Церковный календарь
Новости


2018-05-25 / russportal
Н. И. Ульяновъ. Замолчанный Марксъ (1969)
2018-05-25 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежн. Собора РПЦЗ 1938 г. Докладъ (2-й) К. Н. Николаева (1939)
2018-05-24 / russportal
Cвт. Іоаннъ, архіеп. Шанхайскій. Святыя Евѳимія и Ольга (1994)
2018-05-24 / russportal
Cвт. Іоаннъ, архіеп. Шанхайскій. Преп. Серафимъ Саровскій (1994)
2018-05-24 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. "Новыя грозныя слова". Слово 15 (37) (1908)
2018-05-24 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. "Новыя грозныя слова". Слово 14 (36) (1908)
2018-05-23 / russportal
И. А. Родіоновъ. Повѣсть "Жертвы вечернія". Глава 50-я (1922)
2018-05-23 / russportal
И. А. Родіоновъ. Повѣсть "Жертвы вечернія". Глава 49-я (1922)
2018-05-23 / russportal
Н. А. Соколовъ. "Убійство Царской Семьи". Глава 6-я (1925)
2018-05-23 / russportal
Н. А. Соколовъ. "Убійство Царской Семьи". Глава 5-я (1925)
2018-05-23 / russportal
Cвт. Іоаннъ Шанхайскій. Разслабленный, самарянка и слѣпорожденный (1994)
2018-05-23 / russportal
Cвт. Іоаннъ, архіеп. Шанхайскій. Святые Кириллъ и Меѳодій (1994)
2018-05-23 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. "Моя жизнь во Христѣ". Часть 1-я (стр. 71-80) (1957)
2018-05-23 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. "Моя жизнь во Христѣ". Часть 1-я (стр. 61-70) (1957)
2018-05-21 / russportal
И. А. Родіоновъ. Повѣсть "Жертвы вечернія". Глава 48-я (1922)
2018-05-21 / russportal
И. А. Родіоновъ. Повѣсть "Жертвы вечернія". Глава 47-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - суббота, 26 мая 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 5.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)

Иванъ Сергѣевичъ Шмелевъ (1873-1950) выдающійся русскій писатель и публицистъ. Родился 21 сентября 1873 г. въ Москвѣ, въ Замоскворѣчьѣ, въ семьѣ подрядчика, сохранившей традиціи патріархальнаго уклада и православнаго благочестія. Стремленіе къ литературному творчеству пробудилось у Шмелева еще во время обученія въ московской гимназіи. Въ 1898 г. окончилъ юридическій факультетъ Московскаго университета, служилъ помощникомъ присяжнаго повѣреннаго въ Москвѣ, чиновникомъ для особыхъ порученій во Владимірѣ. Въ 1907 г. вышелъ въ отставку, посвятилъ себя литературной дѣятельности. Послѣ того, какъ въ 1920 г. въ Крыму большевиками былъ разстрѣлянъ его сынъ, русскій офицеръ, писатель въ 1922 г. эмигрировалъ. Въ изгнаніи долгое время работалъ въ газетѣ «Русская мысль». Апологія Бѣлаго движенія — одна изъ сквозныхъ тѣмъ зарубежной публицистики Шмелева. Въ Бѣломъ движеніи Шмелевъ видѣлъ жертвенный вызовъ нравственно чистыхъ людей завѣдомо превосходящимъ силамъ безнравственнаго (и даже сатанински одухотвореннаго) противника. Другъ другу противостояли, по его опредѣленію, «горсточка добровольцевъ» и «всемогущее, на человѣческую мѣрку, Зло, овладѣвшее Россіей, всѣми силами и богатствами ея». Отвѣчая на анкету «Русскіе писатели и политическіе дѣятели о 10-лѣтіи Октябрьскаго переворота», Шмелевъ рѣшительно отвергаетъ допустимость устроенія родины (послѣ паденія власти коммунистовъ) на какой-либо смѣси «бѣлыхъ» и совѣтскихъ позицій: «Ни о соціализмѣ, ни о "совѣтчинѣ" не можетъ быть и рѣчи. Когда большевизмъ падетъ, соціализмъ и "совѣтчина" останутся ненавистнѣйшими изъ всѣхъ политическихъ системъ»... Послѣ кончины супруги въ 1936 г. Шмелевъ посѣтилъ Псково-Печерскій монастырь (въ Эстоніи), дважды (въ 1937 и 1938) посѣщалъ обитель прп. Іова Почаевскаго въ Чехословакіи, а послѣ войны планировалъ побывать въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ Джорданвиллѣ (США). Скончался Иванъ Сергѣевичъ 11/24 іюня 1950 г. во время посѣщенія русской обители Покрова Божіей Матери (140 км. отъ Парижа). Былъ похороненъ на парижскомъ кладбищѣ Сенъ-Женевьевъ-де-Буа. Въ маѣ 2001 г. останки Шмелева и его супруги были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. С. Шмелева

