Церковный календарь
Новости


2018-07-17 / russportal
С. Павловъ. Екатеринбургское злодѣяніе 17-го іюля 1918 года (1947)
2018-07-16 / russportal
В. К. Абданкъ-Коссовскій. Страшная годовщина 17 іюля 1918 г. (1942)
2018-07-16 / russportal
Поиски отвѣта на вопросъ о судьбѣ останковъ Царской Семьи (1995)
2018-07-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 1-я. Глава 38-я (1922)
2018-07-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 1-я. Глава 37-я (1922)
2018-07-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 1-я. Глава 36-я (1922)
2018-07-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 1-я. Глава 35-я (1922)
2018-07-15 / russportal
Н. А. Соколовъ. "Убійство Царской Семьи". Глава 16-я (1925)
2018-07-15 / russportal
Н. А. Соколовъ. "Убійство Царской Семьи". Глава 15-я (1925)
2018-07-14 / russportal
И. А. Ильинъ. "Путь духовнаго обновленія". Гл. 4-я. Разд. 4-й (1962)
2018-07-14 / russportal
И. А. Ильинъ. "Путь духовнаго обновленія". Гл. 4-я. Разд. 3-й (1962)
2018-07-14 / russportal
И. А. Ильинъ. "Путь духовнаго обновленія". Гл. 4-я. Разд. 2-й (1962)
2018-07-14 / russportal
И. А. Ильинъ. "Путь духовнаго обновленія". Гл. 4-я. Разд. 1-й (1962)
2018-07-13 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. О блаженныхъ мѣстахъ (1897)
2018-07-13 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. О блаженныхъ обителяхъ (1897)
2018-07-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 1-я. Глава 34-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 18 iюля 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 16.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)

Иванъ Сергѣевичъ Шмелевъ (1873-1950) выдающійся русскій писатель и публицистъ. Родился 21 сентября 1873 г. въ Москвѣ, въ Замоскворѣчьѣ, въ семьѣ подрядчика, сохранившей традиціи патріархальнаго уклада и православнаго благочестія. Стремленіе къ литературному творчеству пробудилось у Шмелева еще во время обученія въ московской гимназіи. Въ 1898 г. окончилъ юридическій факультетъ Московскаго университета, служилъ помощникомъ присяжнаго повѣреннаго въ Москвѣ, чиновникомъ для особыхъ порученій во Владимірѣ. Въ 1907 г. вышелъ въ отставку, посвятилъ себя литературной дѣятельности. Послѣ того, какъ въ 1920 г. въ Крыму большевиками былъ разстрѣлянъ его сынъ, русскій офицеръ, писатель въ 1922 г. эмигрировалъ. Въ изгнаніи долгое время работалъ въ газетѣ «Русская мысль». Апологія Бѣлаго движенія — одна изъ сквозныхъ тѣмъ зарубежной публицистики Шмелева. Въ Бѣломъ движеніи Шмелевъ видѣлъ жертвенный вызовъ нравственно чистыхъ людей завѣдомо превосходящимъ силамъ безнравственнаго (и даже сатанински одухотвореннаго) противника. Другъ другу противостояли, по его опредѣленію, «горсточка добровольцевъ» и «всемогущее, на человѣческую мѣрку, Зло, овладѣвшее Россіей, всѣми силами и богатствами ея». Отвѣчая на анкету «Русскіе писатели и политическіе дѣятели о 10-лѣтіи Октябрьскаго переворота», Шмелевъ рѣшительно отвергаетъ допустимость устроенія родины (послѣ паденія власти коммунистовъ) на какой-либо смѣси «бѣлыхъ» и совѣтскихъ позицій: «Ни о соціализмѣ, ни о "совѣтчинѣ" не можетъ быть и рѣчи. Когда большевизмъ падетъ, соціализмъ и "совѣтчина" останутся ненавистнѣйшими изъ всѣхъ политическихъ системъ»... Послѣ кончины супруги въ 1936 г. Шмелевъ посѣтилъ Псково-Печерскій монастырь (въ Эстоніи), дважды (въ 1937 и 1938) посѣщалъ обитель прп. Іова Почаевскаго въ Чехословакіи, а послѣ войны планировалъ побывать въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ Джорданвиллѣ (США). Скончался Иванъ Сергѣевичъ 11/24 іюня 1950 г. во время посѣщенія русской обители Покрова Божіей Матери (140 км. отъ Парижа). Былъ похороненъ на парижскомъ кладбищѣ Сенъ-Женевьевъ-де-Буа. Въ маѣ 2001 г. останки Шмелева и его супруги были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. С. Шмелева

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)
ЛѢТО ГОСПОДНЕ.
Праздники. — Радости. — Скорби.

