Церковный календарь
Новости


2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 2-я (1904)
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 1-я (1904)
2017-12-10 / russportal
Отвѣтъ Зарубежн. Церк. Собора Августѣйшему Главѣ Россійскаго Имп. Дома (1939)
2017-12-10 / russportal
Высочайшее привѣтствіе Августѣйшаго Главы Россійскаго Императ. Дома (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 30-я (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 29-я (1939)
2017-12-10 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. О Соборѣ (1939)
2017-12-10 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежн. Собора 1938 г. Списокъ членовъ Собора (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 28-я (1937)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 27-я (1937)
2017-12-09 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. Наказъ Собору (1939)
2017-12-09 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежн. Собора 1938 г. Правила о составѣ Собора (1939)
2017-12-09 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 26-я (1937)
2017-12-09 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 25-я (1937)
2017-12-09 / russportal
Предсоборная Комиссія Второго Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. (1939)
2017-12-09 / russportal
Докладъ Архіерейскому Сѵноду Блаж. Митр. Антонія (Храповицкаго) (1939)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - понедѣльникъ, 11 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)

Иванъ Сергѣевичъ Шмелевъ (1873-1950) выдающійся русскій писатель и публицистъ. Родился 21 сентября 1873 г. въ Москвѣ, въ Замоскворѣчьѣ, въ семьѣ подрядчика, сохранившей традиціи патріархальнаго уклада и православнаго благочестія. Стремленіе къ литературному творчеству пробудилось у Шмелева еще во время обученія въ московской гимназіи. Въ 1898 г. окончилъ юридическій факультетъ Московскаго университета, служилъ помощникомъ присяжнаго повѣреннаго въ Москвѣ, чиновникомъ для особыхъ порученій во Владимірѣ. Въ 1907 г. вышелъ въ отставку, посвятилъ себя литературной дѣятельности. Послѣ того, какъ въ 1920 г. въ Крыму большевиками былъ разстрѣлянъ его сынъ, русскій офицеръ, писатель въ 1922 г. эмигрировалъ. Въ изгнаніи долгое время работалъ въ газетѣ «Русская мысль». Апологія Бѣлаго движенія — одна изъ сквозныхъ тѣмъ зарубежной публицистики Шмелева. Въ Бѣломъ движеніи Шмелевъ видѣлъ жертвенный вызовъ нравственно чистыхъ людей завѣдомо превосходящимъ силамъ безнравственнаго (и даже сатанински одухотвореннаго) противника. Другъ другу противостояли, по его опредѣленію, «горсточка добровольцевъ» и «всемогущее, на человѣческую мѣрку, Зло, овладѣвшее Россіей, всѣми силами и богатствами ея». Отвѣчая на анкету «Русскіе писатели и политическіе дѣятели о 10-лѣтіи Октябрьскаго переворота», Шмелевъ рѣшительно отвергаетъ допустимость устроенія родины (послѣ паденія власти коммунистовъ) на какой-либо смѣси «бѣлыхъ» и совѣтскихъ позицій: «Ни о соціализмѣ, ни о "совѣтчинѣ" не можетъ быть и рѣчи. Когда большевизмъ падетъ, соціализмъ и "совѣтчина" останутся ненавистнѣйшими изъ всѣхъ политическихъ системъ»... Послѣ кончины супруги въ 1936 г. Шмелевъ посѣтилъ Псково-Печерскій монастырь (въ Эстоніи), дважды (въ 1937 и 1938) посѣщалъ обитель прп. Іова Почаевскаго въ Чехословакіи, а послѣ войны планировалъ побывать въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ Джорданвиллѣ (США). Скончался Иванъ Сергѣевичъ 11/24 іюня 1950 г. во время посѣщенія русской обители Покрова Божіей Матери (140 км. отъ Парижа). Былъ похороненъ на парижскомъ кладбищѣ Сенъ-Женевьевъ-де-Буа. Въ маѣ 2001 г. останки Шмелева и его супруги были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. С. Шмелева

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)
ЛѢТО ГОСПОДНЕ.
Праздники. — Радости. — Скорби.

(Наталіи Николаевнѣ и Ивану Александровичу Ильинымъ посвящаю. — Авторъ).

II. ПРАЗДНИКИ — РАДОСТИ.

22. ИМЕНИНЫ.
ІІ. Празднованіе.

Никакъ не могу заснуть, про именины все думаю: про крендель, про «удивленіе», отъ Абрикосова, и еще что-то особенное будетъ, «будто весна пришла». Въ прошедшемъ году послѣ сладкаго крема вдругъ подали котлеты съ зеленымъ горошкомъ и съ молодымъ картофелемъ-подрумянкой, всѣ такъ и ахнули, даже будто обидно стало: да что это такое, деревенскіе они что ли, — послѣ сладкаго да отбивныя котлеты! А тутъ-то и вышло «удивленіе»: изъ сладкаго марципана сдѣлано, а зеленый горошекъ совсѣмъ живой, — великое мастерство, отъ Абрикосова. А завтра какое будетъ, теперь-то ужъ не обманешь марципаномъ? Я Христом-Богомъ Горкина умолялъ сказать, — не сказалъ. Я ему погрозился даже, — не буду за него молиться, что-нибудь и случится съ нимъ, дѣтская-то молитва доходчива, всѣмъ извѣстно. И то не сказалъ, запечатлился только:

Твоя воля, не молись... можетъ, ногу себѣ сломаю, тебѣ на радость.

