 10-лѣтіи Октябрьскаго переворота», Шмелевъ рѣшительно отвергаетъ допустимость устроенія родины (послѣ паденія власти коммунистовъ) на какой-либо смѣси «бѣлыхъ» и совѣтскихъ позицій: «Ни о соціализмѣ, ни о "совѣтчинѣ" не можетъ быть и рѣчи. Когда большевизмъ падетъ, соціализмъ и "совѣтчина" останутся ненавистнѣйшими изъ всѣхъ политическихъ системъ»... Послѣ кончины супруги въ 1936 г. Шмелевъ посѣтилъ Псково-Печерскій монастырь (въ Эстоніи), дважды (въ 1937 и 1938) посѣщалъ обитель прп. Іова Почаевскаго въ Чехословакіи, а послѣ войны планировалъ побывать въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ Джорданвиллѣ (США). Скончался Иванъ Сергѣевичъ 11/24 іюня 1950 г. во время посѣщенія русской обители Покрова Божіей Матери (140 км. отъ Парижа). Былъ похороненъ на парижскомъ кладбищѣ Сенъ-Женевьевъ-де-Буа. Въ маѣ 2001 г. останки Шмелева и его супруги были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. С. Шмелева

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)
ЛѢТО ГОСПОДНЕ.
Праздники. — Радости. — Скорби.

(Наталіи Николаевнѣ и Ивану Александровичу Ильинымъ посвящаю. — Авторъ).

II. ПРАЗДНИКИ — РАДОСТИ.

21. ИМЕНИНЫ.
І. Преддверіе.

Осень — самая у насъ именинная пора: на Ивана Богослова — мои, на мученниковъ Сергія и Вакха, 7 октября, — отца; черезъ два дня, мч. Евлампіи, матушка именинница, на Михайловъ день Горкинъ пируетъ именины, а зиму Василь-Василичъ зачинаетъ, — Васильевъ День, — и всякія ужъ пойдутъ, неважныя.

Послѣ Покрова самая осень наступаетъ: дожди студеные, гололедъ. На дворѣ грязь чуть не по колѣно, и ничего съ ней нельзя подѣлать, споконъ вѣку все мелется. Пробовали свозить, а ее все не убываетъ: за день сколько подводъ пройдетъ, каждая, плохо-плохо, а съ полпудика натащитъ, да возчики на сапогахъ наносятъ, ничего съ ней нельзя подѣлать. Отецъ поглядитъ-поглядитъ — и махнетъ рукой. И Горкинъ резонъ приводитъ: «осень безъ грязи не бываетъ... зато душѣ веселѣй, какъ снѣжкомъ покроетъ». А замоститъ — грохоту не оберешься, и дворъ-то не тотъ ужъ будетъ, и съ лужей не сообразишься, камня она не принимаетъ, въ себя сосетъ. Дѣдушка покойный разсердился какъ-то на грязь, — кожаную калошу увязилъ, насилу ее нащупали, — никому не сказалъ, пригналъ камню, и мостовщики пришли, — только-только, Господи благослови, начали выгребать, а прабабушка Устинья отъ обѣдни какъ разъ и пріѣзжаетъ: увидала камень да мужиковъ съ лопатами — съ ломами — «да что вы, говоритъ, дворъ-то уродуете, земельку калѣчите... по/с. 250/бойтесь Бога!» — и прогнала. А дѣдушка маменьку уважалъ, и покорился. И въ самый-то день Ангела ея, какъ разъ послѣ Покрова, корежить стали. А дворъ нашъ больше ста лѣтъ стоялъ, еще до француза, и крапивка, и лапушки къ заборамъ, и жолтики веселили глазъ, а тутъ — подъ камень!

За недѣлю до ммуч. Сергія-Вакха матушка велитъ отобрать десятокъ гусей, которые на Москва-рѣкѣ пасутся, сторожитъ ихъ старикъ гусиный, на иждивеніи. Раньше, еще когда жулики не водились, гуси гуляли безъ дозору, да случилось — пропали и пропали, за сотню штукъ. Пошли провѣдать по осени, — ни крыла. Рыбакъ сказывалъ: «можетъ, дикіе пролетали, ночное дѣло... ваши и взгомошились съ ними — прощай, Москва!» Съ той поры крылья имъ стали подрѣзать.