(Наталіи Николаевнѣ и Ивану Александровичу Ильинымъ посвящаю. — Авторъ).

II. ПРАЗДНИКИ — РАДОСТИ.

В. Ѳ. Зеелеру.       

ЛЕДЕНОЙ ДОМЪ.

По Горкину и вышло: и на Введенье не было ростепели, а еще пуще морозъ. Всѣ окошки обледенѣли, а воробьи на брюшко припадали, лапки не отморозить бы. Говорится — «Введенье ломаетъ леденье», а не всегда: тайну премудрости не прозришь. И Брюсъ-колдунъ въ «Крестномъ Календарѣ» грозился, что рѣки, будто, вскрываться станутъ, — и по его не вышло. А въ старину бывало. Горкинъ сказывалъ, — разъ до самаго до Введенья такая теплынь стояла, что черемуха зацвѣла. У Бога всего много, не дознаться. А Панкратычъ нашъ дознавался, сподобился. Всего-то тоже не угадаешь. Думали вотъ — до Казанской Машину свадьбу справить, — она съ Денисомъ всетаки матушку упросила не откладывать за Святки, до слезъ просила, — а пришлось отложить за Святки: такой нарывъ у ней на губѣ нарвалъ, все даже лицо перекосило, куда такую уродину къ вѣнцу везти. Гришка смѣялся все: «а не цѣлуйся до сроку, онъ тебѣ усомъ и накололъ!»

Отецъ оттепели боится: начнемъ «леденой домъ» смораживать — все и пропадетъ, выйдетъ большой скандалъ. И Горкинъ все безпокоится: ввязались не въ свое дѣло, а все скорнякъ заварилъ. А скорнякъ обижается, резонитъ:

Я только имъ книжку показалъ, какъ въ Питерѣ «леденой домъ» Царица велѣла выстроить, и живого хохла тамъ залили, онъ и обледенѣлъ, какъ столбъ. Сергѣй Иванычъ и загорячились: «построю «леденой домъ», публику удивимъ!»

/с. 321/ Василь-Василичъ — какъ угорѣлый, и Денисъ съ нимъ мудруетъ, а толкомъ никто не знаетъ, какъ «леденой домъ» строить. Горкинъ чего-то не знаетъ только, и то не можетъ, дѣло-то непривычное. Спрашиваю его — «а какъ же зайчикъ-то... леденую избушку, могъ?» А онъ на меня серчаетъ:

Раззвонили на всю Москву, и въ «Вѣдомостяхъ» пропечатали, а ничего не ладится, съ чего браться.

А зайчикъ-то... могъ?

А онъ — «зайчикъ-зайчикъ...» — и плюнулъ въ снѣгъ.

Никто и за портомойнями не глядитъ, подручные выручку воруютъ. Горкину пришлось ѣздить — досматривать. И только и разговору, что про «леденой домъ». Василь-Василичъ праздникъ, по трактирамъ все дознаетъ, у самыхъ дошлыхъ. И дошлые ничего не могутъ.

Повезли ледъ съ Москва-рѣки, а онъ бьется, силы-то не набралъ. Стали въ Зоологическомъ Саду прудовой пилить, а онъ подъ пилой крошится, не дерево. Даже самъ архитекторъ отказался: «ни за какія тыщи, тутъ съ вами опозоришься!» Ужъ Василь-Сергѣичъ взялся, съ одной рукой, который въ баняхъ расписывалъ. Планъ-то нарисовалъ, а какъ выводить — не знаетъ. Всѣ мы и пріуныли, одинъ Василь-Василичъ куражится. Прибѣжитъ къ ночи, весь обмерзлый, борода въ сосулькахъ, и лохмы совсѣмъ стеклянные, и все-то ухаетъ, манеру такую взялъ:

Ухъ-ты-ы!.. такого навертимъ — ахнутъ!..

Скорнякъ и посмѣялся:

Поставитъ тебя замѣсто того хохла — вотъ и ахнутъ!..



Въ кабинетѣ — «сборъ всѣхъ частей», какъ про большіе пожары говорится: отецъ совѣтуется, какъ /с. 322/ быть. Горкинъ — «первая голова», Василь-Василичъ, старичокъ Василь Сергѣичъ, одинъ рукавъ у него болтается, и еще старый штукатуръ Парменъ, мудрѣющій. Василь-Василичъ чуть на ногахъ стоитъ, отъ его полушубка кисло пахнетъ, подъ валенками мокро отъ сосоулекъ. Отецъ сидитъ скучный, подперевъ голову, глядитъ въ планъ.