Оба мы и поплакали, а не сказалъ: папашенька ему заказалъ сказывать. И еще я все стишки про себя наговаривалъ, Сонечка засавила меня выучить, сказать при гостяхъ папашенькѣ, какъ въ подарокъ. Длинные стишки, про ласточекъ и про осень, на золотистой бумажкѣ, изъ хрестоматіи Паульсона я списалъ. Только бы не сбиться, не запнуться завтра, все у меня выходитъ — «пастурцій въ немъ огненный кустъ», вмѣсто «настурцій», — цвѣты такіе, осенніе. Ахъ, какіе стишки, осень печальная будто на душѣ, Сонечка такъ сказала. И у меня слезы даже набѣ/с. 262/гаютъ, когда досказываю: «И вотъ, ихъ гнѣздо одиноко, — онѣ ужъ въ иной сторонѣ... — Далеко, далеко, далеко...» И повара еще подо мной, на кухнѣ, кастрюлями гремятъ, ножами стучатъ... и такимъ вкуснымъ пахнетъ, пирожками съ ливеромъ, или заливнымъ душистымъ... — животъ даже заболѣлъ, отъ голода, супцу я только куринаго поѣлъ за ужиномъ. А Клавнюша спитъ-храпитъ на горячей лежанкѣ: а подвигъ голодный соблюдаетъ, другой годъ не ужинаетъ, чтобы нечистый духъ черезъ ротъ не вошелъ въ него, — въ ужинъ больше они одолѣваютъ, на сонъ грядущимъ, — странникъ одинъ повѣдалъ. И я ужинать перестать хотѣлъ, а Горкинъ наказалъ мнѣ ротъ крестить, и тогда дорога ему заказана. Ну, все-таки я заснулъ, какъ пѣтушки пропѣли.

Утромъ — солнце, смотрю, горитъ, надъ Барминихинымъ садомъ вышло. Вотъ хорошо-то, крендель-то понесутъ открыто, сахарныя слова не растекутся. Отецъ — слышу его веселый голосъ — уже вернулся, у ранней обѣдни былъ, какъ всегда въ свой именинный день. Поетъ въ столовой любимую мою пѣсенку — «Не уѣзжай, голубчикъ мой, — не покидай поля родныя...» Господи, хорошо-то какъ... сколько будетъ всего сегодня! Въ домѣ все перевернуто: въ передней новыя полочки поставили, для кондитерскихъ пироговъ и куличей; въ столовой «закусочная горка» будетъ, и еще прохладительная — воды, конфеты, фрукты; на обѣдъ и парадный ужинъ накроютъ столы и въ залѣ, и въ гостинной, а въ кабинетѣ и въ матушкиной рабочей комнатѣ будутъ карточные столы.

Хоть и День Ангела, а отецъ самъ засвѣтилъ всѣ лампадки, напѣвая мое любимое — «Кресту-у Тво-е-му-у...» — слышалъ еще впросонкахъ, до пѣсенки. И скворца съ соловьями выкупалъ, какъ всегда, и всѣ клѣтки почистилъ, и корму задалъ нашимъ любимымъ птичкамъ. Осень глухая стала, а канарейки въ столовой такъ вотъ и заливаются, — пожалуй, знаютъ, что именины хозяина. Все можетъ чувствовать Божья тварь, Горкинъ говоритъ.

/с. 263/ Въ новомъ, золотисто-коричневомъ, костюмчикѣ, со шнурочками и золотистыми стеклянными пуговками, я вбѣгаю въ столовую и поздравляю отца со Днемъ Ангела. Онъ вкушаетъ румяную просвирку и запиваетъ сладкой-душистой «теплотцою» — кагорчикомъ съ кипяткомъ: сегодня онъ причащался. Онъ весь душистый, новый какой-то даже: въ голубомъ бархатномъ жилетѣ съ розанами, въ бѣлоснѣжной крахмальной рубашкѣ, безъ пиджака, и опрыскался новымъ флер-д-оранжемъ, — радостно пахнетъ праздничнымъ отъ него. Онъ весело спрашиваетъ меня, что подарю ему. Я подаю ему листочекъ со стишками. Всѣ, даже Сонечка, слушаютъ съ удивленіемъ, какъ я наизусть вычитываю — «Мой садъ съ каждымъ днемъ увядаетъ...» — даже «настурцій» не спуталъ, вмѣсто «пастурцій». А когда я горько вздохнулъ и молитвенно выговорилъ-пропѣлъ, какъ наставляла Сонечка, — «О, если бы крылья и мнѣ!..» — отецъ прихватилъ меня за щечку и сказалъ: «да ты, капитанъ, прямо, артистъ Мочаловъ!» — и подарилъ мнѣ серебреный рубль. И всѣ хвалили, даже фирсановскіе оффиціанты, ставившіе закуски на «горкѣ», сунули мнѣ въ кармашекъ горячій пирожокъ съ ливеромъ.

И вдругъ, закричали съ улицы — «порадное отворяй, несутъ!..» А это крендель несутъ!..

Глядимъ въ окошко, а на улицѣ на-роду!!!.... — столько народу, изъ лавокъ и со дворовъ бѣгутъ, будто икону принимаемъ, а огромный румяный крендель будто плыветъ надъ всѣми. Такой чудесный, невиданный, вкусный-вкусный, издали даже вкусный.

Впереди, Горкинъ деожитъ подставочку; а за нимъ четверо, всѣ ровники: Василь-Василичъ съ Антономъ Кудрявымъ и Ондрейка съ катальщикомъ Сергѣемъ, который самый отчаянный, задомъ умѣетъ съ горъ на конькахъ скатиться. Разноцвѣтныя ленты развѣваются со щита подъ кренделемъ, и кажется, будто крендаль совсѣмъ живой, будто дышитъ румянымъ пузикомъ.

И что такое они придумали, чудачье!.. — /с. 264/ вскрикиваетъ отецъ и бѣжитъ на парадное крыльцо.

Мы глядимъ изъ сѣней въ окошко, какъ крендель вносятъ въ ворота и останавливаются передъ параднымъ. Намъ сверху видно сахарныя слова на подрумянкѣ:

«ХОЗЯИНУ БЛАГОМУ»

А на вощеной дощечкѣ сіяетъ золотцемъ — «...на Дѣнь Ангела».

Отецъ обнимаетъ Горкина, Василь-Василича, всѣхъ... и утираетъ глаза платочкемъ. И Горкинъ, вижу я, утираетъ, и Василь-Василичъ, и мнѣ самому хочется отъ радости заплакать.

Крендель вносятъ по лѣчтницѣ въ большую залу и приставляютъ полого на роялѣ, къ стѣнкѣ. Глядимъ — и не можемъ наглядѣться, — такая-то красота румяная! и по всѣмъ комнатамъ разливается сдобный, сладко-миндальный духъ. Отецъ всплескиваетъ руками и все говоритъ:

Вотъ это дакъ-уважили... ахъ, ребята... уважили!..

