Церковный календарь
Новости


2018-10-22 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Докладъ о работѣ Переселенческаго Комитета (1992)
2018-10-22 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). О возник. въ современной церк. практикѣ вопросахъ (1992)
2018-10-22 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Церковь и государство въ будущей Россіи (1992)
2018-10-22 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Нѣтъ ничего дороже истины (1992)
2018-10-21 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). Православное Міровоззрѣніе (1990)
2018-10-21 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). Духъ послѣднихъ временъ (1991)
2018-10-20 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 7-я (1922)
2018-10-20 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 6-я (1922)
2018-10-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 108-й (1899)
2018-10-20 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 49-й (1899)
2018-10-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Что дѣлать малому стаду? (1992)
2018-10-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Догматизація Сергіанства (1992)
2018-10-20 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Харизмат. возрожденіе" какъ знаменіе времени (1991)
2018-10-19 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). НЛО въ свѣтѣ православной вѣры (1991)
2018-10-17 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). По поводу обращенія МП къ Зарубежной Церкви (1992)
2018-10-17 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Ново-мученичество въ Русской Правосл. Церкви (1992)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 23 октября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 10.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)

Иванъ Сергѣевичъ Шмелевъ (1873-1950) выдающійся русскій писатель и публицистъ. Родился 21 сентября 1873 г. въ Москвѣ, въ Замоскворѣчьѣ, въ семьѣ подрядчика, сохранившей традиціи патріархальнаго уклада и православнаго благочестія. Стремленіе къ литературному творчеству пробудилось у Шмелева еще во время обученія въ московской гимназіи. Въ 1898 г. окончилъ юридическій факультетъ Московскаго университета, служилъ помощникомъ присяжнаго повѣреннаго въ Москвѣ, чиновникомъ для особыхъ порученій во Владимірѣ. Въ 1907 г. вышелъ въ отставку, посвятилъ себя литературной дѣятельности. Послѣ того, какъ въ 1920 г. въ Крыму большевиками былъ разстрѣлянъ его сынъ, русскій офицеръ, писатель въ 1922 г. эмигрировалъ. Въ изгнаніи долгое время работалъ въ газетѣ «Русская мысль». Апологія Бѣлаго движенія — одна изъ сквозныхъ тѣмъ зарубежной публицистики Шмелева. Въ Бѣломъ движеніи Шмелевъ видѣлъ жертвенный вызовъ нравственно чистыхъ людей завѣдомо превосходящимъ силамъ безнравственнаго (и даже сатанински одухотвореннаго) противника. Другъ другу противостояли, по его опредѣленію, «горсточка добровольцевъ» и «всемогущее, на человѣческую мѣрку, Зло, овладѣвшее Россіей, всѣми силами и богатствами ея». Отвѣчая на анкету «Русскіе писатели и политическіе дѣятели о 10-лѣтіи Октябрьскаго переворота», Шмелевъ рѣшительно отвергаетъ допустимость устроенія родины (послѣ паденія власти коммунистовъ) на какой-либо смѣси «бѣлыхъ» и совѣтскихъ позицій: «Ни о соціализмѣ, ни о "совѣтчинѣ" не можетъ быть и рѣчи. Когда большевизмъ падетъ, соціализмъ и "совѣтчина" останутся ненавистнѣйшими изъ всѣхъ политическихъ системъ»... Послѣ кончины супруги въ 1936 г. Шмелевъ посѣтилъ Псково-Печерскій монастырь (въ Эстоніи), дважды (въ 1937 и 1938) посѣщалъ обитель прп. Іова Почаевскаго въ Чехословакіи, а послѣ войны планировалъ побывать въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ Джорданвиллѣ (США). Скончался Иванъ Сергѣевичъ 11/24 іюня 1950 г. во время посѣщенія русской обители Покрова Божіей Матери (140 км. отъ Парижа). Былъ похороненъ на парижскомъ кладбищѣ Сенъ-Женевьевъ-де-Буа. Въ маѣ 2001 г. останки Шмелева и его супруги были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. С. Шмелева

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)
ЛѢТО ГОСПОДНЕ.
Праздники. — Радости. — Скорби.

(Наталіи Николаевнѣ и Ивану Александровичу Ильинымъ посвящаю. — Авторъ).

II. ПРАЗДНИКИ — РАДОСТИ.

О. А. Бредіусъ-Субботиной.       

МИХАЙЛОВЪ ДЕНЬ.