Ну, чего ты мнѣ ерунду съ загогулинами пустилъ?.. — говоритъ онъ безрукому, — вазы на стѣнахъ, какіе-то шары въ окнахъ... столбы винтами?.. это тебѣ не штукатурка, а ледъ!.. Обрадовался... за архитектора его взяли!..

Я такъ прикидываю-съ... ежели въ формы вылить-съ..? — опасливо говоритъ безрукій, а Василь-Василичъ перебиваетъ крикомъ:

Будь-п-коны-съ, ужъ понатужимся!.. литейщиковъ отъ Брамля подрядимъ, вродѣ какъ изъ чугуна выльемъ-съ!.. а-хнутъ-съ!..

Отецъ кажетъ ему кулакъ.

Это тебѣ не гиря, не болванка... вы-льемъ! Чего ты мнѣ ерунды съ масломъ навертѣлъ?!.. — кричитъ онъ на робѣющаго безрукаго, — сдержатъ твои винты крыльцо?.. леденой вѣсь прикинь! не дерево тебѣ, ледъ хрупкой!.. Навалитъ народу... да, упаси Богъ, рухнетъ... сколько народу передавимъ!.. Генералъ-губернаторъ, говорятъ, на открытіе обѣщалъ прибыть... какъ раззвонили, черти!..

Оно и безъ звону раззвонилось, дозвольте досказать-съ... — пробуетъ говорить Василь-Василичъ, а языкъ и не слушается, съ морозу. — Какъ показали всѣ планты оберъ-пальциместеру... утвердите чудеса, все изъ леду!.. Говоритъ... «обязательно утвержу... невидано никогда... самому князю Долгорукову доложу про ваши чу... чудеса!.. всю Москву удивите, а-хнутъ!..»

По башкѣ трахнутъ. Ты, Парменъ, что скажешь? какъ такую загогулину изо льду точить?!..

Парменъ — важный, сѣдая борода до пояса, весь /с. 323/ лысый. Первый по Москвѣ штукатуръ, во дворцахъ потолки лѣпилъ.

Не лить, не точить, а по-нашему надоть, лѣпить-выглаживать. Слѣпили карнизы, чуть мокренько — тяни правилками, по хвормѣ... лекальчиками пройтить. Ну, чего, можетъ, и отлить придется, съ умомъ вообразить. Несвычное дѣло, а ежели съ умомъ — можно.

Будь-п-коны-съ — кричитъ Василь-Василичъ, — ужъ понатужимся, все облепортуемъ! Съ нашими-то робятами... вся Москва ахнетъ-съ!.. Всѣ ночи надумываю-тужусь... у-ухх-ты-ы!..

Пошелъ, тужься тамъ, на версту отъ тебя несетъ. Какъ какое дѣло сурьезное, такъ онъ... чортъ его разберетъ!.. — шлепаетъ отецъ пятерней по плану.

Горкинъ все головой покачиваетъ, бородку тянетъ: не любитъ онъ черныхъ словъ, даже въ лицѣ болѣзное у него.

И за что-съ?!. — вскрикиваетъ, какъ въ ужасѣ, Василь-Василичъ. — Дни-ночи мочусь, весь смерзлый, чистая калмыжка!.. по всѣмъ трактирамъ съ самыми дошлыми добиваюсь!..

Допиваюсь!.. — кричитъ отецъ.

Съ ими нельзя безъ энтова... черезъ энтово и дознаюсь... нигдѣ такихъ мастеровъ, окромѣ какъ запойные, злющіе до энтово... ужъ судьба-планида такъ... выводитъ изъ себѣ... ухъ-ты, какіе мастера!.. Довѣрьтесь только, выведемъ такъ, что... уххх-ты-ы!..

Отецъ думаетъ надъ планомъ, свѣшивается его хохолъ.

А ты, Горка... какъ по-твоему? не ндравится тебѣ, вижу?

Понятно, дѣло оно несвычное, а, глядится, Парменъ вѣрно сказываетъ, лѣпить надо. Стѣны въ щитахъ лѣпить, опослѣ чутокъ пролить, окошечки прорѣжемъ, а тамъ и загогулины, въ отдѣлку. Балаганъ изъ тесу надъ «домомъ» взвошимъ, морозу не /с. 324/ допущать... чтобы те ни морозу, ни тепла, какъ карнизы-то тянуть станутъ... а то не дастъ морозъ, закалитъ.