Цѣлуется со всѣми молодцами, будто христосуются. Всѣ праздничные, въ новенькихъ синихъ чуйкахъ, въ начищенныхъ сапогахъ, головы умаслены до блеска. Отецъ поталкиваетъ молодцовъ къ закускамъ, а они что-то упираются — стыдятся словно. «Горка» уже уставлена, и такое на ней богатство, всего и не перечесть: глаза разбѣгаются смотрѣть. И всякія колбасы, и сыры разные, и паюсная, и зернистая икра, сардины, кильки, копченыя рыбы всякія, и семга красная, и лососинка розовая, и бѣлорыбица, и королевскія жирныя селедки въ узенькихъ разноцвѣтныхъ «лодочкахъ», посыпанныя лучкомъ зеленымъ, съ пучкомъ петрушечьей зелени во рту; и сигъ аршинный, сливочно-розоватый, съ коричневыми полосками, съ отблесками жирка, и хрящи разварные головизны, мягкіе, будто кисель янтарный, и всякое заливное, съ лимончиками-морковками, въ золотистомъ ледку застывшее; и груда горячихъ пун/с. 265/цовыхъ раковъ, и кулебяки, скоромныя и постныя, — сегодня день постный, пятница, — и всякій, для аппетиту, маринадецъ; и румяные растегайчики съ вязигой, и слоеные пирожки горячіе, и свѣжіе паровые огурчики, и шинкованная капуста, сине-красная, и почки въ мадерѣ, на уголькахъ-конфоркахъ, и всякіе-то грибки въ сметанѣ, — соленые грузди-рыжики... — всего и не перепробовать.

Отцу некогда угощать, все поздравители подходятъ. Онъ поручаетъ молодцовъ Горкину и Василь-Василичу. Старенькій оффиціантъ Зернышковъ накладываетъ молодцамъ на тарелочки того-сего, Василь-Василичъ рюмочки наливаетъ, чокается со всѣми, а себѣ подливаетъ изъ черной бутылки съ перехватцемъ, горькой, Горкину — икемчику, молодцамъ — хлѣбнаго винца, — «очищенной». И старшія баньщицы тутъ, въ павлиньихъ шаляхъ, самыя уважаемыя: Домна Панферовна и Полугариха. Всѣ диву, прямо, даются, — какъ же парадно принимаютъ! — царское, прямо, угощеніе.

Отецъ не уходитъ изъ передней, принимаетъ народъ. Изъ кухни поднимаются по крутой лѣстницѣ рабочіе и служащіе наши, и «всякіе народы», старенькіе, убогіе, подносятъ копѣечныя просвирки-храмики, обернутыя въ чистую бумажку, желаютъ здоровьица и благоденствія. Въ дѣтской накрываютъ оффиціанты столъ съ мисками, для людей попроще. Звонки за звонками въ парадномъ. Пріѣхали важные монахи изъ Донского монастыря: настоятель и казначей, большую просфору привезли, въ писчей, за печатями, бумагѣ, — «заздравную». Имъ подаютъ въ залѣ растегаи и заливную осетрину, наливаютъ въ стаканчики мадерцы, — «для затравки». Отъ Страстного монастыря, отъ Зачатіевского, отъ Вознесенскаго изъ Кремля — матушки-казначейши привезли шитые подзоры подъ иконы, разные коврики, шитыя бисеромъ подушечки. Ихъ угощаетъ матушка кофеемъ и слоеными пирожками съ бѣлужинкой. Прибываютъ и съ Аѳонскаго подворья, — отецъ всегда посылаетъ на Аѳонъ страховые пакеты съ деньгами, — /с. 266/ поютъ величаніе мученику Сергію, закусываютъ и колбаской, и ветчинкой: по ихнему уставу и мясное разрѣшается вкушать; очень лососинку одобряютъ.

Съ ранняго утра несутъ и несутъ кондитерскіе пироги и куличи. Клавнюша съ утра у воротъ считаетъ, сколько чего несутъ. Ужъ насчиталъ восемь куличей, двадцать два кондитерскихъ пирога и кренделекъ. А еще только утро. Сестрицы въ передней развязываютъ ленточки на картонкахъ, смотрятъ, какіе пироги. Говорятъ — кондитерскій калачъ, румяный, изъ безэ, просыпанъ толченымъ миндалемъ и сахарной пудрой, ромовый, отъ Фельша. Есть уже много отъ Эйнема, кремовые съ фисташками; отъ Абрикосова, съ цукатами, миндально-постный, отъ Виноградова съ Мясницкой, весь фруктовый, желэ ананаснымъ залитъ. И еще разные: миндальные, воздушно-бисквитные, съ вареньемъ, съ заливными орѣхами, въ зеленоватомъ кремѣ изъ фисташекъ, куличи и куличики, всѣ въ обливѣ, въ бѣломъ-розовомъ сахарѣ, въ потекахъ. Родные и знакомые, прихожане и арендаторы, подрядчики и «хозяйчики»... — и съ подручными молодцами посылаютъ, несутъ и сами. Отходникъ Пахомовъ, большой богачъ, у которого бочки ночью вывозятъ «золото» за заставу, самъ принесъ большущій филипповскій куличъ, но этотъ куличъ поставили отдѣльно, никто его ѣсть не станетъ, бѣднымъ кусками раздадутъ. Всѣ полки густо уставлены, а пироги все несутъ, несутъ...

Въ лѣтней мастерской кормятъ обѣдомъ нищихъ и убогихъ — студнемъ, похлебкой и бѣлой кашей. Въ зимней, гдѣ живетъ Горкинъ, обѣдаютъ сои и пришлые, работавшіе у насъ раньше, и обѣдъ имъ погуще и посытнѣй: солонинка съ соленымъ огурцомъ, лапша съ гусинымъ потрохомъ, съ пирогами, жареный гусь съ картошкой, яблочный пирогъ, — «царскій обѣдъ», такъ и говорятъ, пива и меду вволю. За хозяина Горкинъ, а Василь-Василича вызвали наверхъ, «для разборки». И что жъ оказывается?..

