Церковный календарь
Новости


2018-09-19 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №3 (18 марта 1906 г.)
2018-09-19 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 61-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-18 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святая Русь въ исторіи Россіи (1970)
2018-09-18 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №2 (16 марта 1906 г.)
2018-09-17 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Кончина и погребеніе Блаж. Митр. Антонія (1970)
2018-09-17 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 60-е (5 декабря 1917 г.)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Какъ Митр. Антоній создалъ Зарубежную Церковь (1970)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Митрополитъ Антоній какъ учитель пастырства (1970)
2018-09-16 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №1 (14 марта 1906 г.)
2018-09-16 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Раздѣленіе на секціи (1906)
2018-09-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). А. С. Хомяковъ и Митрополитъ Антоній (1970)
2018-09-15 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 59-е (4 декабря 1917 г.)
2018-09-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). А. С. Хомяковъ, соборность и современность (1970)
2018-09-14 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 58-е (2 декабря 1917 г.)
2018-09-13 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). А. С. Хомяковъ и его богословскіе взгляды (1970)
2018-09-13 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 91-й (23 февраля 1918 г.)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 19 сентября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 14.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)

Иванъ Сергѣевичъ Шмелевъ (1873-1950) выдающійся русскій писатель и публицистъ. Родился 21 сентября 1873 г. въ Москвѣ, въ Замоскворѣчьѣ, въ семьѣ подрядчика, сохранившей традиціи патріархальнаго уклада и православнаго благочестія. Стремленіе къ литературному творчеству пробудилось у Шмелева еще во время обученія въ московской гимназіи. Въ 1898 г. окончилъ юридическій факультетъ Московскаго университета, служилъ помощникомъ присяжнаго повѣреннаго въ Москвѣ, чиновникомъ для особыхъ порученій во Владимірѣ. Въ 1907 г. вышелъ въ отставку, посвятилъ себя литературной дѣятельности. Послѣ того, какъ въ 1920 г. въ Крыму большевиками былъ разстрѣлянъ его сынъ, русскій офицеръ, писатель въ 1922 г. эмигрировалъ. Въ изгнаніи долгое время работалъ въ газетѣ «Русская мысль». Апологія Бѣлаго движенія — одна изъ сквозныхъ тѣмъ зарубежной публицистики Шмелева. Въ Бѣломъ движеніи Шмелевъ видѣлъ жертвенный вызовъ нравственно чистыхъ людей завѣдомо превосходящимъ силамъ безнравственнаго (и даже сатанински одухотвореннаго) противника. Другъ другу противостояли, по его опредѣленію, «горсточка добровольцевъ» и «всемогущее, на человѣческую мѣрку, Зло, овладѣвшее Россіей, всѣми силами и богатствами ея». Отвѣчая на анкету «Русскіе писатели и политическіе дѣятели о 10-лѣтіи Октябрьскаго переворота», Шмелевъ рѣшительно отвергаетъ допустимость устроенія родины (послѣ паденія власти коммунистовъ) на какой-либо смѣси «бѣлыхъ» и совѣтскихъ позицій: «Ни о соціализмѣ, ни о "совѣтчинѣ" не можетъ быть и рѣчи. Когда большевизмъ падетъ, соціализмъ и "совѣтчина" останутся ненавистнѣйшими изъ всѣхъ политическихъ системъ»... Послѣ кончины супруги въ 1936 г. Шмелевъ посѣтилъ Псково-Печерскій монастырь (въ Эстоніи), дважды (въ 1937 и 1938) посѣщалъ обитель прп. Іова Почаевскаго въ Чехословакіи, а послѣ войны планировалъ побывать въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ Джорданвиллѣ (США). Скончался Иванъ Сергѣевичъ 11/24 іюня 1950 г. во время посѣщенія русской обители Покрова Божіей Матери (140 км. отъ Парижа). Былъ похороненъ на парижскомъ кладбищѣ Сенъ-Женевьевъ-де-Буа. Въ маѣ 2001 г. останки Шмелева и его супруги были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. С. Шмелева

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)
ЛѢТО ГОСПОДНЕ.
Праздники. — Радости. — Скорби.

(Наталіи Николаевнѣ и Ивану Александровичу Ильинымъ посвящаю. — Авторъ).

II. ПРАЗДНИКИ — РАДОСТИ.

РОЖДЕСТВО.