На именины ужъ всегда къ обѣду гусь съ яблоками, съ красной шинкованной капустой и соленьемъ, такъ ужъ изстари повелось. Именины парадныя, кондитеръ Фирсановъ готовитъ ужинъ, гусь ему что-то непріятенъ: совѣтуетъ индѣекъ, обложить рябчиками-гарниромъ, и соусъ изъ тертыхъ рябчиковъ, всегда такъ у графа Шереметьева. Жарятъ гусей и на людской столъ: пришлаго всякаго народу будетъ. И еще — самое-то главное! — за ужиномъ будетъ «удивленіе», у Абрикосова отецъ закажетъ, гостей дивить. Къ этому всѣ привыкли, знаютъ, что будетъ «удивленіе», а какое — не угадать. Отца называютъ фантазе-ромъ: ужъ всегда что-нибудь надумаетъ.



Сидимъ въ мастерской, надумываемъ, чего поднести хозяину. По случаю именинъ, Василь-Василичъ ужъ воротился изъ деревни, Покровъ справилъ. Сидитъ съ нами. Тутъ и другой Василь-Василичъ, скорнякъ, который всѣ священныя книги прочиталъ, и у него хорошія мысли въ головѣ, и Домна Панферовна, — изъ бань прислали пообдумать, обстоятельная она, умный совѣтъ подастъ. Горкинъ и Ондрейку клик/с. 251/нулъ, который по художеству умѣетъ, святого голубка-то на сѣнь придѣлалъ изъ лучиновъ, когда Царицу Небесную принимали, святили на лѣто дворъ. Ну, и меня позвалъ, только велѣлъ таиться, ни слова никому, папашенька чтобы не узналъ до времени. Скорнякъ икону совѣтовалъ, а икону ужъ подносили. Домна Панферовна про Четьи-Минеи помянула, а Четьи-Минеи отъ прабабушки остались. Василь-Василичъ присовѣтовалъ такую флягу-бутылочку изъ серебра, — часто, молъ, хозяинъ по дѣламъ верхомъ отлучается въ лѣса-рощи, — для дорожки-то хорошо. Горкинъ на-смѣхъ его — «кто-что, а ты все свое... "на дорожку!"» Да отецъ и въ ротъ не беретъ по этой части. Домна Панферовна думала-думала да и бухни: «просфору серебреную, у Хлѣбникова видала, архіерею заказана». Архіерею — другое дѣло. Горкинъ лобъ потиралъ, а не могъ ничего придумать. И я не могъ. Придумалъ — золотое бы порт-монэ, а сказать побоялся, стыдно. Ондрейка тутъ всѣхъ и подивилъ:

А я, говоритъ, знаю, чего надо... вся улица подивится, какъ понесемъ, всѣ хозяева позавиствуютъ, какая слава!

Надо, говоритъ, огромадный крендель заказать, чтобы невидано никогда такого, и понесемъ всѣ на головахъ, на щитѣ, парадно. Уголькомъ на бѣлой стѣнкѣ и выписалъ огромадный крендель, и съ миндалями. Всѣ и возвеселились, какъ хорошо придумалъ-то. Василь-Василичъ аршинчикомъ прикинулъ: подъ два пуда, пожалуй, говоритъ, будетъ. А онъ горячій, весь такъ и возгорѣлся: самъ поѣдетъ къ Филиппову, на Пятницкую, старикъ-то Филипповъ всегда ходитъ въ наши бани, уважительно его парятъ баньщики, не откажетъ, для славы сдѣлаетъ... — хоть и печь, можетъ, разобрать придется, а то и не влѣзетъ крендель, такихъ никогда еще не выпекали. Горкинъ такъ и рѣшилъ, чтобы крендель, будто хлѣбъ-соль подносимъ. И чтобы ни словечка никому: вотъ папашенькѣ по душѣ-то будетъ, диковинки онъ /с. 252/ любитъ, и гости подивятся, какое уваженіе ему, и слава такая на виду, всѣмъ въ примѣръ.