Такъ... — говоритъ отецъ, веселѣй, — и не по душѣ тебѣ, а дѣло говоришь. Значитъ, сперва снѣгъ маслить, потомъ подмораживать... такъ.

Осѣни-ли!.. Го-споди... осѣнили!.. — вскрикиваетъ Василь-Василичъ. — Ну, теперича а-хнемъ!..

Денисъ просится, доложиться... — просовывается въ дверь Маша.

Ты тутъ еще, съ Дениской... пошла! — машетъ на нее Горкинъ.

Да по леденому дѣлу, говоритъ. Очень требуетъ, съ Андрюшкой они чего-то знаютъ!..

Зови... — велитъ отецъ.

Входитъ Денисъ, въ Бѣломъ полушубкѣ и бѣлыхъ валенкахъ, серьга въ ухѣ, усы закручены, глазъ веселый, — совсѣмъ женихъ. За нимъ шустрый, отрепанный Андрюшка, крестникъ Горкина, — святого Голубка на сѣнь для Царицы Небесной изъ лучинокъ сдѣлалъ, на радость всѣмъ. Горкинъ зоветъ его — «золотыя руки», а то Ондрейка, а если поласкивѣй — «мошенникъ». За виски иной разъ поучитъ — «не учись пьянствовать».

Денисъ докладываетъ, что дознались они съ Андрюшкой, въ три недѣли «леденой домъ» спроворятъ, какой угодно, и загогулины, и даже рѣшетки могутъ, чисто изъ хрусталя. Отецъ смотритъ, не пьяны ли. Нѣтъ, Денисъ стоитъ твердо на ногахъ, у Андрюшки блестятъ глаза.

Ври дальше...

Зачѣмъ врать, можете поглядѣть. Докладывай Андрюшка, ты первый-то...

Языкъ у Андрюшки — «язва», — Горкинъ говоритъ, на томъ свѣтѣ его обязательно горячую сковороду лизать заставятъ. Но тутъ онъ много не говоритъ.

Плевое дѣло, балясины эти, столбы-винты. /с. 325/ Можете глядѣть, какъ «Бушуя» обработали, водой полили... сталъ леденой «Бушуй»!

Ка-акъ, «Бушуя» обработали?!.. — вскрикиваютъ и отецъ, и Горкинъ, — живого «Бушуя» залили!.. — Язва ты, озорникъ!.. — а я вспоминаю про залитаго въ Питерѣ хохла.

Да что вы-съ!.. — ухмыляется Денисъ, — изъ снѣгу слѣпилъ Андрюшка, на-глазъ прикидывали съ нимъ, а потомъ водичкой подмаслили.

Держкій чтобъ снѣгъ былъ какъ въ ростепель, говоритъ Андрюшка. — Что похитрѣй надо — мы съ Денисомъ, а карнизы тянуть — штукатуровъ поставите. Я въ деревнѣ и пѣтуховъ лѣпилъ, перушки видать было!.. — сплевываетъ Андрюшка на паркетъ, — а это пустяки, загогулины. Только съ печкой надо, подъ балаганомъ...

Въ одно слово съ Михалъ Пан...! — встрѣвается Василь-Василичъ.

— ...мороза не впущать. Гдѣ терпугомъ, гдѣ правилкой, водичкой подмасливать... а къ ночи морозъ впущать. Да вы извольте «Бушуя» поглядѣть...

Идемъ съ фонаремъ на дворъ. Въ холодной прачешной сидитъ на полу... «Бушуй»!..

Ж-живой!.. ахъ, су-кины коты... ж-живой!.. чуть не лаетъ!.. — вскрикиваетъ Василь-Василичъ.

Ну, совсѣмъ «Бушуйка»! и лохматый, и на глазахъ мохры, и будто смотрятъ глаза, блестятъ.

Впервые тогда явилось передо мною — чудо. Потомъ — я позналъ его.

Ты?!.. — удивленный, спрашиваетъ отецъ Андрюшку, указывая на леденого «Бушуя».

Андрюшка молчитъ, ходитъ вокругъ «Бушуя». Отецъ даетъ ему «зелененькую», три рубля, «за мастерство». Андрюшка, мотнувъ головой, пинаетъ вдругъ сапогомъ «Бушуя», и тотъ разваливается на комья. Мы ахаемъ. Горкинъ кричитъ:

Ахъ ты, язва... голова вертячая, озорникъ-мошенникъ!..

