Церковный календарь
Новости


2018-09-23 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Римъ и Халкидонскій Соборъ (1970)
2018-09-23 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 65-е (9 декабря 1917 г.)
2018-09-22 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святые Отцы на Вселенскихъ Соборахъ (1970)
2018-09-22 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 64-е (8 декабря 1917 г.)
2018-09-21 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Русская Зарубежная Церковь въ кривомъ зеркалѣ (1970)
2018-09-21 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 63-е (8 декабря 1917 г.)
2018-09-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Фантастическая исторія (1970)
2018-09-20 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 62-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-19 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №3 (18 марта 1906 г.)
2018-09-19 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 61-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-18 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святая Русь въ исторіи Россіи (1970)
2018-09-18 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №2 (16 марта 1906 г.)
2018-09-17 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Кончина и погребеніе Блаж. Митр. Антонія (1970)
2018-09-17 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 60-е (5 декабря 1917 г.)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Какъ Митр. Антоній создалъ Зарубежную Церковь (1970)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Митрополитъ Антоній какъ учитель пастырства (1970)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - воскресенiе, 23 сентября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 16.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)

Иванъ Сергѣевичъ Шмелевъ (1873-1950) выдающійся русскій писатель и публицистъ. Родился 21 сентября 1873 г. въ Москвѣ, въ Замоскворѣчьѣ, въ семьѣ подрядчика, сохранившей традиціи патріархальнаго уклада и православнаго благочестія. Стремленіе къ литературному творчеству пробудилось у Шмелева еще во время обученія въ московской гимназіи. Въ 1898 г. окончилъ юридическій факультетъ Московскаго университета, служилъ помощникомъ присяжнаго повѣреннаго въ Москвѣ, чиновникомъ для особыхъ порученій во Владимірѣ. Въ 1907 г. вышелъ въ отставку, посвятилъ себя литературной дѣятельности. Послѣ того, какъ въ 1920 г. въ Крыму большевиками былъ разстрѣлянъ его сынъ, русскій офицеръ, писатель въ 1922 г. эмигрировалъ. Въ изгнаніи долгое время работалъ въ газетѣ «Русская мысль». Апологія Бѣлаго движенія — одна изъ сквозныхъ тѣмъ зарубежной публицистики Шмелева. Въ Бѣломъ движеніи Шмелевъ видѣлъ жертвенный вызовъ нравственно чистыхъ людей завѣдомо превосходящимъ силамъ безнравственнаго (и даже сатанински одухотвореннаго) противника. Другъ другу противостояли, по его опредѣленію, «горсточка добровольцевъ» и «всемогущее, на человѣческую мѣрку, Зло, овладѣвшее Россіей, всѣми силами и богатствами ея». Отвѣчая на анкету «Русскіе писатели и политическіе дѣятели о 10-лѣтіи Октябрьскаго переворота», Шмелевъ рѣшительно отвергаетъ допустимость устроенія родины (послѣ паденія власти коммунистовъ) на какой-либо смѣси «бѣлыхъ» и совѣтскихъ позицій: «Ни о соціализмѣ, ни о "совѣтчинѣ" не можетъ быть и рѣчи. Когда большевизмъ падетъ, соціализмъ и "совѣтчина" останутся ненавистнѣйшими изъ всѣхъ политическихъ системъ»... Послѣ кончины супруги въ 1936 г. Шмелевъ посѣтилъ Псково-Печерскій монастырь (въ Эстоніи), дважды (въ 1937 и 1938) посѣщалъ обитель прп. Іова Почаевскаго въ Чехословакіи, а послѣ войны планировалъ побывать въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ Джорданвиллѣ (США). Скончался Иванъ Сергѣевичъ 11/24 іюня 1950 г. во время посѣщенія русской обители Покрова Божіей Матери (140 км. отъ Парижа). Былъ похороненъ на парижскомъ кладбищѣ Сенъ-Женевьевъ-де-Буа. Въ маѣ 2001 г. останки Шмелева и его супруги были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. С. Шмелева

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)
ЛѢТО ГОСПОДНЕ.
Праздники. — Радости. — Скорби.