Такъ и порѣшили — крендель. Только Домна Панферовна что-то недовольна стала, не по ее все вышло. Ну, она все-таки женщина почтенная, богомольная, Горкинъ ея совѣта попросилъ, можетъ придумаетъ чего для кренделя. Обошлась она, придумала: сахаромъ полить — написать на кренделѣ: «на День Ангела — хозяину благому», и еще имя-отчество и фамилію прописать. А это скорнякъ придумалъ — «благому»-то, священнымъ словомъ украсить крендель, для торжества: священное торжество-то, ангельское. И всѣ веселые стали, какъ хорошо придумали. Никогда невидано — по улицѣ понесутъ, въ даръ! Всѣ лавочники и хозяева поглядятъ, какъ людей-то хорошихъ уважаютъ. И еще обдумали — на чемъ нести: сдѣлать такой щитъ бѣлый, липовый, съ рѣзьбой, будто карнизикъ кругомъ его, а Горкинъ самъ выложитъ весь щитъ филенкой тонкой, вощеной, подъ тонкій самый паркетъ, — самое тонкое мастерство, два дня работы ему будетъ. А нести тотъ щитъ на непокрытыхъ головахъ, шестерымъ молодцамъ изъ бань, все ровникамъ, а въ переднюю пару Василь-Василича поставить съ правой руки, а за старшого, на переду, Горкинъ заступитъ, какъ голова всего дѣла, а росточку онъ небольшого, такъ ему подъ щитъ тотъ подпорочку-держалку, на мысокъ щита чтобы укрѣпить, — поддерживать будетъ за подставочку. И всѣ въ новыхъ поддевкахъ чтобы, а бабы-банщицы ленты чтобы къ щиту подвѣсили, это ужъ женскій глазъ тутъ необходимъ, — Домна Панферовна присовѣтовала, потому что тутъ радостное дѣло, для глаза и пріятно.

Василь-Василичъ тутъ же и покатилъ къ Филиппову, сговориться. А насчетъ печника, чтобы не сумлѣвался Филипповъ, пришлемъ своего, первѣйшаго, и всѣ расходы, въ случаѣ печь разбирать придется, наши. Понятно, не откажешь, въ наши бани, въ тридцатку всегда ѣздитъ старикъ Филипповъ, парятъ его пріятно и съ уваженіемъ, — всѣ, молъ, кла/с. 253/няются вашей милости, помогите такому дѣлу. А слава-то ему какая! Чей такой крендель? — скажутъ. Извѣстно, чей... филипповскій-знаменитый. По всей Москвѣ банные гости разнесутъ.

Скоро воротился, веселый, руки потираетъ, — готово дѣло. Старикъ, говоритъ, за выдумку похвалилъ, тутъ же и занялся: главнаго сладкаго выпекалу вызвалъ, по кренделямъ, печь смотрѣли, — какъ разъ пролѣзетъ. Но только дубовой стружки велѣлъ доставить и возъ лучины березовой, сухой-разсухой, какъ порохъ, для подрумянки чтобы, какъ пропекутъ. Дѣло это, кто понимаетъ, трудное: Государю разъ крендель выпекали, чуть поменьше только, — «поставщика-то Двора Его Величества» охватилъ Филипповъ! — такъ три раза все портили, пока не вышелъ. Даже пошутилъ старикъ: «надо, чтобы былъ кре-ндель, а не сбре-ндель!» А слакдкій выпекала такой у него, что и по всему свѣту не найти. Только вотъ запиваетъ, да за нимъ теперь приглядятъ. А ужъ послѣ, какъ докажетъ себя, Василь-Василичъ ублаготворитъ и самъ съ нимъ ублаготворится, — Горкинъ такъ посмѣялся. И Василь-Василичъ крѣпкій зарокъ далъ: до кренделя — въ ротъ ни капли.