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)
ЛѢТО ГОСПОДНЕ.
Праздники. — Радости. — Скорби.

(Наталіи Николаевнѣ и Ивану Александровичу Ильинымъ посвящаю. — Авторъ).

II. ПРАЗДНИКИ — РАДОСТИ.

ФИЛИПОВКИ.

Зима, какъ съ Михайлова Дня взялась, такъ на грязи и улеглась: никогда на сухое не ложится, такая ужъ примѣта. Снѣгу больше аршина навалило, и морозъ день ото дня крѣпчей. Говорятъ, — дастъ себя знать зима. Василь-Василичъ опять побывалъ въ деревнѣ и бражки попилъ, бока поотлежалъ, къ зимѣ-то. Ему и зимой жара: въ Зоологическомъ съ горъ катать, за молодцами приглядывать, пьяныхъ не допускать, шею бы не сломали, катки на Москва-рѣкѣ и на прудахъ наладить, къ Николину дню поспѣть, Ердань на Крещенье ставить, въ рощахъ вывозку дровъ наладить къ половодью, да еще о какомъ-то «леденомъ домѣ» все толкуютъ, — дѣловъ не оберешься, только повертывайся. Что за «леденой домъ»? Горкинъ отмахивается: «чудитъ папашенька, чего-то еще надумалъ». Василь-Василичъ, пожалуй, знаетъ, да не сказываетъ, подмаргиваетъ только:

Такъ удивимъ Москву, что ахнутъ!..

Отецъ радуется зимѣ, посвистываетъ-поетъ:

«Пришла зима, трещатъ морозы,
«На солнцѣ искрится снѣжокъ;
«Пошли съ товарами обозы
«По Руси вдоль и поперекъ».

Рѣки стали, ровная вездѣ дорога. Горкинъ загадку мнѣ заганулъ: «безъ гвоздика, безъ топорика, а мостъ строитъ»? Не могъ я разгадать, а простымъ-просто: зима. Онъ тоже зимѣ радъ. Когда-а еще го/с. 296/ворилъ, — раняя зима будетъ, — такъ по его и вышло: старинному человѣку все извѣстно. Отецъ побаивается, ну-ка возьмется оттепель. Горкинъ говоритъ — можно и горы накатывать, не сдастъ. Да дѣло не въ горахъ: а вотъ «ледяной домъ» можно ли, ну-ка развалится? Про «леденой домъ» и въ «Вѣдомостяхъ» ужъ печатали, вотъ и насмѣшимъ публику. Про «леденой домъ» Горкинъ сказать ничего не можетъ, дѣло незнамое, а оттепели не будетъ — это ужъ и теперь видать: ледъ на Москва-рѣкѣ больше четверти, и дымъ все столбомъ стоитъ, и галки у трубъ жмутся, а вотъ-вотъ и никольскіе морозы... — не сдастъ нипочемъ зима. Я спрашиваю:

Это тебѣ Богъ сказалъ?

Чего говоришь-то, глупый, Богъ съ людями не говоритъ.

А въ «Священной Исторіи»-то написано — «сказалъ Богъ Аврааму-Исааку...»?

То — святые. Вороны мнѣ сказали. Какъ-такъ, не говорятъ..? повадкой говорятъ. Коль воронъ сила налетѣла еще до заговенъ, ужъ не сумлѣвайся, ворона больше насъ съ тобой знаетъ-чуетъ.

Ее Господь умудряетъ?

Господь всякую тварь умудряетъ. Василь-Василичъ въ деревню ѣздилъ, тоже сказываетъ: ранняя ноне зима будетъ, ласточки тутъ же опослѣ Успенья отлетѣли, зимы боятся. И со-рокъ, говоритъ, несмѣтная сила навалилась, въ закутки тискаются, въ соломку... — лютая зима будетъ, такая ужъ вѣрная примѣта. Погляди-ка, вороны на помойкѣ съ зари толкутся, сила воронъ, николи столько не было.