Я давно считаю, — съ самаго Покрова, когда давали расчетъ рабочимъ, уходившимъ въ деревню на зиму, — сколько до Михайлова Дня осталось: Горкина именины будутъ. По разному все выходитъ, все много остается. Горкинъ сердится на меня, надоѣли ему мои допросы:

Ну, чего ты такой нетерпѣливый... когда да когда? все въ свое время будетъ.

Все-таки пожалѣлъ, выстрогалъ мнѣ еловую досточку и велѣлъ на ней херить гвоздикомъ нарѣзки, какъ буду спать ложиться: «все веселѣй тебѣ будетъ ждать». Два денька только остается: двѣ мѣтинки осталось.

На дворѣ самая темная пора: только пообѣдалъ, а ужъ и ночь. И гулять-то невесело, — грязища, дождикъ, — не къ чему руки приложить. Большая лужа такъ разлилась, хоть барки по ней гоняй: подъ самый курятникъ подошла, курамъ ужъ сдѣлали мосточки, а то ни въ курятникъ, ни изъ курятника: ужъ пѣтухъ вниманіе обратилъ, Марьюшку крикомъ донялъ, — «что же это за непорядки!..» — разобрали по голоску. А утки такъ прямо и выплываютъ въ садокъ-сарайчикъ, полное имъ приволье.

Въ садикѣ пусто, голо, деревья плачутъ; послѣднюю рябину еще до Казанской сняли, морозцемъ ужъ хватило, и теперь только на макушкѣ черныя кисточки, для галокъ. Горкинъ говоритъ:

Самый теперь грязникъ, ни на саняхъ, ни /с. 282/ на колесахъ, до самыхъ моихъ именинъ... Михайла-Архангелъ всегда ко мнѣ по снѣжку приходитъ.

Въ деревнѣ теперь веселье: свадьбы играютъ, бражку варятъ. Вотъ Василь-Василичъ и поѣхалъ отгуливать. Мы съ Горкинымъ всѣ коньки въ амбарѣ осмотрѣли, три ящика, сальцемъ смазали подрѣза и ремешки: морозы скоро, катокъ въ Зоологическомъ Саду откроемъ, подъ веселыми флагами; переглядѣли и салазки: скоро будетъ катанье съ горъ. Воротится Василь-Василичъ — горы осматривать поѣдемъ... Не успѣешь и оглянуться — Николинъ День, только бы укатать снѣжкомъ, подъ морозы залить поспѣть.

Отецъ уже ѣздилъ въ Зоологическій Садъ, распорядился. Говоритъ, — на пруду еще «сало» только, а пора и «леденой домъ» строить... какъ запоздало-то! Что за «леденой домъ?..» Сколько же всего будетъ... зима бы только скорѣй пришла. У меня ужъ готовы саночки, и Ондрейка справилъ мнѣ новую лопаточку. Я кладу ее спать съ собой, оглаживаю ее, нюхаю и цѣлую: пахнетъ она живой елкой, радостнымъ-новымъ чѣмъ-то, — снѣжкомъ, зимой. Вижу во снѣ сугробы, снѣгомъ весь дворъ заваленъ... копаю и копаю, и... лопаточка вдругъ пропала, въ снѣгу утопла!.. Проснешься, — ахъ, вотъ она! Теплая, шелковая, какъ тѣльце. Еще темно на дворѣ, только затапливаютъ печи... вскакиваю, бѣгу босикомъ къ окошку: а, все та же мокрая грязь чернѣетъ. А, пожалуй, и хорошо, что мокро: Горкинъ говоритъ, что зима не приходитъ посуху, а всегда на грязи становится. И онъ все никакъ не дождется именинъ, я чувствую: самый это великій день, самъ Михайла-Архангелъ къ нему приходитъ.

Мастерскую выбѣлили заново, стекла промыли съ мѣломъ; между рамами насыпаны для тепла опилки, прикрыты ваткой, а по ваткѣ разложены шерстинки, — зеленыя, голубыя, красныя, — и розочки съ кондитерскихъ пироговъ, изъ сахара. Полы хорошо пройдены рубанкомъ, — надо почиститься, день такой: порадовать надо Ангела.