/с. 267/



Пришли на именины, къ парадному обѣду, о. Викторъ съ протодьякономъ Примагентовымъ. Пропѣли благоденствіе дому сему. О. Викторъ и сообщаетъ, что сугубая вышла непріятность: прислалъ записку о. благочинный нашего сорока, Николай Копьевъ, отъ Спаса-въ-Наливкахъ, по-сосѣдству, почему трезвонили у Казанской, — преосвященнаго, что ли, встрѣчали, или у насъ нонче Пасха? А это кре-нделю былъ трезвонъ! Вышелъ о. Викторъ къ церкви покропить именинную хлѣбъ-соль, а трапезникъ со звонаремъ въ трезвонъ пустили, будто бы о. настоятель благословилъ ради торжества! — такъ имъ Василь-Василичъ загодя еще объявилъ, а сіе ложь и соблазнъ великій.

Вышла сугубая непріятность... а пуще всего, можетъ дойти и до самого высокопреосвященнаго!

А помимо будущаго назиданія и даже кары, запретилъ о. благочинный трапезнику славить по приходу на Рождествѣ.

Василь-Василичъ вошелъ въ залу опасливо, кося глазомъ, будто видитъ самое страшное, и волосы на головѣ у него рыжими вихрми встали, словно его таскали за волосы; и рыжая борода у него измялась, и духъ отъ него — живой-то перегаръ кабацкій. А это онъ ужъ заправился сверхъ мѣры, подчуя съ «горки» молодцовъ.

О. Викторъ приказалъ ему говорить, какъ все было. Василь-Василичъ сталъ каяться, что такъ ему въ голову вступило, «для уваженія торжества». Что ужъ грѣха таить, маленько вчера усдобилъ трапезника и звонаря въ трактирѣ солянкой, маленько, понятно, и погрѣлись... ну, и дернула его нелегкая слукавить: староста, молъ, церковный именинникъ завтра, хорошо бы изъ уваженія трезвонъ дать... и о. настоятель, молъ, никакъ не воспрещаетъ.

Простите, ради Христа, батюшка о. Викторъ... отъ душевности такъ, изъ уваженія торжества... хозяинъ-то хорошъ больно!

О. Викторъ пораспекъ его:

/с. 268/ — И неистовъ же ты, Василій... а сколько много разъ каялся на-духу у меня!

И всѣ мы тутъ ужасно удивились: Василь-Василичъ такъ и рухнулъ въ ноги о. Виктору, головой даже объ полъ стукнулъ, будто прощенья проситъ, какъ на масляницѣ, въ прощеное воскресенье. Протодьяконъ поставилъ его на ноги и расцѣловалъ трижды, сказавъ:

Ну, чистое ты дите, Василичъ!..

И всѣ мы прослезились. И еще сказалъ протодьяконъ:

Да вы поглядите на сей румяный крендель. Тутъ, подъ миндалемъ-то, сердце человеческое горитъ любовью!.. вѣдь это священный крендель!!..

И всѣ мы стали глядѣть на крендель. Всю рояль онъ занялъ, и весь — такая-то красота румяная!

Тутъ о. Викторъ и говоритъ:

А, вѣдь, сущая правда... это не кренделю-мукѣ трезвонъ былъ, а, воистину, — сердцу человеческому. Отъ преизбытка сердца уста глаголятъ, въ Писаніи сказано. А я добавлю: ...«и колокола трезвонятъ, даже и въ неурочный часъ». Такъ и донесу, ежели владыка затребуетъ поясненій о трезвонѣ.

И тутъ — ну, прямо, чудо объявилось. Бѣжитъ Михалъ Панкратычъ и кричитъ истово:

Самъ преосвященный въ каретѣ... ужъ не къ намъ ли?!...

И что же оказалось: къ намъ! Отецъ приглашалъ его на парадный обѣдъ, а просвященный надвое, въ раздумчивости, сказалъ: «Господь приведетъ — попомню».

И вотъ, попомнилъ. Само празднованіе тутъ-то и началось.



Такъ въ сѣняхъ грохнуло, словно тамъ стѣны рухнули, въ залѣ задребезжали стекла, а на парадномъ столѣ зажужжало въ бокальчикахъ, какъ вотъ большая муха когда влетитъ. А это наши пѣвчіе, отъ /с. 269/ Казанской, и о. протодьяконъ архіерея встрѣтили, «исполать» ему вскрикнули. Пѣвчіе шли отца поздравить, а тутъ какъ разъ и архіерей подъѣхалъ. Въ домѣ переполохъ поднялся, народу набилось съ улицы, а Клавнюша сталъ на колѣни на дворѣ и воспѣлъ «встрѣчу архіерейскую». А голосъ у него — будто козелъ оретъ. Архіерей даже вопросилъ, чего это юноша вопитъ... больной, что ли? И тутъ вотъ что еще случилось.

Архіерея подъ-руки повели, всѣ на него глазѣли, а прогорѣлый Энтальцевъ-баринъ, который въ красномъ картузѣ ходитъ, съ «солнышкомъ», и носъ у него сизый, перехватилъ у какого-то парнишки пирогъ отъ Абрикосова, слету перехватилъ — сказалъ: «отъ Бутина-лѣсника, знаю! я самъ имениннику вручу, скажи — кланяются, молъ, и благодарятъ». И гривенникъ тому въ руку сунулъ. Это ужъ потомъ узнали. А парнишка-раззява довѣрился и ушелъ. Баринъ отдалъ пирогъ Василь-Василичу и сказалъ:

Отъ меня, дорогому имениннику. Отъ тетки наслѣдство получилъ, вотъ и шикнулъ. Но только вы меня теперь за главный столъ посадите, какъ почетнаго гостя, а не на задній столъ съ музыкантами, какъ лѣтось, я не простой какой!

Сестры, какъ раскрыли пирогъ, такъ и вскричали:

Какой чудесный! сладкая ваза съ грушами изъ марципана! это въ десять рублей пирогъ!..

И ромомъ отъ пирога, такое благоуханіе по комнатамъ. А это Бутинъ, изъ благодарности, что у него лѣсъ на стройки покупаемъ. Вечеромъ все и разузналось, какъ самъ Бутинъ поздравляетъ пріѣхалъ, и такая непріятность вышла...

Архіерея вводятъ осторожно, подъ локотки. Слабымъ голосомъ вычитываетъ онъ что-то напѣвное передъ иконой «Всѣхъ Праздниковъ», въ бѣлой залѣ. И опять страшно грохнуло, даже въ роялѣ гукнуло, и крендель поползъ-было по зеркальной крышкѣ, да отецъ увидалъ и задержалъ. Архіерей сталъ ухо по/с. 270/тирать, заморщился. Слабенькій онъ былъ, сухонькій, комарикъ словно, ликомъ сѣренькій, как зола. Сказалъ протодьякону — потрясъ головкой:

Ну, и наградилъ тя Господь... не гласъ у тебя, а рыкъ львиный.