И вѣрно: никогда столько не было. Даже на канурѣ «Бушуя», корочку бы урвать какую. А вчера, понесъ Трифонычъ щецъ «Бушую» остаточки, духъ-то какъ услыхали сытный, такъ все и заплясали на сараяхъ. И хитрущія же какія! «Бушуй» къ шайкѣ близко не подпускаетъ, такъ онѣ что же дѣлаютъ!.. Станетъ онъ головой надъ шайкой, рычитъ на нихъ, а онѣ кругомъ уставятся и глядятъ, — никакъ къ шайкѣ не подскочитъ, жизни-то тоже жалко. Вотъ /с. 297/ одна изловчится, какая посмѣлѣй, заскочитъ сзаду — дергъ «Бушуя» за хвостъ! Онъ на нее — гав-гав!.. — отъ шайки отвернется, а тутъ — цоп, изъ шайки, какая пошустрѣй, — и на сарай, расклевывать. Такъ и добываютъ на пропитаніе, Господь умудряетъ. Онѣ мнѣ нравятся, и Горкинъ ихъ тоже любитъ, — важнецкія, говоритъ. Въ новыя шубки къ зимѣ одѣлись, въ сѣренькіе пуховые платочки, похаживаютъ вразвалочку, какъ тетеньки какія.



Въ Зоологическомъ Саду, гдѣ всякіе звѣрушки, на высокихъ деревянныхъ горахъ веселая работа: помосты накатываютъ политымъ снѣгомъ, поливаютъ водой изъ кадокъ, — къ Николину Дню «скипится». Повезли со двора елки и флаги, для убранки, карзины съ разноцвѣтными шарами-лампіонами, кубастиками и шкаликами, для иллюминаціи. Отправили на долгихъ саняхъ желѣзныя «сани-дилижаны», — публику съ горъ катать. Это особенныя сани, изъ желѣза, на четверыхъ сѣдоковъ, съ ковровыми скамейками для сидѣнья, съ поручнями сзади для молодцовъ-катальщиковъ, которые, стоя сзади, на конькахъ, рухаться будутъ съ высокихъ горъ. А горы высо-кія, чуть ли не выше колокольни. Повезли вороха бѣговыхъ коньковъ, стальныхъ и деревянныхъ и легкія саночки-самолетки съ бархатными пузиками-подушками, для отчаянныхъ, которымъ кричатъ вдогонъ — «шею-то не сломи-и..!» И стульчики на полозьяхъ — прогуливать по леденому катку барынекъ съ дѣтьми, вороха метель и лопатъ, ящики съ бенгальскими огнями, ракетами и «солнцами», и зажигательную нитку въ желѣзномъ коробѣ, — упаси Богъ, взорвется! Отецъ не беретъ меня:

Не до тебя тутъ, всѣ какъ бѣшеные, измокши на заливкѣ.

И Горкинъ словечка не замолвитъ, еще и поддакиваетъ:

Свернется еще съ горы, скользина теперь тамъ.

/с. 298/ Василь-Василичъ отбираетъ отчаянныхъ — вести «дилижаны» съ горъ. Молодцы — рослые крѣпыши, одинъ къ одному, всѣ дерзкіе: публику рухать съ горъ — строгое дѣло, берегись. Всѣмъ дѣлаетъ провѣрку, самъ придумалъ: каждому, разъ за разомъ, по два стакана водки, становись тутъ же на коньки, руки подъ-мышки, и — жарь стоякомъ съ горы. Не свернулся на скатѣ — гожъ. Всегда начинаетъ самъ, въ бараньей окороткѣ, чтобы ногамъ способнѣй. Не свернется и съ трехъ стакановъ. Въ прошедшемъ году Глухой свернулся, а все напрашивается: «мнѣ головы не жалко!» И всѣмъ охота: и работка веселая, и хорошо начаи даютъ. Самые лихіе изъ молодцовъ просятъ по третьему стакану, готовы и задомъ ахнуть. Василь-Василичъ, говорятъ, можетъ и съ четырехъ безъ зазоринки, можетъ и на одной ногѣ, другая на отлетѣ.