/с. 283/ Только денекъ остался. Воротился Василь-Василичъ, привезъ гостинчиковъ. Такой веселый, — съ бражки да съ толокна. Везъ мнѣ живую бѣлку, да дорóгой собаки вырвали. Отцу — рябчиковъ вологодскихъ, не ягодничковъ, а съ «почки» да съ можухи, съ горьковинкой, — въ Охотномъ и не найти такихъ. Михалъ Панкратычу мѣшочекъ толоконца, съ кваскомъ хлебать, Горкинъ любитъ, и бѣлыхъ грибовъ сушеныхъ-духовитыхъ. Мнѣ ростовскій кубарь и клюквы, и еще аржаныхъ лепешекъ съ соломинками, — сразу я сильный стану. Говоритъ, — «сорокъ у насъ тамъ...! — къ большимъ снѣгамъ, лютая зима будетъ.» Всѣхъ насъ порадовалъ. Горкинъ сказалъ: «безъ тебя и именины не въ именины». Въ деревнѣ и хорошо, понятно, а по московскимъ калачамъ соскучишься.

Панкратычъ уже прибираетъ свою каморку. Народъ разъѣхался, въ мастерской свободно. Соберутся гости, пожелаютъ поглядѣть святыньки. А святынекъ у Горкина очень много.

Весь уголъ его каморки уставленъ образами, до-древними. Черная — Казанская — отказала ему Прабабушка Устинья; еще — Богородица-Скорбящая, — литая на ней риза, а на затылкѣ печать припечатана, подъ арестомъ была Владычица, раскольницкая Она, вѣрный человѣкъ Горкину доставилъ, изъ-подъ печатей. Ему триста рублей давали старовѣры, а онъ не отдалъ: «на церкву отказать — откажу», — сказалъ — «а Божьимъ Милосердіемъ торговать не могу». И еще — «темная Богородица», лика не разобрать, которую онъ нашелъ, когда на Прѣснѣ ломали старинный домъ: съ третьяго яруса съ ней упалъ, съ балками рухнулся, а опустило безо вреда, ни цапинки! Еще — Спаситель, тоже очень старинный, «Спасъ» зовется. И еще — «Соборъ Архистратига Михаила и прочихъ Силъ Безплотныхъ», въ серебреной литой ризѣ, до-древнихъ лѣтъ. Всѣ образа почищены, лампадки на новыхъ лентахъ, а подлампадники съ херувимчиками, стариннаго литья, 84-ой пробы. Подъ «Ангела» шелковый голубой /с. 284/ подзоръ подвѣсилъ, въ золотыхъ крестикахъ, отъ Троицы, — только на именины вѣшаетъ. Справа отъ Ангела — мѣдный надгробный Крестъ: это который нашелъ въ землѣ на какой-то стройкѣ; на старомъ гробу лежалъ, — такихъ ужъ теперь не отливаютъ. По кончинѣ откажетъ мнѣ. Крестъ до того старинный, что мѣлъ его не беретъ, кирпичомъ его надо чистить и бузиной: прямо, какъ золотой сіяетъ. Подвѣшиваетъ еще на стѣнку двухъ серебреныхъ... какъ они называются..? не херувимы, а... серебреные святыя птички, а головки — какъ дѣвочки, и надъ головками даже крылышки, и трепещутъ..? Спрашиваю его: «это святыя... бабочки?» Онъ смѣется, отмахивается:

А-а... чего говоришь, дурачокъ... Силы это Безплотныя, шесто-кры-лые это Серафимы, серебрецомъ шиты, въ Хотьковѣ монашки изготовляютъ... ишь, какъ крылышками трепещутъ, въ радости!...

И лицо его, въ морщинкахъ, и всѣ морщинки сіяютъ-улыбаются. Этихъ Серафимчиковъ онъ только на именины вынимаетъ: и закоптятся, и муха засидѣть можетъ.

На полочкѣ, гдѣ сухія просвирки, сѣренькія совсѣмъ, принесенныя добрыми людьми, — іерусалимскія, аѳонскія, соловецкія, съ дальнихъ обителей, на бархатной дощечкѣ, — самыя главныя святыньки: колючка терна ерусалимскаго, съ горы Христовой, — Полугариха-баньщица принесла, ходила во Святую Землю, — сухая оливошная вѣтка, отъ садовъ Ифсеманскихъ взята, «пилатъ-камень», съ какого-то священнаго-древняго порожка, песочекъ ерданскій въ пузыречкѣ, сухіе цвѣтки, священные... и еще много святостей: кипарисовые кресты и крестики, складнички и пояски съ молитвой, камушки и сухая рыбка, Апостолы гдѣ ловили, на окунька похожа. Святыньки эти онъ вынимаетъ только по большимъ праздникамъ.

Убираетъ съ задней стѣны картинку — «Какъ мыши кота погребали» — и говоритъ:

/с. 285/ — Вася это мнѣ навѣсилъ, скопецъ ему подарилъ.

Я спрашиваю:

Ску-пецъ..?