Болѣзно улыбнулся, благословилъ и милостиво далъ приложиться къ ручкѣ.

Именинный обѣдъ у насъ всегда только съ близкими родными. А тутъ и монахи чего-то позадержались, пришлось и ихъ пригласить. День выпалъ постный, такъ что духовнымъ лицамъ и постникамъ рыбное подавали, лучше даже скоромнаго. И какъ подали преосвященному бульонъ на живыхъ ершахъ и парочку растегачиковъ стерляжьихъ съ зернистой икоркой свѣжей, «архіерейской», — такую только рыбникъ Колгановъ ѣстъ, — архіерей и вопрошаетъ, откуда такое диво-крендель. Какъ разъ за его спиной крендель былъ, онъ ужъ его примѣтилъ, да и духъ отъ кренделя истекалъ, миндально-сладкій, сдобный такой, пріятный. Отецъ и сказалъ, въ чемъ дѣло. И о. Викторъ указалъ на поучительный смыслъ кренделя сего. Похвалилъ преосвященный благое рвеніе, порадовался, какъ нашъ христолюбивый народъ ласку цѣнитъ. А тутъ тетя Люба, — «стрекотуньей» ее зовутъ, всегда она бухнетъ сперва, а потомъ ужъ подумаетъ, — и ляпни:

Это, преосвященный владыка, не простой крендель, а въ немъ сердце человѣческое, и ему зато трезвонъ былъ!

Такъ и сгорѣли со стыда. Преосвященный, какъ поднялъ растегайчикъ, такъ и остановился, и не вкусилъ: будто благословлялъ насъ растегайчикомъ, очень похоже было. Протодьяконъ махнулъ на тетю Любу, да рукавнымъ воскрыліемъ лиловымъ бутылку портвейнца и зацѣпилъ, и фужерчики на полъ полетѣли. А о. Викторъ такъ перепугался, что и словечка не могъ сказать. А тутъ преосвященный и погрози растегайчикомъ: что-то ему, пожалуй, показалось, — ужъ надъ нимъ не смѣются ли. А смѣялись въ концѣ стола, гдѣ сидѣли скоромники и вку/с. 271/шали куриный бульонъ со слоеными пирожками, а пуще всѣхъ баринъ Энтальцевъ, чуть не давился смѣхомъ: радъ былъ, что посадили-таки съ гостями, изъ уваженія къ пирогу.

Повелѣлъ преосвященный отцу Виктору пояснить, какой-такой кренделю... тре-звонъ былъ, въ какомъ приходѣ? Тотъ укрѣпился духомъ и пояснилъ. И что же вышло! Преосвященный весь такъ ликомъ и просвѣтлѣлъ, будто блаженный сдѣлался. Ручки сложилъ ладошками, съ растегайчикомъ, и молвилъ такъ:

Сколь же предивно сіе, хотя и въ нарушеніе благочинія. По движенію сердца содѣяно нарушеніе сіе. Покажите мнѣ грѣшника.

И долго взиралъ на крендель. И всѣ взирали, въ молчаніи. Только Энтальцевъ крякнулъ послѣ очищенной и спросилъ:

А какъ же, ваше преосвященство, попускаютъ недозволительное? На сладости выпечено — «Благому», а сказано — что?! — «никто же благъ, токмо единъ...»?..

И не досказалъ, про Бога. Строго взглянулъ на него преосвященный и ручкой съ растегайчикомъ погрозилъ. И тутъ привели Василь-Василича, въ неподобномъ видѣ, съ перепугу. Горкинъ подъ-руку его велъ-волочилъ. Рыжіе вихры Василь-Василича пали на глаза, борода смялась набокъ, розовая рубаха вылѣзла изъ-подъ жилетки. А это съ радости онъ умастился такъ, что о. Викторъ съ него не взыскалъ, а даже благословилъ за сердца его горячность. Поглядѣлъ на него преосвященный, головкой такъ покивалъ и говоритъ:

Это онъ что же... въ себѣ или не въ себѣ?

И поулыбался грустно, отъ сокрушенія.

Горкинъ поклонился низко-низко и молитвенно такъ сказалъ:

Разогрѣлся малость, ваше преосвященство... отъ торжества.

А преосвященный вдругъ и призналъ Василь-Василича:

/с. 272/ — А-а... помню-помню его... силачъ-хоругвеносецъ! Да воздастся ему по рвенію его.

И допустилъ подвести подъ благословеніе.

Подвели его, а онъ въ ножки преосвященному палъ, головой объ полъ стукнулся. И благословилъ его истово преосвященный. И тутъ такое случилось... даже и не сказать.

Тихо стало, когда владыка благословлялъ, и всѣ услыхали тоненькій голосокъ, будто дите заплакало, или вотъ когда лапку собачкѣ отдавили: пи-и-и-и.... Это Василь-Василичъ заплакалъ такъ. Повели его отдыхать, а преосвященный и говоритъ, будто про себя:

И въ этомъ — все.

И сталъ растегайчикъ вкушать. Никто сихъ словъ преосвященнаго не понялъ тогда: одинъ только протодьяконъ понялъ ихъ сокровенный смыслъ — Горкинъ мнѣ послѣ сказывалъ. Размахнулся воскрыліемъ рукавнымъ, чуть владыку не зацѣпилъ, и испусилъ рыканіемъ:

Ваше преосвященство, досточтимый владыка... отъ мудрости слово онѣмѣло!..

Никто не понялъ. Разобрали ужъ послѣ все. Горкинъ мнѣ разсказалъ, и я понялъ. Ну, тогда-то не все, пожалуй, понялъ, а вотъ теперь... Теперь я знаю: въ этомъ жалобномъ, въ этомъ дѣтскомъ плачѣ Василь-Василича, медвѣдя видомъ, было: и сознаніе слабости грѣховной, и сокрушеніе, и радостное умиленіе, и дѣтскость души его, таившейся за рыжими вихрами, за вспухшими глазами. Все это понялъ мудрый владыка: не осудилъ, а благословилъ. Я понимаю теперь: тогда, въ пискѣ-стонѣ Василь-Василича, въ благословеніи, въ мудромъ владычнемъ словѣ — «и въ этомъ — все!» — самое-то торжество и было.