Принесли разноцвѣтныя тетрадки съ билетами, — «билетъ для катанья съ горъ». Въ утѣшеніе, мнѣ даютъ «нашлепать». Такая машинка на пружинкѣ. Въ машинкѣ вырѣзано на мѣдной плашкѣ — имя, отчество и фамилія отца, — наша. Я всовываю въ закраинку машинки бочки билетовъ, шлепаю ладошкой по деревянному круглячку машинки, и на билетѣ выдавится, красиво такъ...



Завтра заговины передъ Филиповками. Такъ Рождественскій Постъ зовется, отъ апостола Филиппа: въ заговины, 14 числа ноября-мѣсяца, какъ разъ почитаніе его. А тамъ и Введеніе, а тамъ и Николинъ День, а тамъ... Нѣтъ, долго еще до Рождества.

Ничего не долго. И не оглянешься, какъ подкатитъ. Самая тутъ радость и начинается — Филиповки! — утѣшаетъ Горкинъ. — Какая-какая... самое священное пойдетъ, праздникъ на праздникѣ, душѣ свѣтъ. Крестнаго на Лександру Невскаго поздравлять пойдемъ, пѣшкомъ по Москва-рѣкѣ, 23 числа ноября-мѣсяца. Заговѣемся съ тобой завтра, пощенье у насъ /с. 299/ пойдетъ, на огурчикахъ — на капусткѣ кисленькой-духовитой посидимъ, грѣшное нутро прочистимъ, — Младенца-Христа стрѣчать. Введенье вступать станетъ — сразу намъ и засвѣтится.

Чего засвѣтится?

А будто звѣзда засвѣтится, въ разумленіи. Какъ-такъ, не разумѣю? За всенощной воспоютъ, какъ бы въ преддверіе, — «Христосъ рождается — славите... Христосъ съ небесъ — срящите...» — душа и возсіяетъ: скоро, молъ, Рождество!.. Такъ все налажено — только разумѣй и радуйся, ничего и не будетъ скушно.

На кухнѣ Марьюшка разбираетъ большой кулекъ, изъ Охотнаго Ряда привезли. Раскапываетъ засыпанныхъ снѣжкомъ судаковъ пылкаго мороза, бѣло-пузыхъ, укладываетъ въ снѣгъ, въ ящикъ. Судаки крѣпкіе, какъ камень, — постукиваютъ даже, хвосты у нихъ ломкіе, какъ лучинки, искрится на огнѣ, — морозные судаки, сѣдые. Рано судакъ пошелъ, ранняя-то зима. А подъ судаками, вся снѣжная, навага! — сизыя спинки, въ инеѣ. Всѣ радостно смотрятъ на навагу. Я царапаю ноготкомъ по спинкѣ, — такой холодокъ пріятный, сладко нѣмѣютъ пальцы. Вспоминаю, какая она на вкусъ, дольками отдѣляется; и «зернышки» вспоминаю: по двѣ штучки у ней въ головкѣ, за глазками, изъ перламутра словно, какъ огуречны сѣмечки, въ мелкихъ-мелкихъ иззубринкахъ. Сестры ихъ набираютъ себѣ на ожерелья, — будто какъ бѣлые кораллы. Горкинъ наважку уважаетъ, — кру-уп-ная-то какая она нонче! — слаще и рыбки нѣтъ. Теперь ужъ не сдастъ зима. Ужъ коли къ Филиповкамъ навага, — пришла настоящая зима. Навагу везутъ въ Москву съ далекаго Бѣломорья, отъ Соловецкихъ Угодниковъ, рыбка самая нѣжная, — Горкинъ говоритъ — «снѣжная»: оттепелью чуть тронетъ — не та наважка; и потемнѣетъ, и вкуса такого нѣтъ, какъ съ пылкаго мороза. Съ Бѣломорья пошла навага, — значитъ, и зима двинулась: тамъ вѣдь она живетъ.



/с. 300/ Заговины — какъ праздникъ: душу передъ постомъ порадовать. Такъ говорятъ, которые не разумѣютъ по духовному. А мы съ Горкинымъ разумѣемъ. Не душу порадовать, — душа радуется посту! — а мамону, по слабости, потѣшить.

А какая она, ма-мона... грѣшная? Это чего, ма-мона?