Ну, скупецъ. Не ндравится она мнѣ, да обидѣть Василича не хотѣлъ, терпѣлъ... мыши тутъ негодятся.

И навѣшиваетъ новую картинку — «Два пастыря». На одной половинкѣ Пастырь Добрый — будто Христосъ, — гладитъ овечекъ, и овечки кудрявенькія такія; а на другой — дурной пастырь, бѣжитъ, растерзанный весь, палку бросилъ, и только подметки видно; а волки дерутъ овечекъ, клочьями шерсть летитъ. Это такая притча. Потомъ достаетъ новое одѣяло, все изъ шелковыхъ лоскутковъ, подарокъ Домны Панферовны.

На языкъ востра, а хорошая женщина, нищелюбивая... ишь, пріукрасило какъ коморочку.

Я ему говорю:

Тебя завтра одѣялками завалятъ, Гришка смѣялся.

Глупый сказалъ. Правда, въ прошедчемъ годѣ два одѣяла монашки подарили, я ихъ пораздавалъ.

Подъ Крестомъ Митрополита повѣсить думаетъ, дьячокъ посулился подарить.

Богъ приведетъ, пировать завтра будемъ, — первый ты у меня гость будешь. Ну, батюшка придетъ, папашенька побываетъ, а ты все первый, ангельская душка. А вотъ зачѣмъ ты на Гришу намедни заплевался? Лопату ему раскололъ, онъ те побранилъ, а ты — плеваться. И у него тоже Ангелъ есть, Григорій Богословъ, а ты... За каждымъ Ангелъ стоитъ, какъ можно... на него плюнулъ — на Ан-гела плюнулъ!

На Ангела?!.. Я это зналъ, забылъ. Я смотрю на образъ Архистратига Михаила: весь въ серебрѣ, а за нимъ крылатые воины и копья. Это все Ангелы, и за каждымъ стоятъ они, и за Гришкой тоже, котораго всѣ называютъ охальникомъ.

/с. 286/ — И за Гришкой?..

А какъ же, и онъ образъ-подобіе, а ты плюешься. А ты вотъ какъ: осерчалъ на кого — сейчасъ и погляди на него, позадь, и вспомнишь: стоитъ за нимъ! И обойдешься. Хошь царь, хошь вотъ я, плотникъ... одинако, при каждомъ Ангелъ. Такъ прабабушка твоя Устинья Васильевна наставляла, святой человѣкъ. За тобой Иванъ Богословъ стоитъ... вотъ, думаетъ, какого плевальщика Господь мнѣ препоручилъ! — нешто ему пріятно? Чего оглядываешься... боишься?

Стыдно ему открыться, почему я оглядываюсь.

Такъ вотъ все и оглядывайся, и хорошій будешь. И каждому Ангелу день положенъ, славословить чтобы... вотъ человѣкъ и именинникъ, и ему почетъ-уваженіе, по Ангелу. Придетъ Григорій Богословъ — и Гриша именинникъ будетъ, и ему уваженіе, по Ангелу. А завтра моему: «Небесныхъ воинствъ Архистратизи... начальницы высшихъ силъ безплотныхъ...» — поется такъ. Съ мечомъ пишется, на святыхъ вратахъ, и рай стерегетъ, — все мой Ангелъ. Въ рай впуститъ ли? Это какъ заслужу. Тамъ не по знакомству, а заслужи. А ты плюешься...

Въ лѣтней мастерской Ондрейка выстругиваетъ столъ: завтра тутъ нищимъ горячее угощеніе будетъ.

Повелось отъ прабабушки твоей, на именины убогихъ радовать. Папашенька намедни, на Сергія-Вакха больше полста кормилъ. Ну, ко мнѣ, бѣдно-бѣдно, а десятка два притекутъ, съ солонинкой похлебка будетъ, будто мой Ангелъ угощаетъ. Зима на дворѣ, вотъ и погрѣются, а то и кусокъ въ глотку не полѣзетъ, пировать-то станемъ. Ну, погодку пойдемъ-поглядимъ.

Падаетъ мокрый снѣгъ. Черная грязь, все та же. Отъ перваго снѣжка сорокъ денъ минуло, надо бы быть зимѣ, а ея нѣтъ и нѣтъ. Горкинъ беретъ досточку и горбушкой пальца стучитъ по ней.

Суха досточка, а постукъ волглый... — говоритъ онъ особенно какъ-то, будто чего-то видитъ, — и смотри ты, на колодцѣ-то, по желѣзкѣ-то, побѣ/с. 287/лѣло!.. это ужъ къ снѣгопаду, косатикъ... къ снѣгопаду. Сказывалъ тебѣ — Михаилъ-Архангелъ навсягды ко мнѣ по снѣжку приходитъ.