Горкинъ съ утра куда-то подѣвался. Говорятъ, на дрожкахъ съ Ондрейкой въ Мазилово укатилъ. А мнѣ и не сказался. А я почуялъ: ужъ не соловьиную ли клѣтку покупать у мужиковъ, клѣтки тамъ дѣлаютъ, въ Мазиловѣ. А онъ надумывалъ соловья отцу подарить, а меня и не прихватилъ птицъ смотрѣть. А все обѣщался мнѣ: тамъ всякія птицы собраны, ловятъ тамъ птицъ мазиловцы. Поплакалъ я въ мастерской, и погода такая, гулять нельзя, дождь съ крупой. Пріехалъ онъ, я съ нимъ ни слова не говорю. Смотрю — онъ клѣтку привезъ, съ кумполомъ, въ шишечкахъ костяныхъ-рѣзныхъ. Онъ увидѣлъ, что надулся я на него, сталъ прощенья у меня просить: куда жъ въ непогодь такую, два-разъ съ дрожекъ /с. 254/ падали они съ Ондрейкой, да и волки кругомъ, медвѣди... — насилу отбились отъ волковъ. А мнѣ еще горше отъ того, — и я бы отъ волковъ отбился, а теперь когда-то я ихъ увижу! Ну, онъ утѣшилъ: сейчасъ поѣдемъ за соловьемъ къ Солодовкину, мазиловскіе совсѣмъ плохи. И поѣхали на Зацѣпу съ нимъ.

А ужъ совсѣмъ стемнѣло, спать собирались соловьи. А Солодовкинъ заставилъ пѣть: органчики заиграли, такія машинки на соловьевъ, «дразнилки». Заслушались мы, прямо! Выбралъ намъ соловья:

Не соловей, а... «Хвалите имя Господне!» — такъ и сказалъ намъ, трогательно, до слезъ.

Ради Горкина только уступилъ, а то такому соловью и цѣны нѣтъ. Не больше чтобы чернаго таракана на недѣлю скармливать, а то зажирѣть можетъ.

Повезли мы соловья, веселые. Горкинъ и говоритъ:

Вотъ радъ-то будетъ папашенька! Ну, и святой любитель Солодовка, каменный домъ прожилъ на соловьяхъ, по всей Расеи гоняется за ними, чуть гдѣ прознаетъ.



Въ мастерской только и разговору, что про крендель. Василь-Василичъ отъ Филиппова не выходитъ, мастеровъ подчуетъ, чтобы разстарались. Ужъ присылали мальчишку съ Пятницкой при запискѣ, — «проситъ, молъ, хозяинъ придержать вашего приказчика, всѣхъ мастеровъ смутилъ, товаръ портятъ, а главнаго выпекалу-сладкаго по трактирамъ замоталъ...» Горкинъ свои мѣры принялъ, а Василь-Василичъ одно и одно: «за кренделемъ наблюдаю!... и такой будетъ кре-ндель, — всѣмъ кренделямъ крендель!»

А у самого косой глазъ страшнѣй страшнаго, вихри торчками, а языкъ совсѣмъ закренделился, слова портитъ. Прибѣжитъ, ударитъ въ грудь кулакомъ — и пойдетъ:

/с. 255/ — Михалъ Панкратычъ... слава тебѣ, премудрому! Додержусь, покелича кренделя не справимъ, въ хозяйскія руки не сдадимъ... ни маковой росинки, ни-ни!...

Кровь такая, горячая, — всегда душу свою готовъ на хорошее дѣло положить. Ну, чисто робенокъ малый... — Горкинъ говоритъ, — только слабость за нимъ такая.

Наканунѣ именинъ пришелъ хорошими ногами, и косой глазъ спокойный. Покрестился на каморочку, гдѣ у Горкина лампадки свѣтили, и говоритъ шепоткомъ, какъ на-духу:

Зачинаютъ, Панкратычъ... Господи баслови. Взогнали тѣ-сто...! — пузырится, квашня больше ушата, только бы безъ закальцу вышло!..

И опять покрестился.