Это вотъ самая она, мамона, — смѣется Горкинъ и тычетъ меня въ животъ. — Утро-ба грѣшная. А душа о постѣ радуется. Ну, Рождество придетъ, душа и возсіяетъ во всей чистотѣ, тогда и мамонѣ поблажка: радуйся и ты, мамона!

Рабочему народу даютъ заговѣться вдоволь, — тяжела зимняя работа: щи жирныя съ солониной, рубецъ съ кашей, лапша молочная. Горкинъ заговляется судачкомъ, — и рыбки постомъ вкушать не будетъ, — судачьей икоркой жареной, а на заѣдку драчену сладкую и лапшицу молочную: безъ молочной лапши, говоритъ, не заговины.

Заговины у насъ парадныя. Приглашаютъ батюшку отъ Казанской съ протодьякономъ — благословить на Филиповки. Канона такого нѣтъ, а для души пріятно, легкость душѣ даетъ — съ духовными ликами вкушать. Столъ богатый, съ бутылками «ланинской», и «легкое», отъ Депре-Леве. Протодьяконъ «депры» не любитъ, голосъ съ нее садится, съ этихъ тамъ «икемчиковъ-мадерцы», и ему ставятъ «отечественной, вдовы Попова». Закусываютъ, въ преддверіе широкаго заговѣнія, сижкомъ, икоркой, горячими пирожками съ семгой и яйцами. Потомъ ужъ полныя заговины — обѣдъ. Супъ съ гусиными потрохами и пирогъ съ ливеромъ. Батюшкѣ кладутъ гусиную лапку, тожо и протодьякону. Мнѣ никогда не достается, только двѣ лапки у гуся, а сегодня какъ разъ мой чередъ на лапку: недавно досталось Колѣ, прошедшее воскресенье Маничкѣ, — до Рождества теперь ждать придется. Маша ставитъ мнѣ супъ, а въ немъ — гусиное горло въ шерявавой кожѣ, противное самое, пупырки эти. Батюшка очень /с. 301/ доволенъ, что ему положили лапку, мягко такъ говоритъ: «вѣрно говорится — «сладки гусины лапки». Протодьяконъ — цѣльную лапку въ ротъ, вытащилъ кость, причмокнулъ, будто пополоскалъ во рту, и сказалъ: «по какой грязи шлепала, а сладко!». Подаютъ заливную осетрину, потомъ жаренаго гуся съ капустой и мочеными яблоками, «китайскими», и всякое соленье: моченую бруснику, вишни, смородину въ вѣничкахъ, перченые огурчики-малютки, отъ которыхъ морозъ въ затылкѣ. Потомъ — слоеный пирогъ яблочный, пломбиръ на сливкахъ и шоколатъ съ бисквитами. Протодьяконъ проситъ еще гуська, — «а припломбиры эти», говоритъ, «воздушная пустота одна». Батюшка говоритъ, воздыхая, что и попоститься-то, какъ для души потреба, никогда не доводится, — крестины, именины, саамая-то именинная пора Филиповки, имена-то какіе все: Александра Невскаго, великомученицы Екатерины, — «сколько Катеринъ въ приходѣ у насъ, подумайте!» — великомученицы Варвары, Святителя Николая Угодника!.. — да и поминокъ много... завтра вотъ старика Лощенова хоронятъ... — люди хлѣбосольные, солидные, поминовенный обѣдъ съ кондитеромъ, какъ водится, готовятъ...» Протодіаконъ гремитъ-воздыхаетъ: «грѣ-хи... служеніе наше чревато соблазномъ чревоугодія...» Отъ пломбира зубы у него что-то понываютъ, и ему, для успокоенія, накладываютъ сладкаго пирога. Навязываютъ послѣ обѣда щепной коробокъ дѣтенкамъ его, «девятый становится на ножки!» — онъ доволенъ, прикладываетъ лапищу къ животу-горѣ и воздыхаетъ: «и оставиша останки младенцамъ своимъ». Батюшка хвалитъ пломбирчикъ и проситъ рецептикъ — преосвященнаго угостить когда.

Вдругъ, къ самому концу, — звонокъ! Маша шепчетъ въ дверяхъ испуганно:

Палагея Ивановна... су-рьезная!..