Рождество уже засвѣтилось: какъ подъ Введенье запѣли за всенощной «Христосъ рождается, славите: Христосъ съ небесъ, срящите...» — такъ сердце и заиграло, будто въ немъ свѣтъ зажегся. Горкинъ меня загодя укрѣплялъ, а то не терпѣлось мнѣ, скорѣй бы Рождество приходило, все говорилъ вразумительно: «нельзя сразу, а надо пріуготовляться, а то и духовной радости не будетъ». Говорилъ, бывало:

Ты вонъ, лѣтось, морожена покупалъ... и взялъ-то на монетку, а сколько лизался съ нимъ, поглядѣлъ я на тебя. Такъ и съ большою радостью, еще пуще надо дотягиваться, не сразу чтобы. Вотъ и пріуготовляемся, издаля приглядываемся, — вонъ оно, Рождество-то, ужъ свѣтится. И радости больше оттого.

И это сущая правда. Стали на крылосѣ пѣть, сразу и зажглось паникадило, — ужъ свѣтится, будто, Рождество. Иду ото всенощной, снѣгъ глубокій, крѣпко морозомъ прихватило, и чудится, будто снѣжокъ поетъ, весело такъ похрустываетъ — «Христосъ съ небесъ, срящите...» — такой-то радостный, хрящеватый хрустъ. Хрустятъ и промерзшіе заборы, и наши дубовыя ворота, если толкнуться плечикомъ, — веселый, морозный хрустъ. Только бы Николина Дня дождаться, а тамъ и рукой подать: скатишься, какъ подъ горку, на Рождество.

«Вотъ и пришли Варвары», — Горкинъ такъ говоритъ, — Василь-Василичу нашему на муку. Въ деревнѣ у него на Николу престольный праздникъ, а въ /с. 309/ Москвѣ много земляковъ, есть и богачи, въ люди вышли, всѣ его уважаютъ за характеръ, вотъ онъ и празднуетъ во всѣ тяжки. Отецъ посмѣивается: «теперь ужъ варвариться придется!» Съ недѣлю похороводится: три дни подпядъ празднуетъ трояк-праздникъ: Варвару, Савву и Николу. Горкинъ остерегаетъ, и самъ Василь-Василичъ бережется, да морозы подъ руку толкаютъ. Поговорка извѣстная: Варвара-Савва моститъ, Никола гвоздитъ. По именинамъ-то какъ пойдетъ, такъ и пропадетъ, съ недѣлю. Зато ужъ на Рождество — «какъ стеклышко», чистъ душой: горячее дѣло, публику съ горъ катать. Развѣ вотъ только «на стѣнкѣ» отличится, — на третій день Рождества, такой порядокъ, отъ старины; бромлейцы, заводскіе съ чугуннаго завода Бромеля, съ Серединки, неподалеку отъ насъ, на той же Калужской улицѣ, «стѣнкой» пойдутъ на нашихъ, въ кулачный бой, и большое побоище бываетъ; самъ генералъ-губернаторъ князь Долгоруковъ, будто, дозволяетъ, и будошники не разгоняютъ: съ морозу людямъ погрѣться тоже надо. А у Василь-Василича кровь такая, горячая: смотритъ-смотритъ — и ввяжется. Ну, съ купцами потомъ и празднуетъ побѣду-одолѣніе.

Какъ увидишь, — на Крнную площадь обозы потянулись, — скоро и Рождество. Всякую живность везутъ, со всей Россіи: свиней, поросятъ, гусей... — на весь мясоѣдъ, мороженыхъ, пылкаго мороза. Пойдемъ съ Горкинымъ покупать, всю тамъ Москву увидимъ. И у насъ на дворѣ, и по всей округѣ, всѣ запасаются помногу, — дешевле, какъ на Конной, купить нельзя. Повезутъ на саняхъ и на салазкахъ, а пакетчики, съ Житной, сами впрягаются въ сани — народъ потѣшить для Рождества. Скорнякъ ужъ приходилъ, высчитывалъ съ Горкинымъ, чего закупить придется. Отецъ загодя приказываетъ прикинуть на бумажкѣ, чего для народа взять, и чего для дома. Плохо-плохо а двѣ-три тушки свиныхъ необходимо, да черныхъ поросятъ, съ кашей жарить, десятка три, да бѣлыхъ, на заливное молошничковъ, два десятка, чтобы до заговинъ хватило, да индѣ/с. 310/екъ-гусей-куръ-утокъ, да потроховъ, да еще солонины на забыть, да рябчиковъ сибирскихъ, да глухарей-тетерокъ, да... — трое саней брать надо. И я новенькія салазки заготовилъ, чего-нибудь положить, хоть рябчиковъ.