А ужъ и поздравители стали притекать, все бѣднота-простота, какіе у насъ работали, а теперь «мѣсячное» имъ идетъ. Это отецъ имъ даетъ, только ни одна душа не знаетъ, мы только съ Горкинымъ. Это Христосъ такъ велѣлъ, чтобы правая рука не знала, чего даетъ. Человѣкъ двадцать ужъ набралось, слушаютъ Клавнюшу Квасникова, моего четыре... четверо-юроднаго братца, который божественнымъ дѣломъ занимается: всѣхъ-то благочинныхъ знаетъ-навѣщиваетъ, протодіаконовъ и даже архіереевъ, и всѣ хоругви, а ужъ о мощахъ и говорить нечего. Разсказываетъ, что каждый день у него праздникъ, на каждый день празднуютъ гдѣ-нибудь въ приходѣ, и всѣ именины знаетъ. Его у насъ такъ «именинникомъ» и кличутъ, и еще «крестнымъ ходомъ» дядя Егоръ прозвалъ. Какъ птица небесная, и вездѣ ему кормъ хорошій, на всѣ именины попадаетъ. У митрополита Іоанникія протиснулся на кухню, повару просфору поднесъ, вчера, на именины, — Святителей вчера праздновали въ Кремлѣ, — Петра, Алексѣя, Іоны и Филиппа, а поваръ, какъ разъ, — Филиппъ. Такъ ему наложили въ сумку осетрины заливной, и миндальнаго киселика въ коробкѣ, и пироговъ всякихъ, и лещика жаренаго съ грибками, съ кашкой, /с. 256/ съ налимьимъ плесомъ. А самъ-то онъ не вкушаетъ, а все по-бѣднымъ убогимъ носитъ, и такъ ежедень. И книжечку-тетрадку показалъ, — всѣ у него тамъ приходы вписаны, кого именины будутъ. А тутъ сидѣла Полугариха изъ бань, которая въ Ирусалимѣ была. И говоритъ:

Ты и худящій такой съ того, что по аменинамъ ходишь, и носъ, какъ у детела, во всѣ горшки заглядываешь на кухняхъ!

А Клавнюша смиренный, только и сказалъ:

Носъ у меня такой, что я простъ, всѣ меня за носъ водятъ.

Значитъ, всѣмъ покоряется. И у него деньги выманиваютъ, что благочинные даютъ ему. И что же еще сказалъ!..

Остерегайтесь барина, который въ красномъ картузѣ, къ вамъ заходитъ... просфорокъ отъ него не принимайте!

И что же оказывается..! — Горкинъ даже перепугался и сталъ креститься. А это про барина Энтальцева. Зашелъ баринъ поздравить о. Копьева... именинникъ онъ былъ, благочинный нашего «сорока», отъ Спаса-въ-Наливкахъ... и поднесъ ему просфору за гривенникъ, — отъ Трифона-мученика, сказалъ. Клавнюша-то не сказалъ о. благочинному, а онъ барина засталъ у заборчика въ переулкѣ: ножичкомъ перочиннымъ... просфорку... самъ вынима-етъ!.. «Не сказывай никому», — баринъ-то попросилъ, — «къ обѣднѣ я опоздалъ, просфору только у просвирни захватилъ, а безъ вынутія-то неловко какъ-то... ну, я за него самъ и помолился, и частицу вынулъ съ молитвой, это все равно, только бы вѣра была». А благочинный и не замѣтилъ, чисто очень вынута частица, и дырочекъ наколокъ въ головкѣ, будто «богородичная» вышла.