(Наталіи Николаевнѣ и Ивану Александровичу Ильинымъ посвящаю. — Авторъ).

II. ПРАЗДНИКИ — РАДОСТИ.

КРЕСТОПОКЛОННАЯ.

Въ субботу третьей недѣли Великаго Поста у насъ выпекаются «кресты»: подходитъ «Крестопоклонная».

«Кресты» — особенное печенье, съ привкусомъ миндаля, разсыпчатое и сладкое; гдѣ лежатъ поперечинки «креста» — вдавлены малинки изъ варенья, будто гвоздочками прибито. Такъ споконъ-вѣку выпекали, еще до прабабушки Устиньи, — въ утѣшеніе для поста. Горкинъ такъ наставлялъ меня:

Православная наша вѣра, ру-сская... она, милокъ, самая хорошая, веселая! и слабаго облегчаетъ, уныніе просвѣтляетъ, и малымъ радость.

И это сущая правда. Хоть тебѣ и Великій Постъ, а всетаки облегченіе для души, «кресты»-то. Только при прабабушкѣ Устиньѣ изюмины впекали, а теперь веселыя малинки.

«Крестопоклонная» — недѣля священная, строгій постъ, какой-то особенный, — «су-губый, — Горкинъ такъ говоритъ, по-церковному. Если бы строго по-церковному держать, надо бы въ сухояденіи пребывать, а по слабости облегченіе дается: въ середу-пятницу будемъ вкушать безъ масла, — гороховая похлебка да винегретъ, а въ другіе дни, которые «пестрые», — поблажка: можно икру грибную, супъ съ грибными ушками, тушеную капусту съ кашей, клюквенный киселекъ съ миндальнымъ молокомъ, рисовыя котлетки съ черносливно-изюмнымъ соусомъ, съ шепталкой, печеный картофель въ сольцѣ... — а на заѣдку всегда «кресты»: помни «Крестопоклонную».

/с. 335/ «Кресты» дѣлаетъ Марьюшка съ молитвой, ласково приговариваетъ — «а это гвоздики, какъ прибивали Христа мучители-злодѣи... сюда гвоздикъ, и сюда гвоздикъ, и...» — и вминаетъ веселыя малинки. А мнѣ думается: «зачѣмъ веселыя... лучше бы синія ченичинки!..» Всѣ мы смотримъ, какъ складываетъ она «кресты». На большомъ противнѣ лежатъ они рядками, свѣтятъ веселыми малинками. Бѣленькіе «кресты», будто они изъ липки, оструганы. Бывало, не дождешься: ахъ, скорѣй бы изъ печи вынимали!

И еще наставлялъ Горкинъ:

Вкушай крестикъ и думай себѣ — «Крестопоклонная», молъ, пришла. А это те не въ удовольствіе, а... каждому, молъ, дается кресъ, чтобы примѣрно жить... и покорно его нести, какъ Господь испытаніе посылаетъ. Наша вѣра хорошая, худому не научаетъ, а въ разумѣніе приводитъ.

Какъ и въ Чистый Понедѣльникъ, по всему дому воскуряютъ горячимъ уксусомъ съ мяткой, для благолѣпія-чистоты. Всегда курятъ горячимъ уксусомъ послѣ тяжелой болѣзни или смерти. Когда померла прабабушка Устинья, и когда еще братецъ Сережечка отъ скарлатины померъ, тоже курили — изгоняли опасный духъ. Такъ и на «Крестопоклонную». Горкинъ послѣднее время что-то нетвердъ ногами, трудно ему носить мѣдный тазъ съ кирпичомъ. За него носитъ по комнатамъ Андрюшка, а Горкинъ поливаетъ на раскаленный кирпичъ горячимъ уксусомъ-эстрагономъ изъ кувшина. Розовый кислый паръ вспыхиваетъ надъ тазомъ шипучимъ облачкомъ. Андрюшка отворачиваетъ лицо, трудно дышать отъ пара. Этотъ шипучій духъ выгонитъ всякую болѣзнь изъ дома. Я хожу за тазомъ, заглядываю въ темныя уголки, гдѣ притаился «нечистый духъ». Весело мнѣ и жутко: никто не видитъ, а онъ теперь корчится и бѣжитъ, — думаю я въ восторгѣ, — «такъ его, хорошенько, хорошенько!..» — и у меня слезы на глазахъ, щиплетъ-покалываетъ въ носу отъ пара. Андрюшка ходитъ опасливо, боится. Горкинъ указы/с. 336/ваетъ тревожнымъ шепоткомъ — «ну-ка, сюда, за шкапъ... про-паримъ начисто»... — шепчетъ особенныя молитвы, старинныя, какія и въ церкви не поются: «...и заступи насъ отъ козней и всѣхъ сѣтей непріязненныхъ... вся дни живота...» Я знаю, что это отъ болѣзни — «отъ живота», а что это «отъ козней-сѣтей»? Дергаю Горкина и шепчу — «отъ какихъ козней-сѣтей»? Онъ машетъ строго. Послѣ ужъ, какъ обкурили всѣ комнаты, говоритъ:

Далъ Господь, выгнали всю нечистоту, теперь и душѣ полегче. «Крестопоклонная», наступаютъ строгіе дни, преддверіе Страстямъ... нонче Животворящій Крестъ вынесутъ, Христосъ на страданія выходитъ... и въ дому чтобы благолѣпіе-чистота.

Это — чтобы его и духу не было.



Въ каморкѣ у Горкина теплится негасимая лампадка, чистаго стекла, «постная», какъ и у насъ въ передней — передъ прабабушкиной иконой «Распятіе». Лампадку эту Горкинъ затеплилъ въ прощеное воскресенье, на Чистый Понедѣльникъ, и она будетъ горѣть до послѣ-обѣдни въ Великую Субботу, а потомъ онъ смѣнитъ ее на розовенькую-веселую, для Свѣтлаго Дня Христова Воскресенья. Эта «постная» теплится передъ мѣднымъ Крестомъ, стариннымъ, на которомъ и мѣди ужъ не видно, а зелень только. Этотъ Крестъ подарили ему наши плотники. Когда клали фундаментъ гдѣ-то на новой стройкѣ, нашли этотъ Крестъ глубоко въ землѣ, на гробовой колодѣ, «на человѣчьихъ костяхъ». Мнѣ страшно смотрѣть на крестъ. Горкинъ знаетъ, что я боюсь, и сердится:

Грѣшно бояться Креста Господня! его бѣсы одни страшатся, а ты, милокъ, андельская душка. Ну, что жъ, что съ упокойника, на гробу лежалъ! всѣ будемъ подъ крестикомъ лежать, подъ Господнимъ кровомъ... а ты боишься! Я ужъ загодя распорядился, со мной чтобы Крестъ этотъ положили во /с. 337/ гробъ... вотъ и погляди покуда, а то съ собой заберу.

Я со страхомъ смотрю на Крестъ, мнѣ хочется заплакать. Крестъ въ вѣночкѣ изъ бѣлыхъ бумажныхъ розъ, Домна Панферовна подарила, изъ уваженія, сама розочки смастерила, совсѣмъ живыя.

Да чего ты опасливо такъ глядишь? приложись вотъ, перекрестясь, — бѣсы одни страшатся!.. приложись, тебѣ говорю!..

Онъ, кряхтя, приподымаетъ меня ко Кресту, и я, сжавъ губы, прикладываюсь въ страхѣ къ холодной мѣди, отъ которой, чуется мнѣ... мышами пахнетъ!.. чѣмъ-то могильнымъ, страшнымъ...