/с. 326/ Андрюшка ему смѣется:

Тебя, погоди, сваляю, крестный, тогда не пхну. Въ трактиръ, что-ль, пойти-погрѣться.



Въ Зоологическомъ Саду, на Прѣснѣ, гдѣ наши леденыя горы, кипитъ работа. Меня не берутъ туда. Горкинъ говоритъ, что не на что тамъ глядѣть покуда, а какъ будетъ готово — поѣдемъ вмѣстѣ.

На Александра Невскаго, 23 числа-ноября, меня посылаютъ поздравить крёстнаго съ Ангеломъ, а вечеромъ старшіе поѣдутъ въ гости. Я туда не люблю ходить: тамъ гордецы-богачи, и крёстный грубый, глаза у него, «какъ у людоѣда», огромный, черный, идетъ — полъ отъ него дрожитъ. Скажешь ему стишки, а онъ и не взглянетъ даже, только буркнетъ — «ага... ладно, ступай, тамъ тебѣ пирога дадутъ», — и сунетъ рваный рубликъ. И рублика я боюсь: «грѣшный» онъ. Такъ и говорятъ всѣ: «кашинскія деньги сиротскими слезами политы... Кашины — «тискотеры», дерутъ съ живого и съ мертваго, отъ слезъ на порогѣ мокро».

Я иду съ Горкинымъ. Дорога веселая, черезъ замерзшую Москва-рѣку. Идемъ по тропинкѣ въ снѣгу, а подъ нами рѣка, не слышно только. Вольно кругомъ, какъ въ полѣ, и кажется почему-то, что я совсѣмъ-совсѣмъ маленькій, и Горкинъ маленькій. Въ черныхъ полыньяхъ чего-то вороны дѣлаютъ. Ну, будто въ деревнѣ мы. Я иду и шепчу стишки, дома велѣли выучить:

Подарю я вамъ два слова:
Печаль никогда,
А радость навсегда.

Горкинъ говоритъ:

Ничего не подѣлаешь, — крёстный, уважить надо. И папшенька ему долженъ подъ вексельки... /с. 327/ какъ крымскія бани строилъ, одолжалъ у него деньжонокъ, подъ какую же лихву!.. разорить насъ можетъ. Не люблю и я къ нимъ ходить... И богатый домъ, а сидѣть холодно.

Какъ «леденой», да?..

Онъ смѣется:

Ужъ и затейникъ ты... «леденой»! Въ «леденомъ»-то, пожалуй, потеплѣ будетъ.

Вотъ и большой бѣлый домъ, въ тупичкѣ, какъ разъ противъ Зачатіевскаго монастыря. Домъ во дворѣ, въ глубинѣ. Сквозныя желѣзныя ворота. У воротъ и на большомъ дворѣ много саней богатыхъ, съ толстыми кучерами, важными. Лошади строгія, огромныя, и, будто, на насъ косятся. И кучера косятся, будто мы милостыньку пришли просить. Важный дворникъ водитъ во дворѣ маленькую лошадку — «пони»: купили ее недавно Данѣ, младшему сынку. Идемъ съ чернаго хода: въ прошедчемъ году въ парадное не пустили насъ. На порогѣ мокро, — отъ слезъ, пожалуй. Въ огромной кухнѣ бѣлые повара съ ножами, пахнетъ осетриной и раками, такъ вкусно.

Иди, голубокъ, не бойся... — поталкиваетъ меня Горкинъ на лѣстницу.

Нарядная горничная велитъ намъ обождать въ передней. Пробѣгаетъ Данька, — дергъ меня за башлыкъ, за маковку, и свалилъ.

Ишь, озорникъ... такой же живоглотъ выростетъ... — шепчетъ Горкинъ, и кажется мнѣ, будто и онъ боится.

Видно, какъ въ богатой столовой накрываютъ на столъ офиціанты. На всѣхъ окнахъ наставлены богатые пироги въ картонкахъ и куличи. Проходитъ огромный крёстный, говоритъ Горкину:

Живъ еще, старый хрычъ? А твой умный, въ балушки все?.. леденую избушку выдумалъ?..

Горкинъ смиренно кланяется, — «воля хозяйская», — говоритъ, вздыхая, и поздравляетъ съ Ангеломъ. Крёстный смѣется страшными желтыми зу/с. 328/бами. И кажется мнѣ, что этими зубами онъ и сдираетъ «съ живого — съ мертваго».