И стали мы съ Клавнюшей считать, сколько завтра намъ кондитерскихъ пироговъ и куличей нанесутъ. Въ прошедчемъ году было шестьдесятъ семь пироговъ и двадцать три кулича, — вписано у него въ тетрадку. Ему тогда четыре пирога дали — бѣд/с. 257/нымъ кусками раздавать. Завтра съ утра понесутъ, отъ родныхъ, знакомыхъ, подрядчиковъ, поставщиковъ, арендаторовъ, прихожанъ, — отецъ староста церковный у Казанской, — изъ уваженія ему и посылаютъ. А всякихъ просвирокъ и не сосчитать. Въ передней плотники поставили полки — пироги ставить, для показу. И чуланы очистили для сливочныхъ и шоколатныхъ пироговъ-тортовъ, самыхъ дорогихъ, отъ Эйнема, Сіу и Абрикосова, — чтобы похолоднѣй держать. Всѣмъ будемъ раздавать, а то некуда и дѣвать. Ну, миндальные-марципанные побережемъ, постные они, не прокисаютъ. Антипушка цѣлый пирогъ получитъ. А Горкинъ больше куличики уважаетъ, ему отецъ всегда самый хорошій куличъ даетъ, весь миндалемъ засыпанный, — въ сухари.

Пріѣхалъ Фирсановъ съ поварами и посудой, поварской духъ привезъ. Гараньку изъ Митріева трактира вызвалъ — дѣлать рѣдкостный соусъ изъ тертыхъ рябчиковъ, какъ у Графа Шереметьева. И дерзкій онъ, и съ поварами дерется, и рябиновки двѣ бутылки требуетъ, да другого такого не найти. Говорятъ, забралъ припасы съ рябиновкой, на погребицѣ орудуетъ, чтобы секретъ его не подглядѣли. На кухнѣ дымъ коромысломъ, навезли повара всякаго духовитаго припасу, невиданнаго осетра на заливное, — осетровый хвостище съ полка по мостовой трепался — всю ночь будутъ орудовать-стучать ножами, Марьюшку выжили изъ кухни. Она и свои иконки унесла, а то халдеи эти Святыхъ табачищемъ своимъ задушатъ, послѣ нихъ святить надо.

Пора спать идти, да сейчасъ Василь-Василичъ отъ Филиппова прибѣжитъ, — что-то про крендель скажетъ? Ужъ и бѣжитъ, веселый, руками машетъ.

Выпекли знатно, Михалъ Панкратычъ..! до утра остывать будетъ. При мнѣ изъ печи вынали, самъ Филипповъ остерегалъ-слѣдилъ. Ну, и крендель.. Ну, ды-шитъ, чисто живой!.. А пекли-то... на соломкѣ его пекли да заборчикомъ обставляли, чтобы не расплывался. Слѣдили за соломкой стро-го... время не упустить бы, какъ въ печь становить... не /с. 258/ горитъ соломка — становь. Три часа пекли, выпекала дрожью-дрожалъ, и не подходи лучше, убьетъ! Какъ вынать, всунулъ онъ въ него, въ крендель-то, во-какую спицу... — ни крошинки-мазинки на спицѣ нѣтъ, въ самый-то разъ. Ну, ужъ и красота румяная!.. — «Никогда, говоритъ, такъ не задавался, это ужъ ваше счастье». Велѣлъ завтра поутру забирать, раньше не выпустятъ.

Отецъ и не ожидаетъ, какое ему торжество-празднованіе завтра будетъ. Горкинъ щитъ двѣ ночи мастерилъ, въ-украдку. Ондрейка тонкую рѣзьбу вывелъ, какъ кружево. Увезли щитъ-подносъ въ бани, когда стемнѣло. Завтра, ранымъ-рано по-утру, послѣ ранней обѣдни, всѣ выборные пойдутъ къ Филиппову. Погода бы только задалась, кренделя не попортила... — ну, въ случаѣ дождя, прикроемъ. Понесутъ на головахъ, по Пятницкой, по Ордынкѣ, по Житной, а на Калужскомъ рынкѣ завернутъ къ Казанской, батюшка выйдетъ — благословить молитвой и покропить. Всѣ лавочники выбѣгутъ, — чего такое несутъ, кому? А вотъ, скажутъ, — «хозяину благому», на именины крендель! И позавиствуютъ. А вотъ заслужи, скажутъ, какъ нашъ хозяинъ, и тебѣ, можетъ, поднесутъ... это отъ души даръ такой придуманъ, никого силой не заставишь на такое.