Всѣ озираются тревожно, матушка спѣшитъ встрѣтить, отецъ, съ салфеткой, быстро идетъ въ переднюю. Это родная его тетка, «немножко тово», и /с. 302/ ее всѣ боятся: всякаго-то насквозь видитъ и говоритъ всегда что-то непонятное и страшное. Горкинъ ее очень почитаетъ: она — «вродѣ-юродная», и ей, будто, открыта вся тайная премудрость. И я ее очень уважаю и боюсь попасться ей на глаза. Про нее у насъ говорятъ, что «не все у ней дома», и что она «чуть съ приглинкой». Столько она всякихъ словечекъ знаетъ, приговорокъ всякихъ и загадокъ! И всѣ говорятъ — «хоть и съ приглинкой, будто, а у-мная... ну, все-то она къ мѣсту, только ужъ много послѣ все открывается, и все по ее слову». И, правда, вѣдь: блаженные-то — всѣ, вѣдь, святые были! Приходитъ она къ намъ раза два въ годъ, «какъ на нее накатитъ», и всегда заявляется, когда вовсе ея не ждутъ. Такъ вотъ, ни съ того, ни съ сего и явится. А если явится — не спроста. Она грузная, ходитъ тяжелой перевалочкой, въ широченномъ платьѣ, въ турецкой шали съ желудями и павлиньими «глазками», а на головѣ черная шелковая «головка», по старинкѣ. Лицо у ней пухлое, большое; глаза большіе, сѣрые, строгіе, и въ нихъ — «тайная премудрость». Говоритъ всегда грубовато, срыву, но очень складно, безъ единой запиночки, «такъ цвѣтнымъ бисеромъ и сыплетъ», цѣлый вечеръ можетъ проговорить, и все загадками-прибаутками, а порой и такими, что со стыда сгоришь, — сразу и не понять, надо долго разгадывать премудрость. Потому и боятся ее, что она судьбу видитъ, Горкинъ такъ говоритъ. Мнѣ кажется, что кто-то ей шепчетъ, — Ангелы? — она часто склоняетъ голову на-бокъ и будто прислушивается къ наслышному никому шепоту — судьбы?..

Сегодня она въ лиловомъ платьѣ и въ бѣлой шали, муаровой очень парадная. Отецъ цѣлуетъ у ней руку, цѣлуетъ въ пухлую щеку, а она ему строго такъ:

Пріѣхала тетка съ чужого околотка... и не звана, а вотъ вамъ она!

Всѣхъ сразу и смутила. Мнѣ велятъ приложиться къ ручкѣ, а я упираюсь, боюсь: ну-ка она мнѣ скажетъ что-нибудь напонятное и страшное. Она, будто, /с. 303/ знаетъ, что я думаю про нее, хватаетъ меня за стриженый вихорчикъ и говоритъ нараспѣвъ, какъ о. Викторъ:

Рости, хохолокъ, подъ самый потолокъ!

Всѣ ахаютъ, какъ хорошо да складно, и Маша, глупая, еще тутъ:

Какъ тебѣ хорошо-то насказала... бо-гатый будешь!

А она ей:

Что, малинка... готова перинка?

Такъ всѣ и охнули, а Маша, прямо, со стыда сгорѣла, совсѣмъ спѣлая малинка стала: прознала Палагея Ивановна, что Машина свадьба скоро, я даже понялъ.

Отецъ спрашиваетъ, какъ здоровье, приглашаетъ заговѣться, а она ему:

Кому постъ, а кому погостъ!

И глаза возвела на потолокъ, будто тамъ все прописано.

Такъ всѣ и отступили, — такія страсти!

Изъ гостиной она строго проходитъ въ залу, гдѣ столъ уже въ безпорядкѣ, крестится на образъ, оглядываетъ неприглядный столъ и тычетъ пальцемъ:

Дорогіе пальцы обсосали жирокъ съ кости, а нашей Палашкѣ — вылизывай чашки!

И не садится. Ее упрашиваютъ, умасливаютъ, и батюшка даже поднялся, изъ уваженія, а Палагея Ивановна сѣла прямикомъ-гордо, брови насупила и вилкой не шевельнетъ. Ей и сижка-то, и пирожка-то, и супъ подаютъ, безъ потроховъ ужъ только, а она кутается шалью на-туго, будто ей холодно, и прорекаетъ:

Невелика синица, напьется и водицы...

И протодьяконъ сталъ ласково говорить, расположительно:

Разскажите, Палагея Ивановна, гдѣ бывали, чего видали... слушать васъ поучительно...