Покормятъ тебя на кухнѣ, — велитъ онъ Горкину, а мнѣ — все то же: — «ага... ладно, ступай, тамъ тебѣ пирога дадутъ...» — и тычетъ мнѣ грязный бумажный рубликъ, которого я боюсь.

Стишокъ-то кресенькому скажи... — поталкиваетъ меня Горкинъ, но крёстный уже ушелъ.

Опять пробѣгаетъ Данька и тащит меня за курточку въ «классную».

Въ большой «классной» стоитъ на столѣ голубой глобусъ, у выкрашенной голубой стѣны — черная доска на ножкахъ и большіе счеты на станочкѣ. Я стискиваю губы, чтобы не заплакать: Данька оборвалъ кренделекъ-шнурочекъ на моей новой курточкѣ. Я смотрю на глобусъ, читаю на немъ — «Африка» и въ тоскѣ думаю: «скорѣй бы ужъ пирога давали, тогда — домой». Данька толкаетъ меня и кричитъ: «я сильнѣй тебя!.. на-лѣвую выходи!..»

Онъ маленькій, ты на цѣлую голову его выше... нельзя обижать малыша... — говоритъ вошедшая гувернантка, строгая, въ пенснэ. Она говоритъ еще что-то, должно быть, по-нѣмецки и велитъ намъ обоимъ сѣсть на скамейку передъ чернымъ столомъ, косымъ, какъ горка: — А вотъ кто изъ васъ лучше просклоняетъ, погляжу я?.. ну, кто отличится?..

Я!.. — кричитъ Данька, задираетъ ноги и толкаетъ меня въ бокъ локтемъ.

Онъ очень похожъ на крёстнаго, такой же черный и зубастый, — я и его боюсь. Гувернантка даетъ намъ по листу бумаги и велитъ просклонять, что она написала не доскѣ: «гнилое болото». Больше полувѣка прошло, а я все помню «гнилое болото» это. Пишемъ вперегонки. Данька показываетъ свой листъ — «готово!» Гувернантка подчеркиваетъ у него ошибки красными чернилками, весь-то листъ у него искрасила! А у меня — ни одной-то ошибочки, слава Богу! Она ласково гладитъ меня по головкѣ, говоритъ — «молодецъ». Данька схватываетъ мой листъ /с. 329/ и рветъ. Потомъ начинаетъ хвастать, что у него есть «пони», высокіе сапоги и плетка. Входитъ крёстный и жуетъ страшными зубами:

Ну, сказывай стишки.

Я говорю и гляжу ему на ноги, огромныя, какъ у людоѣда. Онъ крякаетъ:

Ага... «радость завсегда»? — ладно. А ты... про «спинки», ну-ка!.. — велитъ онъ Данькѣ.

Данька говоритъ знакомое мнѣ — «Гдѣ гнутся надъ омутомъ лозы...» Коверкаетъ нарочно — «ро-зы», ломается... — «намъ такъ хорошо и тепло, у насъ березовыя спинки, а крылышки точно стекло».

Ха-ха-ха-а...!... бе-ре-зовыя!.. — страшно хохочетъ крёстный и уходитъ.

Да «би-рю-зовыя» же!.. — кричитъ покраснѣвшая гувернантка, — сколько объясняла!.. изъ би-рю-зы!..

А Данька дразнится языкомъ — «зы-зы-зы!» Горничная приноситъ мнѣ кусокъ пирога съ рисомъ-рыбой, семги и лимоннаго желе, все на одной тарелкѣ. Потомъ мнѣ даютъ въ платочекъ парочку американскихъ орѣховъ, мармаладцу и крымское яблоко и проводятъ отъ собачонки въ кухню.

Горкинъ торопливо говоритъ, шепоткомъ — «свалили съ души, пойдемъ». Нагоняетъ Данька и кричитъ дворнику — «Васька, выведи "Маштачка!"» — похвастаться. Горкинъ меня торопитъ:

Ну, чего не видалъ, идемъ... не завиствуй, у насъ съ тобой «Кавказка», за свои куплена... а тутъ и кусокъ въ глотку нейдетъ.

Идемъ — не оглядываемся даже.



Отецъ веселый, съ «леденымъ домомъ» ладится. Хоть бы глазкомъ взглянуть. Горкинъ говоритъ — «на Рождество раскроютъ, а теперь все подъ /с. 330/ балаганомъ, нечего и смотрѣть, — снѣгъ да доски». А отецъ говорилъ, — «не домъ, а дворецъ хрустальный!»

Дня за два до Рождества, Горкинъ манитъ меня и шепчетъ:

Иди скорѣй, въ столярной «орла» собрали, а то увезетъ Ондрейка.