И никогда не убойся... «смертію смерть поправъ», поется на Светлый День. Крестъ Господенъ надо всѣми православными, милокъ. А знаешь, какой я намедни сонъ видалъ?.. только тебѣ довѣрюсь, а ты никому, смотри, не сказывай. А то надумывать всякое начнутъ.. Не скажешь, а? Ну, пообѣщался — ладно, скажу тебѣ, довѣрюсь. Вотъ ты и поймешь... нѣту упокойниковъ никакихъ, а всѣ живые у Господа. И сонъ мой такой-то радостный-явный, будто послано мнѣ въ открытіе, отъ томленія душевнаго. Чего-чего?.. а ты послушай. Да никакой я не святой, дурачокъ... а такое видѣніе мнѣ было, въ открытіе. Вижу я такъ... будто весна настала. И стою я на мостовой, насупротивъ дома нашего... и га-локъ, галокъ этихъ, чисто вотъ туча черная надъ нашимъ дворомъ, «свадьба» будто у нихъ, какъ всегда по веснѣ къ вечеру бываетъ. И чего-то я, будто, поджидаю... пріѣдетъ кто-то къ намъ, важный очень. Гляжу, нашъ Гриша краснымъ песочкомъ у крыльца посыпаетъ, какъ въ самый парадный день, будто Царицу Небесную ожидаемъ. И несутъ намъ отъ Ратникова великія ковриги хлѣба, сила хлѣба! Къ важному это, когда хлѣбъ снится. Всю улицу хлѣбомъ запрудило. И галки, будто, это на хлѣбъ кричатъ, съ радости кричатъ. Гляжу дальше... — папашенька на крыльцо выходитъ, изъ параднаго, во всемъ-то бѣломъ, майскомъ... такой веселый, парадный-наряд/с. 338/ный!.. — Царицу Небесную встрѣчать. А за нимъ Василь-Василичъ нашъ, въ новомъ казакинѣ, и холстиной чистой обвязанъ, рушникомъ мытымъ, — будто икону принимать-нести. Смотрю я къ рынку, не ѣдетъ ли шестерня, голубая карета, — Царица Небесная. А на улицѣ — пусто-пусто, ну — ни души. И вотъ, милокъ, вижу я: идетъ отъ рынка, от часовни, Мартынъ-плотникъ, покойный, сказывалъ-то лѣтось тебѣ, какъ къ Торицѣ намъ итить... Государю Лександрѣ Николаичу нашему аршинчикъ-то наглазъ удѣлалъ, побѣду побѣдилъ при всѣхъ генералахъ... Царь-то ему золотой изъ своихъ ручекъ пожаловалъ. Идетъ Мартынъ въ читой бѣлой рубахѣ и... что жъ ты думешь..? — несетъ на насъ но-вый Крестъ! только вотъ, будто, вытесалъ... хорошій-сосновый, врозовинку чутокъ... такъ-то я ясно вижу! И входитъ къ намъ въ ворота, прямо къ папашенькѣ, и чего-то ласково такъ на-ухо ему, и поцѣловалъ папашеньку! Я, значитъ, хочу подойтить къ нимъ, послушать... чего они толкуютъ промежъ себя... и не помыслилось даже мнѣ, что Мартынъ-то давно преставился... а будто онъ уходилъ навремя, Крестъ тамъ-идѣ тесалъ! Ну, подхожу къ нимъ, а они отъ меня, на задній дворъ уходятъ, на Донскую улицу, будто въ Донской монастырь пошли, Крестъ становить кому-то! — въ мысляхъ такъ у меня. А Василь-Василичъ и говоритъ мнѣ: «Михалъ-Панкратычъ, какъ же это мы теперь безъ хозяина-то будемъ?!..» Дескать, ушелъ вотъ и не распорядился, а надо вотъ-вотъ Царицу Небесную принимать. А я ему говорю, — «они, можетъ, сейчасъ воротятся...», — сразу мнѣ такъ на мысли: «можетъ, пошли они Крестъ на могилкѣ покойнаго дѣдушки становить... сейчасъ воротятся». И въ голову не пришло мнѣ, что дѣдушка твой не на Донскомъ, а на Рогожскомъ похороненъ! А у насъ Мартынъ всѣмъ, бывало, кресты вытесывалъ, такая у него была охота, и никогда за работу не бралъ, а для души. Ну, ушли и ушли... а тутъ, гляжу, Царицу Небесную къ намъ /с. 339/ везутъ... — такъ это всполошился сердцемъ, и проснулся. Я тогда цѣлый день какъ не въ себѣ ходилъ, смутный... сонъ-то такой мнѣ былъ...