Въ эту зиму подарилъ мнѣ отецъ саночки-щегольки, высокія, съ подрѣзами, крыты зеленымъ бархатомъ, съ серебряной бахромой. Очень мнѣ нравились эти саночки, дивовались на нихъ мальчишки. И вотъ заходитъ ко мнѣ Лёнька Егоровъ, мастеръ змѣи запускать и голубей гонять. Приходитъ, и давай хаять саночки: дѣвчонкамъ только на нихъ кататься, развѣ санки бываютъ съ бахромой! Настоящія санки вездѣ катаются, а на этихъ въ снѣгу увязнешь. Велѣлъ мнѣ сѣсть на саночки, повезъ по саду, въ сугробѣ увязилъ и вывалилъ.

Вотъ-дакъ са-ночки твои!.. — говоритъ, — и плюнулъ на мои саночки.

Сердце у меня и заскучало. И сталъ нахваливать свои, лубяныя: на нихъ и въ далекую дорогу можно, и сѣнца можно постелить, и товаръ возить: вотъ, на Конную-то за поросятами ѣхать! Сталъ я думать, а онъ и привозитъ саночки, совсѣмъ такія, на какихъ тамбовскіе мужики въ Москву поросятъ везутъ, только совсѣмъ малюсенькія, у щепника нашего на рынкѣ выставлены такія же у лавки. Посадилъ меня и по саду лихо прокатилъ.

Вотъ это-дакъ са-ночки! — говоритъ. Отошелъ къ воротамъ, и кричитъ: — Хочешь, такъ ужъ и быть, промѣняю пріятельски, только ты мнѣ въ придачу чего-нибудь... хоть три копейки, а я тебѣ гайку подарю, змѣи чикать.

Я обрадовался, далъ ему саночки и три копейки, а онъ мнѣ гайку — змѣи чикать, и салазки. И убѣжалъ съ моими. Поигралъ я съ саночками, а Горкинъ и спрашиваетъ, какъ я по двору покатилъ:

Откуда у те такія, лутошныя?

Какъ узналъ все дѣло, такъ и ахнулъ:

Ахъ, ты, самоуправникъ! да тебя, простота, онъ лукавый вкругъ пальца обернулъ, папашенька-то /с. 311/ чего скажетъ!.. да евошнимъ-то три гривенника — красная цѣна, куклу возить дѣвчонкамъ, а ты, дурачокъ... идемъ со мной.

Пошли мы съ нимъ къ Лёнькѣ на дворъ, а ужъ онъ съ горки на моихъ бархатныхъ щеголяетъ. Ну, отобрали. А отецъ его, печникъ знакомый, и говоритъ:

А вашъ-то чего смотрѣлъ... такъ дураковъ и учатъ.

Горкинъ сказалъ ему чего-то отъ Писанія, онъ и проникся, Лёньку при насъ и оттрепалъ. Говорю Горкину:

А за поросятами на Конную, какъ же я?..

Поставимъ, говоритъ корзиночку, и повезешь.



Близится Рождество: матушка велитъ принести изъ амбара «паука». Это высокій такой шестъ, и круглая на немъ щетка, будто шапка: обметать паутину изъ угловъ. Два раза въ году «паука» приносятъ: на Рождество и на Пасху. Смотрю на «паука» и думаю: «бѣдный, цѣлый годъ одинъ въ темнотѣ скучалъ, а теперь, небось, и онъ радуется, что Рождество». И всѣ радуются. И двери наши, — моютъ ихъ теперь къ Празднику, — и мѣдныя ихъ ручки, чистятъ ихъ мятой бузиной, а потомъ обматываютъ тряпочками, чтобы не захватали до Рождества: въ Сочельникъ развяжутъ ихъ, онѣ и засіяютъ, радостныя, для Праздника. По всему дому идетъ суетливая уборка.