Въ пустой столярной только папашенька съ Андрюшкой. У стѣнки стоитъ «орелъ» — самый-то форменный, какъ вотъ на пятакѣ на мѣдномъ! и крылья, и главки, только въ лапкахъ ни «скиптра», ни «шара-державы» нѣтъ, нѣтъ и на главкахъ коронокъ: изо льда отольютъ потомъ. Больше меня «орелъ», крылья у него пушистыя, сквозныя, изъ лучинокъ, будто изъ воска вылиты. А тамъ леденой весь будетъ. Андрюшка никому не показываетъ «орла», только отцу да намъ съ Горкинымъ. Горкинъ хвалитъ Андрюшку:

Ну, и мошенникъ-затѣйникъ ты»..

Положили «орла» на щитъ въ сани и повезли въ Зоологическій Садъ.

Вотъ ужъ и второй день Рождества, а меня не везутъ и не везутъ. Вотъ ужъ и вечеръ сокро, душа изныла, и отца дома нѣтъ. Ничего и не будетъ? Горкинъ утѣшаетъ, что папашенька такъ распорядились: вечеромъ, при огняхъ смотрѣть. Прибѣжалъ, высуня языкъ, Андрюшка, крикнулъ Горкину на дворѣ:

Ѣхать велѣно скорѣй!.. ужъ и навертѣ-ли..! на-роду ломится..!

И покатилъ на извозчикѣ, безъ шапки, — совсѣмъ сбѣсился, Горкинъ ему — «постой-погоди..!» — ку-да тутъ. И повезли насъ въ Зоологическій. Горкинъ со мной на бѣговыхъ саночкахъ поѣхалъ.

Но что я помню?..

Синіе сумерки, сугробы, толпится народъ у входа. Горкинъ ведетъ меня за руку на прудъ, и я ужъ не засматриваюсь на клѣтки съ зайчиками и бѣлками. Катаются на конькахъ, подъ флагами на высокихъ шестахъ, весело трубятъ мѣдныя трубы му/с. 331/зыки. По берегамъ черно отъ народа. А гдѣ же «леденой домъ»? Кричатъ на народъ парадно одѣтые квартальные, будто новенькіе они, — «не ломись!» Ждутъ «самого» — генералъ-губернатора, князя Долгорукова. У теплушки катка Василь-Василичъ, коньки почему-то подвязалъ. — «Ухъ-ты-ы!..» — кричитъ онъ намъ, ведетъ по льду и тянетъ по лѣсенкѣ на помостъ. Я вижу отца, матушку, сестеръ, Колю, крёстнаго въ тяжелой шубѣ. Да гдѣ же «леденой домъ»?!..

На темно-синемъ небѣ, гдѣ уже видны звѣздочки, — темныя-темныя деревья: «леденой домъ» тамъ, говорятъ, подъ ними. Совсѣмъ ничего не видно, тускло что-то отблескиваетъ, только. Въ народѣ кричатъ — «пріѣхалъ!.. самъ пріѣхалъ!.. квартальные побѣжали... сейчасъ запущать будутъ!..» Что запущать? Кричатъ — «къ ракетамъ побѣжали молодчики!..»

Вижу — отецъ бѣжитъ, безъ шапки, кричитъ — «стой, я первую!..» Сердце во мнѣ стучитъ и замираетъ... — вижу: дрожитъ въ темныхъ деревьяхъ огонекъ, мигаетъ... шипучая ракета взвивается въ черное небо золотой веревкой, высоко-высоко.. остановилась, прищелкнула... — и потекли съ высоты на насъ золотымъ дождемъ потухающія золотыя струи. Музыка загремела «Боже Царя храни». Вспыхнули новыя ракеты, заюлили... — и вотъ, въ бенгальскомъ огнѣ, зеленомъ и голубомъ, холодномъ, выблескивая льдисто изъ черноты, сталъ объявляться снизу, загораться въ глуби огнями, прозрачный, легкій, невиданный... Леденой Домъ-Дворецъ. Въ небо взвились ракеты, озарили бенгальскіе огни, и загремело раскатами — ура-а-а-а..! Да развѣ разскажешь это!..