А она ему:

Видала во снѣ — сидитъ баба на соснѣ.

/с. 304/ Такъ всѣ и покатились. Протодьяконъ животъ прихватилъ, присѣлъ, да какъ крякнетъ..! — все такъ и звякнуло. А Палагея Ивановна строго на него:

А ты бы, дьяконъ, потише вякалъ!

Всѣ очень застыдились, а батюшка отошелъ отъ грѣха въ сторонку.

Недолго посидѣла, заторопилась — домой пора. Стали провожать. Отецъ проситъ:

Самъ васъ на лошадкѣ отвезу.

А она и вымолвила... послѣ только премудрость-то прознали:

Пора и на парѣ, съ пѣснями!..

Отецъ ей:

И на парѣ отвезу, тетушка...

А она погладила его по лицу и вымолвила:

На парѣ-то на масленой катаютъ.

На масленицѣ какъ разъ и отвезли Палагею Ивановну, съ пѣніемъ «Святый Боже» на Ваганьковское. Не все тогда уразумѣли въ темныхъ словахъ ея. Вспомнили потомъ, какъ она въ заговины сказала отцу словечко. Онъ ей про дѣла разсказывалъ, про подряды и про «леденой домъ», а она ему такъ, жалѣючи:

Надо, надо ледку... го-рячая голова... остынетъ.

Голову ему потрогала и поцѣловала въ лобъ. Тогда не вникли въ темноту словъ ея...



Послѣ ужина матушка велитъ Машѣ взять изъ буфета на кухню людямъ все скоромное, что осталось, и обмести по полкамъ гусинымъ крылышкомъ. Прабабушка Устинья курила въ комнатахъ уксусомъ и мяткой — запахи мясоѣдные затомить, а теперь ужъ повывелось. Только Горкинъ блюдетъ завѣтъ. Я иду въ мастерскую, гдѣ у него каморка, и мы съ нимъ ходимъ и куримъ ладанцемъ. Онъ говоритъ нараспѣвъ молитовку — «воскурю-у иміаны-ладаны... /с. 305/ воскурю-у... исчезаетъ дымъ и исчезнутъ... таетъ воскъ отъ лица-огня...» — должно быть, про духъ скоромный. И слышу — наверху, въ комнатахъ, — стукъ и звонъ! Это миндаль толкутъ, къ Филиповкамъ молочко готовятъ. Горкинъ знаетъ, какъ мнѣ не терпится, и говоритъ:

Ну, воскурили съ тобой... ступай-порадуйся напослѣдокъ, ужъ Филиповки на дворѣ.

Я бѣгу темными сѣнями, меня схватываетъ Василь-Василичъ, несетъ въ мастерскую, а я брыкаюсь. Становитъ передъ печуркой на стружки, садится передо мной на-корточки и сипитъ:

Ахъ, молодой хозяинъ... кр-расота Господня!.. Заговѣлся малость... а завтра «леденой домъ» литъ будемъ... а-хнутъ!.. Скажи папашенькѣ... спитъ, молъ, «Косой», какъ стеклышко... ик-ик... — и водочнымъ духомъ на меня.

Я вырываюсь отъ него, но онъ прижимаетъ меня къ груди и показываетъ серебреные часы: «папашенька подарилъ... за... поведеніе!..» Нашариваетъ гармонью, хочетъ мнѣ «Матушку-голубушку» сыграть-утѣшить. Но Горкинъ ласково говоритъ:

Утихомирься, Вася, Филиповки на дворѣ, грѣ-эхъ!..

Василь-Василичъ такъ, на него, ладошками, какъ святыхъ на молитвѣ пишутъ:

Ан-делъ во плоти!.. Панкра-тычъ..!.. Пропали безъ тебя... Отмолитъ насъ Панкратычъ... мы всѣ за нимъ, какъ... за каменной горой... Скажи папашенькѣ... от-мо... литъ! всѣхъ отмолитъ!

А тамъ молоко толкутъ! Я бѣгу темными сѣнями. Въ кухнѣ Марьюшка прибралась, молится Богу передъ постной лампадочкой. Вотъ и Филиповки... скучно какъ...