Вытащили на снѣгъ кресла и диваны, дворникъ Гришка лупитъ по мягкимъ пузикамъ ихъ плетеной выбивалкой, а потомъ натираетъ чистымъ снѣгомъ и чиститъ вѣничкомъ. И вдругъ, плюхается сразмаху на диванъ, будто пріѣхалъ въ гости, кричитъ мнѣ важно — «подать мнѣ чаю-щиколаду!» — и строитъ рожи, гостя такъ представляетъ важнаго. Горкинъ — и тотъ на него смѣется, на что ужъ строгій. /с. 312/ «Бѣлятъ» ризы на образахъ: чистятъ до блеска щеточкой съ мѣлкомъ и водкой и ставятъ «праздничныя», рождественскія, лампадки, бѣлыя и голубыя, въ глазкáхъ. Эти лампадки напоминаютъ мнѣ снѣгъ и звѣзды. Вѣшаютъ на окна свѣжія, накрахмаленныя, шторы, подтягиваютъ пышными сборками, — и это напоминаетъ чистый, морозный снѣгъ. Изразцовыя печи свѣтятся бѣлымъ матомъ, сіяютъ начищенными отдушниками. Зеркально блестятъ паркетные полы, пахнущіе мастикой съ медовымъ воскомъ, — запахомъ Праздника. Въ гостиной стелятъ «рождественскій» коверъ, — пышныя голубыя розы на бѣломъ полѣ, — морозное будто, снѣжное. А на Пасху — пунсовыя розы полагаются, на аломъ.



На Конной, — ей и конца не видно, — гдѣ обычно торгуютъ лошадьми цыганы и гоняютъ ихъ на проглядку для покупателей, показывая товаръ лицомъ, стономъ стоитъ въ морозѣ гомонъ. Нынче здѣсь вся Москва. Снѣгу не видно, — завалено народомъ, чернымъ-черно. На высокихъ шестахъ висятъ на мочалкахъ поросята, пучки рябчиковъ, пупырчатые гуси, куры, чернокрылые глухари. Съ нами Антонъ Кудрявый, въ оранжевомъ вонючемъ полушубкѣ, взялъ его Горкинъ на подмогу. Куда тутъ съ санками, самихъ бы не задавили только, — чистое свѣтопреставленіе. Антонъ несетъ меня на рукахъ, какъ на «постномъ рынкѣ». Саночки съ бахромой пришлось оставить у знакомаго лавочника. Тамъ и наши большія сани съ Антипушкой, для провизіи, — цѣлый рынокъ закупимъ нынче. Морозъ взялся такой, — только поплясывай. И всѣ довольны, веселые, для Рождества стараются, поглатываютъ-жгутся горячій сбитень. Только и слышишь — перекликаются:

Много ль поросятъ-то закупаешь?

Много — не много, а штукъ пятокъ надо бы, для Праздника.

/с. 313/ Торговцы нахваливаютъ товаръ, стукаютъ другъ о дружку мерзлыхъ поросятъ: живые камушки.

Звонкіе-молошные!.. не поросятки — а-нделы!..

Горкинъ пеняетъ тамбовскому, — «рыжая борода»: негодится такъ, ангелы — святое слово. Мужикъ смѣется:

Я и тебя, милый, а-нделомъ назову... у меня ласковѣй слóва нѣтъ. Не чернымъ словомъ я, — а-ндельскимъ!..

Дворянскія самыя индюшки!.. княжьяго роду, пензицкаго заводу!..

Горкинъ говоритъ, — давно торгу такого не видалъ, болѣ тыщи подводъ нагнали, — слыхано ли когда! «чернякъ» — восемь копеекъ фунтъ!? «бѣлякъ» — одиннадцать! дешевле пареной рѣпы. А потому: хлѣба уродилось послѣ войны, вотъ и пустили во-всю на выкормъ. Ходимъ по народу, выглядываемъ товарецъ. Всегда такъ Горкинъ: сразу не купитъ, а вывѣритъ. Глядимъ, и отецъ дьяконъ отъ Спаса-въ-Наливкахъ, въ енотовой огромной шубѣ, слонъ-слономъ, за спиной мѣшокъ, полонъ: немало ему надо, семья великая.

Третій мѣшокъ набилъ, — баситъ съ морозу дьяконъ, — гуська одного съ дюжинку, а поросяткамъ и счетъ забылъ. Семейка-то у меня...

А Горкинъ на-ухо мнѣ:

Это онъ такъ, для хорошаго разговору... онъ для души старается, въ богадѣльню жертвуетъ. Вотъ и папашенька, записочку самъ далъ, велитъ на четвертной купить, по бѣднымъ семьямъ. И втайнѣ чтобы, мнѣ только препоручаетъ, а я те въ поученіе... выростешь — и попомнишь. Только никому не сказывай.