Небо мутное, снѣговое. Антипушка справляется:

Въ Кремь поѣдешь, Михалъ Панкратычъ?

Въ Кремль. Отецъ ужъ распорядился, — на «Чаленькомъ» повезетъ Гаврила. Всегда подъ Ангела Горкинъ ѣздитъ къ Архангеламъ, гдѣ соборъ.

И пѣшъ прошелъ бы, безпокойство такое доставляю. И за чего мнѣ такая ласка!.. — говоритъ онъ, будто ему стыдно.

Я знаю: отецъ послѣ дѣдушки совсѣмъ молодой остался, Горкинъ ему во всемъ помогалъ-совѣтовалъ. И прабабушка наставляла: «Мишу слушай, не обижай». Вотъ и не обижаетъ. Я беру его за руку и шепчу: «и я тебя всегда-всегда буду слушаться, не буду никогда обижать».

Три часа, сумерки. Въ баню надо сходить-успѣть, а потомъ — ко всенощной.



Горкинъ въ Кремлѣ, у всенощной. Падаетъ мокрый снѣгъ; за чернымъ окномъ начинаетъ бѣлѣть желѣзка. Я отворяю форточку. Видно при свѣтѣ лампы, какъ струятся во мглѣ снѣжинки... — зима идетъ?.. Высовываю руку — хлещетъ! Даже стегаетъ въ стекла. И воздухъ... — бѣлой зимою пахнетъ. Михаилъ Архангелъ все по снѣжку приходитъ.

Отецъ шубу подарилъ Горкину. Скорнякъ давно подобралъ изъ старой хорьковой шубы, и портной Хлобыстовъ обѣщался принести передъ обѣдней. А я-то что подарю?.. Баньщики крендель принесутъ, за три рубля. Василь-Василичъ чайную чашку ему купить придумалъ. Воронинъ, булочникъ, пирогъ принесетъ съ грушками и съ желэ, дьячокъ вонъ Митрополита посулился... а я что же?.. Развѣ «Священную Исторію» Анохова подарить, которая безъ переплета? и крупныя на ней буковки, ему по гла/с. 288/замъ какъ разъ?... Въ кухнѣ она, у Марьюшки, я давалъ ей глядѣть картинки.

Марьюшка прибирается, скоро спать. За пустымъ столомъ Гришка разглядываетъ «Священную Исторію», картинки. Показываетъ на Еву въ раю и говоритъ:

А ета чего такая, волосами прикрыта, вся раздѣмши? — и нехорошо смѣется.

Я разсказываю ему, что это Ева, безгрѣшная когда была, въ раю, съ Адамомъ-мужемъ, а когда согрѣшила, имъ Богъ сдѣлалъ кожаныя одѣжды. А онъ, прямо, какъ жеребецъ, гогочетъ. Марьюшка дуракомъ его даже назвала. А онъ гогочетъ:

Согрѣшила — и обновку выгадала, ло-вко!

Ну, охальникъ, всѣ говорятъ. Я хочу отругать его, плюнуть и растереть... смотрю за его спиной, вижу тѣнь на стѣнѣ за нимъ... — и вспоминаю про Ангела, который стоитъ за каждымъ. Вижу въ святомъ углу иконку съ засохшей вербочкой, вспоминается «Верба», веселое гулянье, Великій Постъ... — «скоро буду говѣть, въ первый разъ». Пересиливая ужасный стыдъ, я говорю ему:

Гриша... я на тебя плюнулъ вчера... ты не сердись ужъ... — и растираю картинку пальцемъ.

Онъ смотритъ на меня, и лицо у него какое-то другое, будто онъ думаетъ чемъ-то грустномъ.

Эна ты про чего... а я и думать забылъ... — говоритъ онъ раздумчиво и улыбается ласково. — Вотъ, годи... снѣгу навалитъ, сваляемъ съ тобой такую ба-бу... во всей-то сбруѣ!..

Я бѣгу-топочу по лѣстницѣ, и мнѣ хорошо, легко.



Я никакъ не могу заснуть, все думаю. За чернымъ окномъ стегаетъ по стекламъ снѣгомъ, идетъ зима...

Утро, окна захлестаны, въ комнатѣ снѣжный свѣтъ... — вотъ и пришла зима. Я бѣгу босой по /с. 289/ леденому полу, влѣзаю на окошко... — снѣгу-то, снѣгу сколько!..