Только бы дождя не было! А то сахарныя слова размокнутъ, и не выйдетъ «хозяину благому», а размазня. Горкинъ погоду знаетъ, говоритъ, — можетъ, и дождичка надуетъ, съ заката вѣтеръ. На такой случай, говоритъ, Ондрейка на липовой досточкѣ буковки вырѣзалъ, подвелъ замазкой и сусальнымъ золотцемъ проложилъ: «съѣдятъ крендель, а досточка те и сохранится».

Три ящика горшановскаго пива-меду для народа привезли, а для гостей много толстыхъ бутылокъ фруктовой воды, въ соломенныхъ колпачкахъ, ланинской-знаменитой, моей любимой, и Горкинъ любитъ, особенно черносмородинную и грушевую. А для протодьякона Примагентова бутылочки-коротышки «редлиховской» — содовой и зельтерской, освѣ/с. 259/жаться. Будетъ и за обѣдомъ, и за параднымъ ужиномъ многолѣтіе возглашать, горло-то нужно чистое. Очень боятся, какъ бы не перепуталъ: у кого-то, сказывали, забыли ему «редлиховской», для прочистки, такъ у него и свернулось съ многолѣтія на...— «во блаженномъ успеніи...» — такая-то непріятность была. Слабость у него еще: въ «трынку» любитъ хлестаться съ богатыми гостями, на большія тысячи рискуетъ даже, — ему и готовятъ освѣженіе. Завтра такое будетъ... — и пѣвчіе пропоютъ-прославятъ, и хожалые музыканты на трубахъ придутъ трубить, только бы шубы не пропали. А то въ прошедчемъ году пришли какіе-то потрубить-поздравить, да двѣ енотовыхъ шубы и «поздравили». И еще будетъ — «удивленіе», подъ конецъ ужина, Горкинъ мнѣ пошепталъ. Всѣ гости подивятся: «сладкій обманъ для всѣхъ». Что за сладкій обманъ?..

А еще бу-детъ... вотъ ужъ бу-детъ!... Такое, голубокъ, будетъ, будто весна пришла.

А это почему... будто весна пришла?

А вотъ, потерпи... узнаешь завтра.

Такъ и не сказалъ. Но что же это такое — «будто весна пришла»? Да что же это такое... почему Ондрейка въ залѣ, гдѣ всегда накрываютъ парадный ужинъ, зимнюю раму выставилъ, а совсѣмъ недавно зимнія рамы вставили и замазали наглухо замазкой? Спрашиваю его, а онъ — «Михайла Панкратычъ такъ приказали, для воздуху». Ну, я, правду сказать, подумалъ, что это для разныхъ барынь, которыя табачнаго курева не любятъ, у нихъ голова разбаливается, и тошно имъ. Дядя Егоръ кручонки куритъ самыя злющія, «сапшалу» какую-то, а Кашинъ, крестный, — вонючѣя сигарки, какъ Фирсановъ. А когда они въ «трынку» продуются, такъ хоть святыхъ выноси, чадъ зеленый. А они сердятся на барынь, кричатъ: «не отъ дыму это, а облопаются на именинахъ, будто сроду не видали пироговъ-индюшекъ, съ того и тошнитъ ихъ, а то и «отъ причины»!» Скандалъ, прямо, барыни на нихъ только вѣерками машутъ.

Послѣ только я понялъ, почему это выставили /с. 260/ — «для воздуху». Такое было... — на всю Москву было разговору! — самое лучшее это было, если кренделя не считать, и еще — «удивленія», такое было... никто и не ожидалъ, что будетъ такая негаданность-нежданность, до слезъ веселыхъ. Помню, я такъ и замеръ, отъ свѣтлаго, радостнаго во мнѣ, — такого... будто весна пришла! И такая тогда тишина настала, такъ всѣ и затаились, будто въ церкви... — муху бы слышно было, какъ пролетитъ. Да мухи-то ужъ всѣ кончились, осень глухая стала.

Источникъ: Ив. Шмелевъ. Лѣто Господне. Праздники — Радости — Скорби. — Парижъ: YMCA-PRESS, 1948. — С. 249-260.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.