Встрѣчаемъ и Домну Панферовну, замотана шалями, гора-горой, обмерзла. Съ мѣшкомъ тоже, да и салазки еще волочитъ. Народъ мѣшаетъ поговорить, а она что-то про уточекъ хотѣла, уточекъ она любитъ, пожирнѣй. Смотримъ — и баринъ Энтальцевъ тутъ, /с. 314/ совсѣмъ по-лѣтнему, въ пальтишкѣ, въ синіе кулаки дуетъ. Говоритъ важно такъ, — «рябчиковъ покупаю, «можжевельничковъ», тонкій вкусъ! тамъ, на углу, пятіалтынный пара!» Мы не вѣримъ: у него и гривенничка наищешься. Подходимъ къ рябчикамъ: полонъ-то возъ, вороха пестраго перья. Оказывается, «можжевельнички» — четвертакъ пара.

Терся тутъ, у моего воза, какой-то хлюстъ, носъ насандаленъ... — говоритъ рябчичникъ, — давалъ пятіалтынный за парочку, глаза мнѣ отвелъ... а люди видали — стащилъ, будто, пары двѣ подъ свою пальтишку... развѣ тутъ доглядишь!..

Мы молчимъ, не сказываемъ, что это нашъ знакомый, баринъ прогорѣлый. Ради такого Праздника и не обижаются на жуликовъ: «что волку въ зубы — Егорій далъ!» Только одинъ скандалъ всего и видали, какъ поймалъ мужикъ паренька съ гусемъ, выхватилъ у него гуся, да въ носъ ему мерзлымъ горломъ гусинымъ: «разговѣйся, разговѣйся!..» Потыкалъ-потыкалъ — да и плюнулъ, связываться не время. А свинорубы и вниманіе не даютъ, какъ подбираютъ бѣдняки отлетѣвшіе мерзлые куски, съ фунтъ, пожалуй. Свиней навезли горы. По краю великой Конной тянутся, какъ полѣнницы, какъ груды бревенъ-обрубковъ: мороженая свинина сложена рядами, запорошило снѣжкомъ розовые разводы срѣзовъ: окорока уже пущены въ засолъ, до Пасхи.

Кричатъ: «тройку пропущай, задавимъ!» Народъ смѣется: пакетчики это съ Житной, везутъ на себѣ сани, полнымъ-полны, а на грудѣ мороженаго мяса сидитъ-покачивается веселый парень, баюкаетъ парочку поросятъ, будто это его ребятки, къ груди прижаты. Волокутъ поросятину по снѣгу на веревкахъ, несутъ подвязанныхъ на спинѣ гроздями, — одна гроздь напереду, другая сзади, — растаскиваютъ великій торгъ. И даже бутошникъ нашъ поросенка тащитъ и пару куръ, и знакомый пожарный съ Якиманской части, и звонарь отъ Казанской тащитъ, и фонарьщикъ гуся несетъ, и наши баньщицы, /с. 315/ и даже кривая нищенка, всѣ-то, всѣ. Душа-душой, а и мамона требуетъ своего, для Праздника.



Въ Сочельникъ обѣда не полагается, а только чаекъ съ сайкой и маковой подковкой. Затеплены всѣ лампадки, настланы новые ковры. Блестятъ развязанныя дверныя ручки, зеркально блеститъ паркетъ. На столѣ въ передней стопы закусочныхъ тарелокъ, «рождественскихъ», въ голубой каемкѣ. На окнѣ стоятъ зеленые четверти «очищенной», — подносить народу, какъ поздравлять съ Праздникомъ придутъ. Въ залѣ — парадный столъ, еще пустынный, скатерть одна камчатная. У изразцовой печи, — пышетъ отъ нея, не дотронуться, — тоже столъ, карточный-раскрытый, — закусочный: завтра много наѣдетъ поздравителей. Елку еще не внесли: она, мерзлая, пока еще въ высокихъ сѣняхъ, только послѣ всенощной ее впустятъ.