И во всемъ было празднованіе и торжество, хотя и меньшее. И въ парадномъ обѣдѣ, и въ томъ, /с. 273/ какъ владыка глазъ не могъ отвести отъ кренделя, живого! — такъ всѣ и говорили, что крендель въ живомъ румянцѣ, будто онъ радуется и дышитъ — и въ особенно ласковомъ обхожденіи отца съ гостями. Такого параднаго обѣда еще никто не помнилъ: сколько гостей наѣхало! Пріѣхали самые почтеные, которые рѣдко навѣщали: Соповы, богачи Чижовы-старовѣры, Варенцовы, Савиновы, Кандырины... и еще, какіе всегда бывали: Коробовы, Болховитиновы, Квасниковы, Каптелины-свѣщники, Крестовниковы-мыльники, Ѳедоровы-бронзовщики — Пушкину ногу отливали на памятникъ... и много-много. И обѣдъ былъ не хуже параднаго ужина, — называли тогда «вечерній столъ».

Ужъ начто владыка великій постникъ, — въ посты лишь соленые огурцы, грузди да горошекъ только сухой вкушаетъ, а и онъ «зачревоугодничалъ», — такъ и пошутилъ самъ. На постное отдѣленіе стола, покоемъ, — «П» — во всю залу раздвинули столы оффиціанты, — подавали восемь отмѣнныхъ перемѣнъ: бульонъ на живомъ ершѣ, со стерляжьими растегаями, стерлядь паровую — «владычную», крокеточки рыбныя съ икрой зернистой, уху налимью, три кулебяки «на четыре угла», — и со свѣжими бѣлыми грибами, и съ вязигой въ икрѣ судачьей, — и изъ лососи «тѣлесное», и волованъ-огратэнъ, съ рисовымъ соусомъ и съ икорнымъ впекомъ; и заливное изъ осетрины, и воздушныя котлетки изъ бѣлужины высшаго отбора, съ подливкой изъ грибковъ съ каперсами-оливками, подъ лимончикомъ; и паровые сиги съ гарниромъ изъ рачьихъ шеекъ; и орѣховый тортъ, и миндальный кремъ, облитый духовитымъ ромомъ, и ананасный ма-се-ду-ванъ какой-то, въ вишняхъ и золотистыхъ персикахъ. Владыка дважды крема принять изволилъ, а въ ананасный маседуанъ благословилъ и мадерцы влить.

И скоромникамъ тоже богато подавали. Кулебяки, крокеточки, пирожки; два горячихъ — супъ съ потрохомъ гусинымъ и разсольникъ; рябчики залив/с. 274/ные, отборная ветчина «Арсентьича», съ Сундучнаго Ряда, слава на всю Москву, въ зеленомъ ростовскомъ горошкѣ-молочкѣ; жареный гусь подъ яблочками, съ шинкованной капустой красной, съ румянымъ пустотѣлымъ картофельцемъ — «пушкинскимъ», курячьи, «пожарскія» — котлеты на косточкахъ въ ажурѣ; ананасная, «гурьевская», каша, въ сливочныхъ пеночкахъ и орѣхово-фруктовой сдобѣ, пломбиръ въ шампанскомъ. Просили скоромники и рыбнаго повкуснѣй, а протодьяконъ, примѣтили, воскрыліемъ укрывшись, и пожарскихъ котлетокъ съѣлъ, и два куска кулебяки ливерной.

Передъ маседуваномъ, вызвали пѣвчихъ, которые пировали въ дѣтской, «на заднемъ столѣ съ музыкантами». А ужъ они сомлѣли: баса Ломшакова самъ Фирсановъ поддерживалъ подъ плечи. И сомлѣли, а себя помнили, — доказали. О. протодьяконъ разгорѣлся превыше мѣры, но такъ показалъ себя, что въ передней шуба упала съ вѣшалки, а владыка ушки себѣ прикрыть изволилъ. Такое многолѣтіе ему протодьяконъ возгласилъ, — никто и не помнилъ такого духотрясенія. Какъ довелъ до... «...мно-гая лѣт-та-а-а-а...» — пріостановился, выкатилъ кровью налитые глаза, страшные-страшные... хлебнулъ воздуху, словно ковшомъ черпнулъ, выпятилъ грудь, горой-животомъ надулся... — всѣ такъ и замерли, будто и страхъ, и радость, что-то вотъ-вотъ случится... а офиціантъ старичокъ ложечки уронилъ съ подноса. И такъ-то ахнулъ... такъ во всѣ легкія-нелегкія запустилъ... — грохотъ, и звонъ и дребезгъ. Всѣ глядѣли потомъ стекло въ окошкѣ, напротивъ какъ разъ протодьяконова духа, — лопнуло, говорятъ, отъ воздушнаго сотрясенія, «отъ утробы». И опять многолѣтіе возгласилъ — «дому сему» и «домовладыкѣ, его же тезоименитство нынѣ здѣ празднуемъ»... со чады и домочадцы... — чуть ли еще не оглушительнѣе; говорили — «и ка-акъ у него не лопнетъ..?!» — вскрикнула тетя Люба, шикнули на нее. Я видѣлъ, какъ дрожали хрусталики на канделябрахъ, какъ фужерчики на столѣ тряслись и звякали другъ о /с. 275/ дружку... — и все потонуло-рухнуло въ бѣшеномъ взрывѣ пѣвчихъ. Сказывали, что на Калужскомъ рынкѣ, дворовъ за двадцать отъ насъ, слышали у басейной башни, какъ катилось послѣднее — «лѣт-та-а-а-а...» — протодьякона. Что говорить, слава на всю Москву, и до Петербурга даже: не разъ оптовики съ Калашниковской и богатеи съ Апраксина Рынка вызывали депешами — «возгласить». Кончилъ — и отвалился на пододвинутое Фирсановымъ большое кресло, — отдыхивалъ, отпиваясь «редлиховской» съ ледкомъ.

И такъ, послѣ этой бури, упокоительно-ласково, прошелестѣло слабенькое-владычнее — «миръ ти». И радовались всѣ, зная, какъ сманивалъ «казанскую нашу славу» Городъ, сулилъ золотыя горы: не покинулъ отецъ протодьяконъ Примагентовъ широкаго, теплаго Замоскварѣчья.