А это чего, сму-тный..? помретъ кто-нибудь, а?.. — спрашиваю я, въ страхѣ.

А вотъ слушай, сонъ-то, словно, къ чему мнѣ былъ, думатся такъ теперь. Хожу, смутный, будто я не въ себѣ. Папашенька еще пошутилъ-спросилъ: «чего ты смутный такой? таракана, что ль, проглотилъ?..» Ну, неспокойный я съ того сну сталъ, разное думаю. И все въ мысляхъ у меня Мартынушка. Дай, думаю, схожу-навѣщу его могилку. Поѣхалъ на Даниловское... — что жъ ты думаешь! Прихожу на его могилку, гляжу... — а Крестъ-то его и повалился, на земи лежитъ! Во, сонъ-то мой къ чему! Дескать, Крестъ у меня повалился, вотъ и несу ставить. Вонъ къ чему. А ты всетаки папашенькѣ про Крестъ не сказывай, про сонъ-то мой. Онъ вонъ тоже видалъ сонъ, непріятный... рыбу большую видалъ, гнилу-ю... вплыла, будто, въ покои, безъ воды, стала подъ образа... Разстроились они маленько со сну того. Не надо сказывать про Мартына...

Къ смерти это, а?... — спрашиваю опять, и сердце во мнѣ тоскуетъ.

Да я жъ те говорю — Крестъ у Мартына повалился! А сказывать не надо. А ты дальше слушай. Съ чего жъ, думаю, свалиться ему, Кресту-то? — крѣпко ставленъ. Гляжу — и еще неподалечку крестикъ повалился... Тутъ я и понялъ. А вотъ. Большіе снѣга зимой-то были, а весна взялась дружная, пошло вразъ таять, наводнило, земля разгрязла, и низинка тамъ... а Крестъ-то тяжелый, сосна хорошая, крѣпкая... а намедни буря была какая!.. — ну, и повалило Крестъ-то. Значитъ, Мартынъ-покойникъ оповѣстить приходилъ, папашенькѣ пошепталъ — «поглядите, молъ, Крестъ упалъ на моей могилкѣ». Послалъ я робятъ, опять поставили. И панихидку я заказалъ, отпѣли на могилкѣ. Скоро память ему: въ апрѣлѣ-/с. 340/ мѣсяцѣ, какъ разъ на Пасхѣ, померъ. И ко Господу отошелъ, а насъ не забываетъ. Чего жъ бояться-то!..

А я боюсь. Смотрю на картинку у его постели, какъ отходитъ старый человѣкъ, а его душенька, въ голубомъ халатикѣ, трепещетъ, сложивъ крестикомъ ручки на груди, а надъ нею Ангелъ стоитъ и скорбно смотритъ, какъ эти, зеленые, на порогѣ жмутся, душу хотятъ забрать, а все боятся-корчатся: должно быть, тотъ старичокъ праведной жизни былъ. Горкинъ видитъ, какъ я смотрю, — всегда я въ страхѣ гляжу на ту картинку, — и говоритъ:

Пословица говорится: «рожался — не боялся, и помрешь — недорого возьмешь». Вонъ, наша Домна Панферовна въ одномъ монастырѣ чего видала, для наставленія, чтобы не убоялись смертнаго часу. На горѣ на высокой... ящикъ видала за стекломъ, а въ ящикѣ черепушки и косточки. Монази ей объяснили суть, чего напѣвно прописано на томъ ящикѣ: «Взирайте и назидайте: мы были, како вы, и вы будете, како мы». Про прахъ тлѣнный прописано. А душа ко Господу воспаритъ. Ну, вотъ те попонятнѣй... Ну, пошелъ ты въ баню, скинулъ бѣльецо — и въ теплую пошелъ, и такъ-то легко те париться, и весь ты, словно, развязался... Такъ и душа: одежду свою на землѣ покинетъ, а сама паромъ выпорхнетъ. Грѣшники, понятно, устрашаются, а праведные рвутся даже туда, какъ мы въ баньку съ тобой вотъ. Прабабушка Устинья за три дни до кончины все собиралась, салопъ надѣла, узелокъ собрала, клюшку свою взяла... въ столовую горницу пришла, поклонилась всѣмъ и говоритъ: «живите покуда, не ссорьтесь... а я ужъ пойду, пора мнѣ, погостила». — И пошла сѣнями на улицу. Остановили ее — «куда, вы, куда, бабушка, въ метель такую?..» А она имъ: «Ваня меня зоветъ, пора...» Все и говорила: «ждутъ меня, Ваня зоветъ...» — прадѣдушка твой покойный. Вотъ какъ праведные-то люди загодя конецъ знаютъ. Чего жъ страшиться, у Господа все обдумано-устроено... обиды не будетъ, а радость-свѣтъ. Какъ /с. 341/ въ стихѣ-то на Входъ Господенъ въ Ерусалимъ поется?.. Какъ-такъ, не помню! А ты помни: «Обчее Воскресеніе прежде Твоея страсти увѣряя...» Значитъ, всѣмъ будетъ Воскресеніе. Смотри-взирай на святый Крестъ и радуйся, имъ-то и спасенъ, и тебя Христосъ искупилъ отъ смерти. Потому и «Крестопоклонную» поминаемъ, всю недѣлю Кресту поклоняемся... и радость потому, крестики сладкіе пекутся, душеньку радовать. Все хорошо прилажено. Наша вѣра хорошая, веселая.

Я иду въ садъ поглядѣть, много ли осталось снѣгу. Гора почернѣла и осѣла, подъ кустами протаяло, каркаютъ къ дождю вороны, цокаютъ галочки въ березахъ. Я все думаю о снѣ Горкина, и что-то щемитъ въ сердцѣ. Буду въ первый разъ въ жизни говѣть на «Крестопоклонной», надо о грѣхахъ подумать, о часѣ смертномъ. Почему Мартынъ поцѣловалъ папашеньку? почему Горкинъ не велитъ сказывать про Мартына? Думаю о большой, гнилой, рыбѣ, — видѣлъ во снѣ папашенька. Всегда передъ тяжелой болѣзню видятъ большую рыбу... а тутъ еще и гнилая! почему — гнилая?!.. Видѣлъ и дѣдушка. Разсказывалъ Горкинъ въ прошломъ году на Страстной, когда ставили на амбаръ новенькій скворешникъ... Разъ при дѣдушкѣ чистили скворешники, нашли натасканное скворцами всякое добро: колечко нашли съ камушкомъ, дешевенькое, и серебреный пятачокъ, и еще... крестикъ серебреный... Мартынъ подалъ тотъ крестикъ дѣдушкѣ. И всѣ стали вздыхать: примѣта такая, крестикъ найти въ скворешникѣ. А дѣдушка сталъ смѣяться: «это мнѣ Государь за постройку дворца въ Коломенскомъ крестикъ пожалуетъ!» А черезъ сколько-то мѣсяцевъ и померъ. Вотъ и теперь: Крестъ Мартынъ-покойный принесъ и поцѣловалъ папашеньку. Господи, неужели случится это?!..

На дворѣ крикъ, кричитъ лавочникъ Трифонычъ: «кто же могъ унести... съ огнемъ?!..» Бѣгу изъ садика. У сѣней народъ. Оказывается, поставила /с. 342/ Федосья Федоровна самоваръ... и вдругъ, нѣтъ самовара! ушелъ, съ огнемъ! Говорятъ: небывалое дѣло, что-нибудь ужъ случится!.. Остался Трифонычъ безъ чаю, будетъ «нечаянность». Я думаю — Трифонычу будетъ «нечаянность», его самоваръ-то! И угольковъ не нашли. Ку-да самоваръ ушелъ? — прямо изъ глазъ пропалъ. И какъ жуликъ могъ унести... съ огнемъ?! Говорятъ — «ужъ что-то бу-детъ!» Отецъ посмѣялся: «смотри, Трифонычъ, въ протоколъ какъ бы не влетѣть, шкалики за стѣнкой подносишь, а патента не выбираешь!» А всѣ говорятъ — «протоколъ пустяки... хуже чего бы не случилось».