Отецъ въ кабинетѣ: принесли выручку изъ бань, съ леденыхъ катковъ и портомоенъ. Я слышу знакомое почокиванье мѣдяковъ и тонкій позвонецъ серебреца: это онъ ловко отсчитываетъ деньги, ставитъ на столѣ въ столбики, серебрецо завертываетъ въ бумажки; потомъ раскладываетъ на записочки — какимъ бѣднякамъ, куда и сколько. У него, Горкинъ сказывалъ мнѣ потайно, есть особая книжечка, и въ ней вписаны разные бѣдняки и кто раньше служилъ у насъ. Сейчасъ позоветъ Василь-Василича, велитъ заложить бѣговыя санки и развести по угламъ-подваламъ. Такъ ужъ привыкъ, а то и Рождество будетъ не въ Рождество.

У Горкина въ каморкѣ теплятся три лампадки, мѣдью сіяетъ Крестъ. Скоро пойдемъ ко всенощной. Горкинъ сидитъ передъ желѣзной печкой, грѣтъ ногу, — что-то побаливаетъ она у него, съ мороза, что ли. Спрашиваетъ меня:

Въ Писаніи писано: «и явились въ небѣ многая сонма Ангеловъ...» кому явилась?

/с. 316/ Я знаю, про что онъ говоритъ: это пастухамъ ангели явились и воспѣли — «Слава въ вышнихъ Богу...»

А почему пастухамъ явились? Вотъ и не знаешь. Въ училищу будешь поступать, въ имназюю... папашенька говорилъ намедни... у Храма Христа Спасителя та училища, имназюя, красный домъ большенный, чугунныя ворота. Тамъ те батюшка и вспроситъ, а ты и не знаешь. А онъ стро-гой, отецъ благочинный нашего сорока, протоерей Копьевъ, отъ Спаса-в-Наливкахъ... онъ те и погонитъ-скажетъ — «ступай, доучивайся!» — скажетъ. А потому, молъ, скажи... Про это мнѣ вразумленіе отъ отца духовнаго было, онъ все мнѣ растолковалъ, о. Валентинъ, въ Успенскомъ Соборѣ, въ Кремлѣ, у-че-ный!.. проповѣди какъ говоритъ!.. Запомни его — о. Валентинъ, Анфитіятровъ. Сказалъ: въ стихѣ поется церковномъ: «истиннаго возвѣщаютъ Па-стыря!..» Какъ въ Писаніи-то сказано, въ Евангеліи-то?.. — «Азъ есмь Пастырь Добрый...» Вотъ пастухамъ первымъ потому и было возвѣщено. А потомъ ужъ и волхвамъ-мудрецамъ было возвѣщено: знайте, молъ! А безъ Него и мудрости не будетъ. Вотъ ты и помни.



Идемъ ко всенощной.

Горкинъ раньше еще ушелъ, у свѣщнаго ящика много дѣла. Отецъ ведетъ меня черезъ площадь за руку, чтобы не подшибли на раскатцахъ. Съ нами идутъ Клавнюша и Саня Юрцовъ, заика, который у Сергія-Троицы послушникомъ: отпустили его монахи повидать дѣдушку Трифоныча, для Рождества. Оба поютъ вполголоса стишокъ, который я еще не слыхалъ, какъ Ангели ликуютъ, радуются человѣки, и вся тварь играетъ въ радости, что родился Христосъ. И отецъ стишка этого не зналъ. А они поютъ ласково такъ и радостно. Отецъ говоритъ:

Ахъ, вы, Божьи люди!..

/с. 317/ Клавнюша сказалъ — «всѣ Божіи» — и за руку насъ остановилъ:

Вы прислушайте... какъ все играетъ!.. и на земли, и на небеси!..

А это про звонъ онъ. Морозъ, ночь, ясныя такія звѣзды, — и гу-улъ... все, будто, небо звенитъ-гудитъ, — колокола поютъ. До того радостно поютъ, будто вся тварь играетъ: и дымъ надъ нами, со всѣхъ домовъ, и звѣзды въ дыму, играютъ, сіяніе отъ нихъ веселое. И говоритъ еще:

Гляньте, гляньте!.. и дымъ, будто, Славу несетъ съ земли... играетъ ка-кимъ столбомъ!..

И Саня-заика сталъ за нимъ говорить:

И-и-и...граетъ... не-небо и зе-зе-земля играетъ...

И съ чего-то заплакалъ. Отецъ полѣзъ въ карманъ и чего-то имъ далъ, позвякалъ серебрецомъ. Они не хотѣли брать, а онъ велѣлъ, чтобы взяли:

Дадите тамъ, кому хотите. Ахъ, вы, божьи дѣти... молитвенники вы за насъ, грѣшныхъ... простосерды вы. А у насъ радость, къ Празднику: докторъ Клинъ нашу знаменитую октаву-баса, Ломшачка, къ смерти приговорилъ, недѣлю ему только осталось жить... дескать, отъ сердца помретъ... ужъ и дышать переставалъ Ломшачокъ! а вотъ, выправился, выписали его намедни изъ больницы. Покажетъ себя сейчасъ, какъ «съ нами Богъ» грянетъ!..