Пятый часъ шелъ, когда владыку, послѣ чаю съ лимончикомъ, проводили до кареты, и пять лучшихъ кондитерскихъ пироговъ вставили подъ сидѣнье — «для челяди дома владычняго». Благословилъ онъ всѣхъ насъ — мы съ отцомъ подсаживали его подъ локотокъ, — слабо такъ улыбнулся и глазки завелъ — откинулся: такъ усталъ. А потомъ уложили о. протодьякона въ кабинетѣ на диванѣ, — подремать до вечернаго пріѣзда, до азартнаго боя-«трынки», которая зовется «подкаретной».



Гости все наѣзжаютъ, наѣзжаютъ. Пироги-куличи несутъ и несутъ все гуще. Клавнюша все у воротъ считаетъ; тамъ и закусывалъ, какъ бы не пропустить, а просчитался. Сестры насчитали девяносто три пирога, восемнадцать большихъ куличей и одиннадцать полуторарублевыхъ кренделей, а у него больше десятка нехватало: когда владыку встрѣчалъ-вопилъ, тутъ, пожалуй, и просчитался.

Стемнѣло. И дождь, говорятъ, пошелъ. Пріѣхалъ лѣсникъ Бутинъ, и говоритъ отцу:

/с. 276/ — Ну, какъ, именинникъ дорогой, угодилъ ли пирожкомъ, заказанным особливо?

А отецъ и не знаетъ, какой пирожокъ отъ Бутина. Помялся Бутинъ: настаивать неловко, будто вотъ говоришь: «какъ же это вы пирожка-то моего не уважили?» Отецъ сейчасъ же велѣлъ дознать, какой отъ Бутина принесли пирогъ. Всѣ пироги преглядѣли, всѣ картонки, — нашли: въ самомъ высокомъ пирогѣ, въ самомъ по виду вкусномъ и дорогомъ, от Абрикосова С-ья, «по лично-особому заказу», нашли въ марципанныхъ фруктахъ торговую карточку — «Складъ лѣсныхъ матерьяловъ Бутина, что на Москва-рѣкѣ...» Его оказался пирогъ-то знаменитый! А сестры спорятъ: «это Энтальцевъ-баринъ презентовалъ!» На чистую воду все и вывели: Клавнюша самъ все видалъ, а не сказалъ: боялся на всемъ народѣ мошенникомъ осрамить барина Энтальцева: грѣха-искушенія страшился. Хватились Энтальцева, а онъ ужъ въ каретникѣ упокояется.

Къ ночи гостей полонъ домъ набился. Пріѣхали самые важнецкіе. И пироги, самые дорогіе, и огромныя коробки отборныхъ шоколадныхъ конфетъ — дѣтямъ, парадное все такое, и все оставляется въ передней, будто стыдятся сами преподнести. Ужъ Фирсановъ съ офиціантами съ ногъ посбились, а впереди парадный ужинъ еще, и закуски на «горкѣ» всѣ надо освѣжить, и требуютъ прохладительныхъ напитковъ. То и дѣло попукиваютъ пробки, — играетъ «латинская» вовсю. Прибыли, наконецъ, и «живоглоты»: Кашинъ-крестный и дядя Егоръ, съ нашего же двора: огромные, тяжелые, черные, какъ цыганы; и зубы у нихъ большіе, желтые; и самондравные они, не дай Богъ. Это Василь-Василичъ ихъ такъ прозвалъ — «живоглоты». Спрашиваю его: «а это чего, живоглоты... глотаютъ живыхъ пескариковъ?» А Горкинъ на меня за это погрозился. А я потому такъ спросилъ, что Денисъ принесъ какъ-то съ Москва-рѣки живой рыбки, Гришка поймалъ изъ воды пескарика и проглотилъ живого, а Денисъ и сказалъ ему: «ишь ты, живоглотъ!» А они потому такіе, что /с. 277/ какими-то вексельками людей душатъ, и все грозятся отцу, что долженъ имъ какія-то большія деньги платить.

Сейчасъ же протодьякона разбудили, на седьмомъ снѣ, — швыряться въ «трынку». Дядя Егоръ поглядѣлъ на крендель, зачвокалъ зубомъ, съ досады словно, и говоритъ:

— «Благому»!.. вотъ, дурачье!.. Лучше бы выпекли — «пло-хо-му»!

А отецъ и говоритъ, грустно такъ:

Почему же — «плохому»? развѣ ужъ такой плохой?

А дядя Егоръ, сердито такъ, на крендель:

Народишко балуешь-портишь, потому!

Отецъ только отмахнулся: не любитъ ссоръ и дрязгъ, а тутъ именины, гости. Былъ тутъ, у кренделя, протодьяконъ, слышалъ. Часто такъ задышалъ и затребовалъ парочку «редлиховскихъ-кубастенькихъ», для освѣженія. Выпилъ изъ горлышка прямо, духомъ, и, будто изъ живота, рыкнулъ:

А за сіе отвѣтишь ты мнѣ, Егоръ Васильевъ... по-лностью отвѣтишь! Самъ преосвященный хвалу воздалъ хозяину благому, а ты... И будетъ съ тобой у меня расправа стро-гая.

И пошла у нихъ такая лихая «трынка» — всѣ ахнули. И крикъ въ кабинетѣ былъ, и кулаками стучали, и весь-то кабинетъ рваными картами закидали, и полонъ уголъ нашвырялъ «кубастенькихъ» протодьяконъ, безъ перерыву освѣжался. И «освѣжевалъ», — такъ и возопилъ въ радости, — обоихъ «живоглотовъ». Еще задолго до ужина прошвыряли они ему тысячъ пять, а когда еще богачи подсѣли, — «всѣхъ догола раздѣлъ, ободралъ еще тысячъ на семь. Никто такого и не помнилъ. Билъ картой и приговаривалъ, будто вколачивалъ:

А кре-ндель-миндаль... ви-далъ?..

Судъ-расправу и учинилъ. Не онъ учинилъ, — такъ все и говорилъ, — а... «кре-ндель, на правдѣ и чистотѣ заквашенный». А учинивъ расправу, раз/с. 278/махнулся: сотнягу молодцамъ отсчиталъ, во славу Божію.