Грязь завалило бѣлымъ снѣгомъ. Антипушка отгребаетъ отъ конюшни. Засыпало и сараи, и заборы, и барминихину бузину. Только мутно желтѣетъ лужа, будто кисель гороховый. Я отворяю форточку... — свѣжій и острый воздухъ, яблоками, какъ-будто, пахнетъ чудесной радостью... и ти-хо, глухо. Я кричу въ форточку — «Антипушка, зима-а!...» — и мой голосъ какой-то новый, глухой, совсѣмъ не мой, будто кричу въ подушку. И Антипушка, будто изъ-подъ подушки тоже, отвѣчаетъ — «пришла-а-а...» Лица его не видно: снѣгъ не стегаетъ, а густо валитъ. Попрыгиваетъ въ снѣгу кошка, отряхиваетъ лапки, смѣшно смотрѣть. Куры стоятъ у лужи и не шевелятся, словно боятся снѣга. Пѣтухъ все вытягиваетъ голову къ забору, хочетъ взлетѣть, но и на заборѣ навалило, и куда ни гляди — все бѣло.



Я прыгаю по снѣгу, расшвыриваю лопаточкой. Лопаточка глубоко уходитъ, по мою руку, глухо тукаетъ въ землю: значитъ, зима легла. Въ саду поверхъ засыпало смородину и крыжовникъ, малину придавило, только подъ яблоньками еще синѣетъ. Снѣгъ еще налипаетъ, похрупываетъ туго и маслится, — надо ему окрѣпнуть. Отъ воротъ на крыльцо слѣдочки, кто-то уже прошелъ... Кто..? Михаилъ-Архангелъ? Онъ всегда по снѣжку приходитъ. Но Онъ — безслѣдный, ходитъ по воздуху.

Василь-Василичъ попискиваетъ сапожками, даже поплясываетъ какъ-будто... — радъ зимѣ. Спрашиваетъ, чего Горкину подарю. Я не знаю... А онъ чайную чашку ему купилъ; золотцемъ выписано на ней красиво — «въ День Ангела». Я-то что подарю..?!..

Стряпуха варитъ похлебку нищимъ. Ихъ уже набралось къ воротамъ, топчатся на снѣжку. Трифонычъ отпираетъ лавку, глядитъ по улицѣ, не ѣдетъ /с. 290/ ли Панкратычъ: хочетъ первымъ его поздравить. Шепчетъ мнѣ: «ужъ преподнесу ландринчику и мармаладцу, любитъ съ чайкомъ Панкратычъ». А я-то что же?.. Долженъ сейчасъ подъѣхать, ранняя-то ужъ отошла, совсѣмъ свѣтло. Спрашиваю у Гришки, что онъ подаритъ. Говоритъ — «сапожки ему начистилъ, какъ жаръ горятъ». Отецъ шубу подаритъ... бога-тая шуба, говорятъ, хорь какой! къ обѣднѣ надѣлъ-поѣхалъ — не узнать нашего Панкратыча: прямо, купецъ московскій.

Вонъ ужъ и баньщики несутъ крендель, трое, «заказной», въ мѣсяцъ ему не съѣсть. Ну, всѣ-то всѣ... придумали-изготовили, а я-то какъ же..? Господи, дай придумать, наставь въ доброе разумѣніе!.. Я смотрю на небо... — и вдругъ, придумаю?!.. А Антипушка... онъ-то что..? Антипушка тоже чашку, семь гривенъ далъ. Думаю и молюсь, — не знаю. Все могъ придумать, а вотъ — не знаю... Можетъ быть это онъ мѣшаетъ? «Священная Исторія» — вся ободрана, такое дарить нельзя. И Марьюшка тоже приготовила, испекла большую кулебяку и пирогъ съ изюмомъ. Я бѣгу въ домъ.

Отецъ считаетъ на счетахъ въ кабинетѣ. Говоритъ — не мѣшай, самъ придумай. Ничего не придумаешь, какъ на грѣхъ. Старенькую копилку развѣ..? или — троицкій сундучокъ отдать?.. Да онъ безъ ключика, и Горкинъ его знаетъ, это не подарокъ: подарокъ всегда — незнанный. Отецъ говоритъ:

Хо-рошъ, гусь... нечего сказать. Онъ всегда за тебя горой, а ты и къ именинамъ не озаботился... хо-рошъ.