Въ комнатахъ всѣ лампы пригашены, только въ столовой свѣтъ, тусклый-тусклый. Маша сидитъ на полу, держитъ на коврикѣ, въ колѣняхъ, ступку, закрытую салфеткой, и толчетъ пестикомъ. Мѣдью отзваниваетъ ступка, весело-звонко, выплясываетъ словно. /с. 306/ Матушка ошпариваетъ миндаль, — будутъ еще толочь!

Я сажусь на-корточки передъ Машей, и такъ пріятно, миндальнымъ запахомъ отъ нея. Жду, не выпрыгнетъ-ли «счастливчикъ». Маша миндалемъ дышитъ на меня, дѣлаетъ строгіе глаза и шепчетъ: «гдѣ тебя, глазастаго, носило... всѣ потолкла!» И даетъ мнѣ на пальцѣ миндальной кашицы въ ротъ. До чего же вкусно и душисто! я облизываю и машинъ палецъ. Прошу у матушки почистить миндалики. Она велитъ выбирать изъ миски, съ донышка. Я принимаюсь чистить, выдавливаю съ кончика, и молочный, весь новенькій миндаликъ упрыгиваетъ подъ столъ. Подумаютъ, пожалуй, что я нарочно. Я стараюсь, но миндалинки юркаютъ, боятся ступки. Я лѣзу подъ столъ, собираю «счастливчиковъ», а блюдечко съ миндаликами уже отставлено.

Будетъ съ тебя, начистилъ.

Я божусь, что это они сами уюркиваютъ... можетъ быть, боятся ступки... — и вотъ они всѣ, «счастливчики», — и показываю на ладошкѣ.

Промой и положи.

Маша суетъ мнѣ въ кармашекъ цѣлую горсть, чистенькихъ-голенькихъ, — и ласково щекочетъ мою ногу. Я смотрю, какъ смѣются ея глаза — ясные миндали, играютъ на нихъ синіе зрачки-колечки.... и губы у ней играютъ, и за ними бѣлые зубы, какъ сочные миндали, хрупаютъ. И вся она, будто, миндальная. Она смѣется, цѣлуетъ меня украдкой въ шейку и шепчетъ, такая радостная:

Ду-сикъ... Рождество скоро, а тамъ и мясоѣдъ... счастье мое миндальное!..

Я знаю: она рада, что скоро ея свадьба. И повторяю въ умѣ: «счастье мое миндальное...»

Матушка велитъ мнѣ ложиться спать. А выжимки-то?..

Завтра. И такъ, небось, скоро затошнитъ.

Я иду попрощаться съ отцомъ.

Въ кабинетѣ лампа съ зеленымъ колпакомъ при/с. 307/вернута, чуть видно. Отецъ спитъ на диванѣ. Я подхожу на-цыпочкахъ. Онъ въ крахмальной рубашкѣ, золотится грудная запонка. Боюсь разбудить его. На дѣдушкиномъ столѣ съ рѣшеточкой-заборчикомъ лежитъ затрепанная книжка. Я прочитываю заглавіе — «Леденой Домъ». Потому и строимъ «леденой домъ»? Въ окнахъ, за разноцвѣтными ширмочками, искрится отъ мороза... — звѣздочки? Взбираюсь на столъ, грызу миндаликъ, разглядываю гусиное перо, дѣдушкино еще... гусиную лапку вижу, Паланею Ивановну...

Лампа плыветъ куда-то, свѣтитъ внизу зеленовато... потолокъ валится на меня съ круглой зеленой клѣткой, гдѣ живетъ невидный никогда жавороночекъ... — и вижу лицо отца. Я на рукахъ у него... онъ меня тискаетъ, я обнимаю его шею... — какая она горячая!..

Заснулъ? на самомъ «Леденомъ Домѣ»! не замерзъ, а? И что ты такой душистый... совсѣмъ миндальный!..

Я разжимаю ладошку и показываю миндалики. Онъ вбираетъ губами съ моей ладошки, весело такъ похрупываетъ. Теперь и онъ миндальный. И отдается радостное, оставшееся во мнѣ, — «счастье мое миндальное!..»

Давно пора спать, но не хочется уходить. Отецъ несетъ меня въ дѣтскую, я прижимаюсь къ его лицу, слышу миндальный запахъ...

«Счастье мое миндальное!..»

Источникъ: Ив. Шмелевъ. Лѣто Господне. Праздники — Радости — Скорби. — Парижъ: YMCA-PRESS, 1948. — С. 295-307.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.