Ужинъ былъ невиданно парадный.

Было — «какъ у графа Шереметьева», разстарался Фирсановъ нашъ. Послѣ заливныхъ, соусовъ-подливокъ, индеѣкъ съ рябчиками-гарниромъ, подъ знаменитымъ рябчичнымъ соусомъ Гараньки; послѣ фаршированныхъ каплуновъ и новыхъ для насъ фазановъ — съ тонкими длинными хвостами на пружинкѣ, съ брусничнымъ и клюквеннымъ желэ, — съ Кавказа фазаны прилетѣли! — послѣ филэ дикаго кабана на вертелѣ, подали — вмѣсто «удивленія»! — по заказу отъ Абрикосова, вылитый изъ цвѣтныхъ леденцовъ душистыхъ, въ разноцвѣтномъ мороженомъ, свѣтящійся изнутри — живой «Кремль»! Всѣ хвалили отмѣнное мастерство. Отецъ и говоритъ:

Ну, вотъ вамъ и «удивленіе». Да васъ трудно и удивить, всего видали.

И приказалъ Фирсанову:

Обнеси, голубчикъ, кто желаетъ прохладиться, арбузомъ... къ Егорову пришли съ Кавказа.

Одни стали говорить — «послѣ такого мороженаго да арбу-зомъ!..» А другіе одобрили: «нѣтъ, теперь въ самый разъ арбузика!..»

И вноситъ старшій официантъ Никодимычъ, съ двумя подручными, на голубомъ фаянсѣ, — громадный, невиданный арбузъ! Всѣ такъ и заглядѣлись. Темныя по немъ полосы, наполовину взрѣзанъ, алый-алый, сахарно-сочно-крупчатый, свѣтится матово слезой снѣжистой, будто иней это на немъ, мелкія черныя костянки въ гнѣздахъ малиноваго мяса... и столь душистый, — такъ всѣ и услыхали: свѣжимъ арбузомъ пахнетъ, влажной, прохладной свѣжестью. Ну, видомъ однимъ — какъ сахаръ, прямо. Кто и не хотѣлъ, а захотѣли. Кашинъ первый попробовалъ — и крикнулъ ужасно непристойно — «а, чорртъ!..» Ругнулъ его протодьяконъ — «за трапе-зой такое /с. 279/ слово!..» И самъ попался: «вотъ-дакъ ч... чуда-сія!..» И вышло полное «удивленіе»; всѣ попались, опять удивилъ отецъ, опять «марципанъ», отъ Абрикосова С-ья».

И вышло полное торжество.

А когда ужинъ кончился, пришелъ Горкинъ. Онъ спалъ послѣ обѣда, освѣжилъ и Василь-Василича. Спрашиваю его:

А что... говорилъ-то ты... «будто весна пришла»? бу-детъ, а?..

Онъ мнѣ мигаетъ хитро: — бу-детъ. Но что же будетъ?

Фирсановъ велитъ убирать столы въ залѣ, а гостей просятъ перейти въ гостиную, въ спальню откуда убраны ширмы и кровати, и въ столовую. «Трынщиковъ» просятъ чуть погодить, провѣрить надо, шибко накурено, головы болятъ у барынь. Открыли настежь выставленныя въ залѣ рамы. Повѣяло свѣжестью снаружи, арбузомъ, будто. Потушили лампы пылкія свѣчи въ канделябрахъ. Обносятъ — это у насъ новинка, — легкимъ и сладкимъ пуншемъ; для барынь — подносы съ мармаладомъ и пастилой, со всякими орѣшками и черносливомъ, французскимъ, сахарнымъ, и всякой персидской сладостью...

И вдругъ... — въ темномъ залѣ, гдѣ крендель на роялѣ, заигралъ тихо, переливами, дѣтскій простой органчикъ, какія вставляются въ копилочки и альбомчики... нѣжно-нѣжно такъ заигралъ, словно звенитъ водичка, радостное такое, совсѣмъ весеннее. Всѣ удивились: да хорошо-то какъ, простенькое какое, милое... ахъ, пріятно! И вдругъ... — соловей!.. живой!!. Робѣя, тихо, чутко... первое свое подалъ, такое истомно-нѣжное, — ти-пу... ти-пу... ти-пу.... — будто выкликиваетъ кого, кого-то ищетъ, зоветъ, тоскуя...

Солодовкинъ-птичникъ много мнѣ послѣ про соловьевъ разсказывалъ, про «перехватцы», про «кошечку», про «чмоканье», про «поцѣлуйный разливъ» какой-то...

/с. 280/ Всѣ такъ и затаились. Дышать стало даже трудно, отъ радости, отъ счастья, — вернулось лѣто! ....Ти-пу, ти-пу, ти-пу... чок-чок-чо-чок... трстррррррр... — но это нельзя словами. Будто весна пришла. Умолкъ органчикъ. А соловушка пѣлъ и пѣлъ, будто льется водицей звонкой въ горлышкѣ у него. Ну, всѣ притихли и слушали. Даже дядя Егоръ, даже ворчунья Надежда Тимофевна, скряга-коровница, мать его...

Чокнулъ въ послѣдній разъ, разсыпалъ стихавшей трелью — и замолчалъ. Всѣ вздохнули, заговорили тихо: «какъ хорошо-то... Го-споди!..» — «будто весной, въ Нескучномъ...»

Поздно, пора домой: два пробило.

Горкинъ отцу радость подарилъ, съ Солодовкинымъ такъ надумалъ. А отецъ и не зналъ. Протодьяконъ разнѣжился, раскинулся на креслахъ, больше не сталъ играть. Рявкнулъ:

Горка..! гряди ко мнѣ!..

Горкинъ, усталый, слабый, пошелъ къ нему свѣтясь ласковыми морщинками. Протодьяконъ обнялъ его и расцѣловалъ, не молвя слова. Празднованіе закончилось.

Отецъ, тихій, задумчивый, уставшій, сидѣлъ въ уголку гостиной, за филодендрономъ, подъ образомъ «Рождества Богородицы», съ догоравшей малиновой лампадкой. Сидѣлъ, прикрывши рукой глаза.

Источникъ: Ив. Шмелевъ. Лѣто Господне. Праздники — Радости — Скорби. — Парижъ: YMCA-PRESS, 1948. — С. 261-280.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.