Скоро ко всенощной, къ выносу Креста Господня.

Какъ всегда по субботамъ, отецъ оправляетъ всѣ лампадки. Надѣваетъ старенькій чесучовый пиджакъ, замасленый, приноситъ лампадки и ставитъ на выдвижной полочкѣ буфета. Смотрѣть пріятно, какъ красуются онѣ рядками, много-много, — будничныя, неяркія. А въ Великую Субботу затепляется малиновыя, пунцовыя. Отецъ вправляетъ свѣтильни въ поплавочки, наливаетъ въ лампадки аѳонское, «святое», масло и зажигаетъ всѣ. Любуется, какъ онѣ свѣтятся хорошо. И я любуюсь: это — святая иллюминація. Носитъ по комнатамъ лампадки и напѣваетъ свое любимое, и мое: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко... и Свя-тое... Воскре-се-ніе Твое... сла-а-а-авимъ». Я ступаю за нимъ и тоже напѣваю. Радостная молитовка: слышится Пасха въ ней. Вотъ и самая главная лампадка, передъ образомъ «Праздниковъ», въ бѣлой залѣ. На Пасху будетъ пунцовая, а теперь — голубая, похожая на цвѣтокъ, какъ голубая лилія. Отецъ смотритъ, задумавшись. На окнѣ — апельсиновое деревцо, его любимое. Въ прошломъ году оно зацвѣло въ первый разъ, а нынче много цвѣтковъ на немъ, въ зеленовато-бѣлыхъ тугихъ бутончикахъ. Отецъ говоритъ:

Смотри-ка, Ванятка, сколько у насъ цвѣточ/с. 343/ковъ! И чайное деревцо цвѣтетъ, и агавы... и столѣтникъ, садовникъ говоритъ, можетъ быть, зацвѣтаетъ. Давно столько не было цвѣтовъ. Только «змѣиный цвѣтъ» что-то не даетъ... онъ одинъ разъ за тридцать лѣтъ, говорятъ, цвѣтетъ.

Онъ поднимаетъ меня и даетъ понюхать осторожно бѣлый цвѣточекъ апельсинный. Чудесно пахнетъ... любимыми его душками — флер-д'оранжемъ!

Я смотрю на образъ «Всѣхъ Праздниковъ», и вспоминаю вдругъ папашенькинъ сонъ недавній: въ эту бѣлую нашу залу вплыла большая, «гнилая», рыба... вплыла «безъ воды»... и легла «головой къ Образу»... Мнѣ почему-то грустно.

Что это ты такой, обмоклый?.. — спрашиваетъ отецъ и прищипываетъ ласково за щечку.

На сердцѣ такое у меня, что вотъ заплачу... Я ловлю его руку, впиваюсь въ нее губами, и во мнѣ дрожь, отъ сдержаннаго плача. Онъ прижимаетъ меня и спрашиваетъ участливо:

Головка не болитъ, а? горлышко не болитъ?..

Вытираетъ мнѣ слезы «лампаднымъ» пальцемъ. Я не знаю, какъ ему разсказать, что со мной. Что-то во мнѣ тоскливое — и самъ не знаю...

Вотъ ужъ и большой ты, говѣть будешь... — говоритъ онъ, размазывая пальцемъ слезки.

Въ его словахъ слышится мнѣ почему-то такое грустное... никогда не слыхалъ такого. Можетъ быть онъ вспоминаетъ сонъ?.. Помню, это было на дняхъ, такъ же грустно разсказывалъ онъ матушкѣ: «такой непріятный сонъ, никакъ не могу забыть... ужасно непріятный ...помру, можетъ..? Ну, похороните... «дѣловъ-то пуды, а она — ту-ды»!.. — повторилъ онъ знакомую приговорку Горкина: теперь она мнѣ понятна.