Мнѣ стыдно, даже страшно: такой день порадовать надо Ангела... Михаилъ Архангелъ — всѣмъ Ангеламъ Ангелъ, — Горкинъ вчера сказалъ. Всѣ станутъ подносить, а Онъ посмотритъ, я-то чего несу..? Господи-Господи, сейчасъ подъѣдетъ... Я забираюсь на диванъ, такъ сердце и разрывается. Отецъ говоритъ:

/с. 291/ — Зима на дворѣ, а у насъ дождикъ. Эка, морду-то наревѣлъ!..

Двигаетъ кресломъ и отпираетъ ящикъ.

Такъ и не надумалъ ничего?.. — и вынимаетъ изъ ящика новый кошелекъ. — Хотѣлъ самъ ему подарить, старый у него плохъ, отъ дѣдушки еще... Ну, ладно... давай, вмѣстѣ подаримъ: ты — кошелекъ, а я — въ кошелекъ!

Онъ кладетъ въ кошелекъ серебреца, новенькія монетки, раскладываетъ за «щечки», а въ середку бѣлую бумажку, «четвертную», написано на ней — «25 рублей серебромъ», — и... «золотой»!

Радовать — такъ радовать, а?!

Средній кармашекъ — изъ алаго сафьяна. У меня занимаетъ духъ.

Скажешь ему: «а золотенькій ореликъ... отъ меня съ папашенькой, нераздѣльно... такъ тебя вмѣстѣ любимъ». Скажешь?..

У меня перехватываетъ въ горлѣ, не помню себя отъ счастья.



Кричатъ отъ воротъ — «ѣ-детъ!..»

Ѣдетъ-катитъ въ лубяныхъ саночкахъ, по первопуткѣ.... — взрываетъ «Чаленькій» рыхлый снѣгъ, весь передокъ заляпанъ, влипаютъ комья, — ѣдетъ, снѣжкомъ запорошило, серебреная бородка свѣтится, разрумянившееся лицо сіяетъ. Шапка торчкомъ, барашковая; шуба богатая, важнецкая; отвороты пушистые, хорьковые, настоящаго темнаго хоря, не вжелть, — прямо, купецъ московскій. Нищіе голосятъ въ воротахъ:

Съ Ангеломъ, кормилецъ... Михалъ-Панкратычъ... во здравіе... сродственникамъ... царство небесное... свѣтъ ты нашъ!..

Трифонычъ, всегда первый, у самаго подъѣзда, поздравляетъ-цѣлуется, преподноситъ жестяныя коробочки, какъ и намъ всегда, — всегда перехватитъ на дворѣ. Всѣ идутъ за дорогимъ именинникомъ въ /с. 292/ жарко натопленую мастерскую. Василь-Василичъ снимаетъ съ него шубу и раскладываетъ на широкой лавкѣ, хорями вверхъ. Всѣ подходятъ, любуются, поглаживаютъ: «ну, и хо-орь... живой хорь, подъ чернобурку!..» Скорнякъ преподноситъ «золотой листъ», — самъ купилъ въ синодальной лавкѣ, — «Слово Іоанна Златоуста». Горкинъ цѣлуется со скорнякомъ, лобызаетъ священный листъ, говоритъ трогательно: «радости-то мнѣ колико, родненькіи мои... голубчики!..» — совсѣмъ разстроился, плачетъ даже. Скорнякъ по-церковному-дьяконски читаетъ «золотой листъ»:

«Счастливъ тотъ домъ, гдѣ пребываетъ миръ... гдѣ братъ любитъ брата, родители пекутся о дѣтяхъ, дѣти почитаютъ родителей! Тамъ благодать Господня....»

Всѣ слушаютъ молитвенно, какъ въ церкви. Я знаю эти священныя слова: съ Горкинымъ мы читали. Отецъ обнимаетъ и цѣлуетъ именинника. Я тоже обнимаю, подаю новый кошелекъ, и почему-то мнѣ стыдно. Горкинъ всплескиваетъ руками и говорить не можетъ, дрожитъ у него лицо. Все только:

Да Господи-батюшка... за что мнѣ такое, Господи-батюшка!..

Всѣ говорятъ:

Какъ-такъ за что!.. хорошій ты, Михалъ Панкратычъ... вотъ за что!

Банные молодцы подносятъ крендель, вытираютъ усы и крѣпко цѣлуются. Горкинъ — то ихъ цѣлуетъ, то меня, въ маковку. Говорятъ, — монашки изъ Зачатіевскаго монастыря, одѣяло привезли.

Двѣ монахини, входятъ чинно, будто это служеніе, крестятся на открытую каморку, въ которой теплятся всѣ лампадки. Уважительно кланяются имениннику, подаютъ, вынувъ изъ скатерти, стеганое голубое одѣяло, пухлое, никакимъ морозомъ не прошибетъ, и говорятъ распѣвно:

Дорогому радѣтелю нашему... матушка настоятельница благословила.