Такъ мы возрадовались! а Горкинъ ужъ и халатикъ смертный ему заказывать хотѣлъ.

Въ церкви полнымъ-полно. Горкинъ мнѣ пошепталъ:

А Ломшачокъ-то нашъ, гляди-ты... вонъ онъ, горло-то потираетъ, на крылосѣ... это, значитъ, готовится, сечасъ «Съ нами Богъ» во-всю запуститъ.

Вся церковъ возсіяла, — всѣ паникадилы загорѣлись. Смотрю: разинулъ Ломшаковъ ротъ, назадъ головой подался... — всѣ такъ и замерли, ждутъ. И такъ ах-нуло — «Съ нами Богъ»... — какъ громомъ, такъ и взыграло сердце, слезами даже зажгло въ /с. 318/ глазахъ, мурашки пошли въ затылкѣ. Горкинъ и молится, и мнѣ шепчетъ:

Воскресъ изъ мертвыхъ нашъ Ломшачокъ... — «...разумѣйте, языцы, и покоряйтеся... яко съ нами Богъ!..»

И Саня, и Клавнюша — будто возсіяли, отъ радости. Такого пѣнія, говорили, еще и не слыхали: будто всѣ Херувимы-Серафимы трубили съ неба. И я почувствовалъ радость, что съ нами Богъ. А когда запѣли «Рождество Твое, Христе Боже нашъ, возсія мірови свѣтъ разума...» — такое во мнѣ радостное стало... и я, будто, увидалъ вертепъ-пещерку, ясли и пастырей, и волхвовъ... и овечки, будто, стоятъ и радуются. Клавнюша мнѣ прошепталъ:

А если бы Христа не было, ничего бы не было, никакого свѣта-разума, а тьма языческая!..

И вдругъ заплакалъ, затресся весъ, чего-то выкликать сталъ... — его взяли подъ-руки и повели на морозъ, а то дурно съ нимъ сдѣлалось, — «припадочный онъ», — говорили-жалѣли всѣ.



Когда мы шли домой, то опять на рынкѣ остановились, у басейны, и стали смотрѣть на звѣзды, и какъ поднимается дымъ надъ крышами, и снѣгъ сверкаетъ, отъ главной звѣзды, — «Рождественская» называется. Потомъ провѣдали «Бушуя», погладили его въ канурѣ, а онъ полизалъ намъ пальцы, и будто радостный онъ, потому что нынче вся тварь играетъ.

Зашли въ конюшню, а тамъ лампадочка горитъ, въ фонарѣ, отъ пожара, не дай-то Богъ. Антипушка на сѣнѣ сидитъ, спать собирается ложиться. Я ему говорю:

Знаешь, Антипушка, нонче вся тварь играетъ, Христосъ родился.

А онъ говоритъ — «а какъ же, знаю... вотъ и лампадочку затеплилъ...» И правда: не спятъ лошадки, копытцами перебираютъ.

Онѣ еще лучше нашего чуютъ, — говоритъ /с. 319/ Антипушка, — какъ заслышали благовѣстъ, ко всенощной... ухи навострили, все слушали.

Заходимъ къ Горкину, а у него кутья сотовая изъ пшенички, угостилъ насъ — святынькой разговѣться. И стали про божественное слушать. Клавнюша съ Сеней про свѣтлую пустыню сказывали, про пастырей и волхвовъ-мудрецовъ, которые всѣ звѣзды сосчитали, и какъ Ангели пѣли пастырямъ, а Звѣзда стояла надъ ними и тоже слушала ангельскую пѣснь.

Горкинъ и говоритъ, — будто онъ слышалъ, какъ отецъ давеча обласкалъ Клавнюшу съ Саней:

Ахъ, вы, ласковые... Божьи люди!..

А Клавнюша опять сказалъ, какъ у басейны:

Всѣ Божіи.

Источникъ: Ив. Шмелевъ. Лѣто Господне. Праздники — Радости — Скорби. — Парижъ: YMCA-PRESS, 1948. — С. 308-319.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.