Помню — струящіеся столбы, витые, сверкающіе, какъ брилліанты... леденого-хрустальнаго Орла надъ «Домомъ», блистательнаго, до ослѣпленія... слѣпящіе льдистые шары, будто на воздухѣ, льдисто-пылающія вазы, хрустальныя рѣшетки по карнизамъ... окна во льду, фестонами, вольный раскатъ /с. 332/ подъѣзда... — матово-млечно-льдистое, въ хладно-струящемся блескѣ изъ хрусталей... Стѣны Дворца, прозрачныя, свѣтятъ хрустальнымъ блескомъ, зеленымъ, и голубымъ, и розовымъ... — отъ гдѣ-то сокрытыхъ лампіоновъ... — развѣ разскажешь это!

Нахожу слабыя слова, смутно ловлю изъ далей ускользающій свѣтъ... — хрустальный, льдистый.. А тогда... — это былъ свѣтъ живой, кристально-чистый — свѣтъ радостнаго дѣтства. Помню, Горкинъ говаривалъ:

Ну, будто вотъ какъ въ сказкѣ... Василиса-Премудрая, за одну ночь хрустальный дворецъ построила. Такъ и мы... папашенька душу порадовалъ, напослѣдокъ.

Носилъ меня Горкинъ на рукахъ, потомъ передалъ Антону Кудрявому. Видѣлъ я сонъ хрустальный и леденой. Помню — что-то во льду, пунцовое... — это пылала печка леденая, будто это лежанка наша, и на ней котъ дремалъ, леденой, прозрачный. Столикъ помню, съ залитыми въ немъ картами... столъ, съ закусками изо льда... Леденую постель, прозрачную, леденыя на ней подушки... и все свѣтилось, — сіяли шипящимъ свѣтомъ голубые огни бенгальскіе. Раскатывалось ура-а-а, гремѣли трубы.

Отецъ повезъ насъ ужинать въ «Большой Московскій», пили шампанское, ура кричали...

Разсказывалъ мнѣ Горкинъ:

Ужъ бы-ло торжество!.. Всѣхъ папашенька наградилъ, такъ ужъ наградилъ..! Отъ «леденого-то дома» ни копеечки ему прибытка не вышло, живой убытокъ. Душеньку зато потѣшилъ. И въ «Вѣдомостяхъ» печатали, славили. Генералъ-губернаторъ ужъ такъ былъ доволенъ, руку все пожималъ папашенькѣ, такъ-то благодарилъ!.. А еще чего вышло-то, начудилъ какъ Василь-Василичъ нашъ!.. Значитъ поразошлись, огни потушили, собралъ онъ въ мѣшочки выручку, мѣдь-серебро, а бумажки въ сумку къ себѣ. Повезъ я мѣшочки на извозчикѣ съ Денисомъ. Ондрейка-то? Сплоховалъ Ондрейка, Глухой на про/с. 333/стянкахъ его повезъ домой, въ доску купцы споили. Ну, хорошо... Онтона къ Василь-Василичу я приставилъ, оберегаетъ. А онъ все на конькахъ крутился, душу разгуливалъ, съ торжества. Хвать... — про-палъ нашъ Василь-Василичъ! Искали-искали — пропалъ. Пропалъ и пропалъ. И ко звѣрямъ ходили глядѣть... видали-сказывали — онъ къ медвѣдямъ добивался все, чего ужъ ему въ голову вошло?.. Любилъ онъ ихъ, правда... медвѣдей-то, шибко уважалъ... все, бывало, ситничка купитъ имъ, порадовать. Земляками звалъ... съ лѣсной мы стороны съ нимъ, костромскіе. И тамъ его нѣтъ, и медвѣди-то спать полегли. И у слона нѣтъ. Да ужъ не въ «Домѣ» ли, въ леденомъ?.. Пошли съ фонарикомъ, а онъ тамъ! Тамъ. На лежанкѣ на ледяной лежитъ, спитъ-храпитъ! Продавилъ лежанку — и спитъ-храпитъ. И коньки на ногахъ, примерзли. Ну, растолкали его... и сумка вголовахъ у него, съ деньгами, натуго, тыщъ пять. «Домой пора, Василь-Василичъ... замерзнешь!..» — зовутъ его. А онъ не подается. — «Только, говоритъ, угрѣлся, а вы меня... не жалаю!..» обидѣлся. Насилу его выволокли, тяжелый онъ. Ужъ и смѣху было! Ему — «замерзнешь, Вася...» — а онъ: «тепло мнѣ... ужъ такъ-то, говоритъ, те-пло-о!..» Душа, значитъ, разомлѣла. Горячій человѣкъ, душевный.

Источникъ: Ив. Шмелевъ. Лѣто Господне. Праздники — Радости — Скорби. — Парижъ: YMCA-PRESS, 1948. — С. 320-333.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.