Всѣ говорятъ:

/с. 293/ — Вотъ какая ему слава, Михалъ-Панкратычу... во всю Москву!..

Монахинь уважительно усаживаютъ за столъ. Василь-Василичъ подноситъ синюю чашку въ золотцѣ. На столикѣ у стѣнки уже четыре чашки и куличъ съ пирогомъ. Скорнякъ привѣшиваетъ на стѣнку «золотой листъ». Заглядываютъ въ каморку, дивятся на образа — «какое Божіе Милосердіе-то бога-тое... старинное!»

«Соборъ Архистратига Михаила и прочихъ Силъ Безплотныхъ» весь серебромъ сіяетъ, будто зима святая, — осѣняетъ всѣ святости.

На большомъ артельномъ столѣ, на его середкѣ, накрытой холстинной скатертью въ голубыхъ звѣздочкахъ, на-чисто пройденномъ фуганкомъ, кипитъ людской самоваръ, огромный, выше меня, пожалуй. Марьюшка вноситъ съ поклономъ кулебяку и пирогъ изюмный. Всѣ садятся, по чину. Крестница Маша разливаетъ чай въ новыя чашки и стаканы. Она вышила кресенькому бархатную туфельку подъ часики, бисерцемъ и шелками, — два голубка милуются. Ѣдятъ кулебяку — не нахвалятся. Приходятъ пѣвчіе отъ Казанской, подносятъ куличъ съ рѣзной солоницей и обѣщаютъ пропѣть стихиры — пославить именинника. Является и псаломщикъ, парадный, въ длинномъ сюртукѣ и крахмальномъ воротничкѣ, и приноситъ, «въ душевный даръ», «Митрополита Филарета», — «наимудрѣющаго».

Отецъ Викторъ поздравляетъ и очень сожалѣетъ... — говоритъ онъ, — У Пушкина, Михайлы Кузьмича, на именинномъ обѣдѣ, ужъ какъ обычно-съ... но обязательно попозднѣе прибудетъ лично почетъ-уваженіе оказать.

И все подходятъ и подходятъ припоздавшіе: Денисъ, съ живой рыбой въ ведеркѣ... — «тутъ и налимчикъ мѣрный, и подлещики наскочили», — и водоливъ съ водокачки, съ ворошкомъ зеленой еще спаржи въ ягодкахъ, на образа, и Солодовкинъ-птичникъ, напѣтаго скворчика принесъ. Весь день самоваръ со стола не сходитъ.



/с. 294/ Только свои остались, поздній вечеръ. Сидятъ у пылающей печурки. На дворѣ морозитъ, зима взялась. Въ открытую дверь каморки видно, какъ теплится синяя лампадка передъ снѣжно-блистающимъ Архистратигомъ. Горкинъ разсказываетъ про царевы гробы въ Архангельскомъ соборѣ. Говорятъ про Ивана Грознаго, проститъ ли ему Господь. Скорнякъ говоритъ:

Не проститъ, онъ Святого, Митрополита Филиппа, задушилъ.

Горкинъ говоритъ, что Митрополитъ-мученикъ теперь Ангелъ, и всѣ умученные Грознымъ Царемъ теперь уже лики ангельскіе. И всѣ возопіютъ у Престола Господня: «отпусти ему, Господи!» — и проститъ Господь. И всѣ говорятъ — обязательно проститъ. И скорнякъ раздумчиво говоритъ, что, пожалуй, и проститъ: «правда, это у насъ такъ, всердцахъ... а тамъ, у Ангеловъ, по-другому возмѣряютъ...»

Всѣмъ милость, всѣмъ прощеніе... тамъ все по-другому будетъ... это наша душа короткая... — воздыхаетъ Антипушка, и всѣ дивятся, мудрое какое слово, а его всѣ простачкомъ считали.

Это, пожалуй, Ангелъ нашептываетъ мудрыя слова. За каждымъ Ангелъ, а за Горкинымъ Ангелъ надъ Ангелами, — Архистратигъ. Стоитъ невидимо за спиной и радуется. И всѣ Ангелы радуются съ нимъ, потому что сегодня день его Славословія, и ему, будто, именины, — Михайловъ День.

Источникъ: Ив. Шмелевъ. Лѣто Господне. Праздники — Радости — Скорби. — Парижъ: YMCA-PRESS, 1948. — С. 281-294.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.