Ходитъ по залѣ, любуется на цвѣты и напѣваетъ — «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко...» Подходитъ къ зеленой кадушкѣ на табуреткѣ. Я знаю: это — «арма», такъ называлъ садовникъ-нѣмецъ, изъ Нескушнаго, пересаживавшій цвѣты. Но у насъ на/с. 344/зываютъ — «страшный змѣиный цвѣтъ». Листья его на длинныхъ стебляхъ, похожи на веселки. Земля его ядовитая, ее выбрасываютъ въ отхожее, а то наклюются куры и подохнутъ. Этотъ цвѣтокъ подарилъ дѣдушкѣ преосвященный, и дѣдушка померъ въ тотъ самый годъ. Говорятъ, цвѣтетъ этотъ «змѣиный цвѣтъ» очень рѣдко, лѣтъ черезъ двадцать-тридцать. Лѣтъ пятнадцать, какъ онъ у насъ, и ниразу еще не цвѣлъ. Цвѣтокъ у него большой, на длинномъ стеблѣ, и похожъ на змѣиную голову, желтую, съ огненно-синимъ «жаломъ».

Вотъ такъ шту-ка..! — вскрикиваетъ отецъ, — никакъ нашъ «змѣиный цвѣтъ» думаетъ зацвѣтать?!.. что-то оттуда вылѣзаетъ...

Онъ осторожно отгибаетъ длинныя «веселки» и всматривается въ щель, межъ ними, откуда онѣ выходятъ. Мнѣ невидно, цвѣтокъ высокій.

Лѣ-зетъ что-то... зеленая, будто, шишечка... вотъ такъ шту-ка..! а?.. — дивясь, спрашиваетъ онъ меня, подмигиваетъ какъ-то странно. — Вотъ мы съ тобой и дождались чуда... къ Пасхѣ и расцвѣтаетъ, пожалуй.

Въ открытую форточку пахнетъ весной, навозцемъ, вѣетъ тепломъ и холодочкомъ. Слышно — благовѣстятъ ко всенощной. Сейчасъ пойдемъ. Сегодня особенная служба: батюшка вынесетъ изъ алтаря Животворящій Крестъ, возложивъ его на голову, на траурномъ въ золотцѣ покровѣ, убранный кругомъ цвѣтами; остановится передъ Царскими Вратами — и возгласитъ въ тишинѣ: «Прему-дрость... про-сти-и..!» И понесетъ на главѣ на середину церкви на аналой. И воспоютъ сперва радующее — «Спаси, Господи, люди Твоя», а потомъ, трижды тоже, самое мое любимое — «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко...»

Отецъ напѣваетъ свѣтлую эту молитовку и все глядитъ на «страшный змѣиный цвѣтъ».

Поди, поди-ка сюда!.. — зоветъ онъ матуш/с. 345/ку. — Штука-то какая лѣзетъ!.. Смотри-ка... «змѣиный-то цвѣтъ»... никакъ цвѣточный стебель даетъ?!..

Да что-о-ты... Го-споди!.. — говоритъ матушка тревожно, и крестится.

Разглядываютъ оба что-то, — невидно мнѣ. Я знаю, почему матушка говоритъ тревожно и крестится: съ этимъ «змѣинымъ цвѣтомъ» связалось у ней предчувствіе несчастья.

Да... это, пожалуй, цвѣтъ... бугорокъ зеленый... не листъ это... — говоритъ она, оттягивая стебли. — Сколько тебя просила... вы-брось!.. — шепчетъ она съ мольбой и страхомъ.

Глупости!.. — съ раздраженіемъ говоритъ отецъ и начинаетъ напѣвать любимое, свѣтлое такое...

Спаси насъ, Господи... — крестится матушка.

Я вспоминаю страшные разсказы. Въ первый же годъ, какъ привезли къ намъ страшную эту «арму», померъ дѣдушка... потомъ отошла прабабушка Устинья, потомъ Сережечка... Сколько разъ матушка просила — «выкинь этотъ ужасный «змѣиный цвѣтъ»! А отецъ не хотѣлъ и думать. И вотъ, время пришло: «страшный змѣиный цвѣтъ» набираетъ бутонъ-цвѣтокъ.

Источникъ: Ив. Шмелевъ. Лѣто Господне. Праздники — Радости — Скорби. — Парижъ: YMCA-PRESS, 1948. — С. 334-345.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.