Церковный календарь
Новости


2018-09-23 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Римъ и Халкидонскій Соборъ (1970)
2018-09-23 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 65-е (9 декабря 1917 г.)
2018-09-22 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святые Отцы на Вселенскихъ Соборахъ (1970)
2018-09-22 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 64-е (8 декабря 1917 г.)
2018-09-21 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Русская Зарубежная Церковь въ кривомъ зеркалѣ (1970)
2018-09-21 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 63-е (8 декабря 1917 г.)
2018-09-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Фантастическая исторія (1970)
2018-09-20 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 62-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-19 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №3 (18 марта 1906 г.)
2018-09-19 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 61-е (7 декабря 1917 г.)
2018-09-18 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Святая Русь въ исторіи Россіи (1970)
2018-09-18 / russportal
Предсоборное Присутствіе 1906 г. Отдѣла I-го Журналъ №2 (16 марта 1906 г.)
2018-09-17 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Кончина и погребеніе Блаж. Митр. Антонія (1970)
2018-09-17 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 60-е (5 декабря 1917 г.)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Какъ Митр. Антоній создалъ Зарубежную Церковь (1970)
2018-09-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Митрополитъ Антоній какъ учитель пастырства (1970)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - воскресенiе, 23 сентября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 16.
Литература Русскаго Зарубежья

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)

Иванъ Сергѣевичъ Шмелевъ (1873-1950) выдающійся русскій писатель и публицистъ. Родился 21 сентября 1873 г. въ Москвѣ, въ Замоскворѣчьѣ, въ семьѣ подрядчика, сохранившей традиціи патріархальнаго уклада и православнаго благочестія. Стремленіе къ литературному творчеству пробудилось у Шмелева еще во время обученія въ московской гимназіи. Въ 1898 г. окончилъ юридическій факультетъ Московскаго университета, служилъ помощникомъ присяжнаго повѣреннаго въ Москвѣ, чиновникомъ для особыхъ порученій во Владимірѣ. Въ 1907 г. вышелъ въ отставку, посвятилъ себя литературной дѣятельности. Послѣ того, какъ въ 1920 г. въ Крыму большевиками былъ разстрѣлянъ его сынъ, русскій офицеръ, писатель въ 1922 г. эмигрировалъ. Въ изгнаніи долгое время работалъ въ газетѣ «Русская мысль». Апологія Бѣлаго движенія — одна изъ сквозныхъ тѣмъ зарубежной публицистики Шмелева. Въ Бѣломъ движеніи Шмелевъ видѣлъ жертвенный вызовъ нравственно чистыхъ людей завѣдомо превосходящимъ силамъ безнравственнаго (и даже сатанински одухотвореннаго) противника. Другъ другу противостояли, по его опредѣленію, «горсточка добровольцевъ» и «всемогущее, на человѣческую мѣрку, Зло, овладѣвшее Россіей, всѣми силами и богатствами ея». Отвѣчая на анкету «Русскіе писатели и политическіе дѣятели о 10-лѣтіи Октябрьскаго переворота», Шмелевъ рѣшительно отвергаетъ допустимость устроенія родины (послѣ паденія власти коммунистовъ) на какой-либо смѣси «бѣлыхъ» и совѣтскихъ позицій: «Ни о соціализмѣ, ни о "совѣтчинѣ" не можетъ быть и рѣчи. Когда большевизмъ падетъ, соціализмъ и "совѣтчина" останутся ненавистнѣйшими изъ всѣхъ политическихъ системъ»... Послѣ кончины супруги въ 1936 г. Шмелевъ посѣтилъ Псково-Печерскій монастырь (въ Эстоніи), дважды (въ 1937 и 1938) посѣщалъ обитель прп. Іова Почаевскаго въ Чехословакіи, а послѣ войны планировалъ побывать въ Свято-Троицкомъ монастырѣ въ Джорданвиллѣ (США). Скончался Иванъ Сергѣевичъ 11/24 іюня 1950 г. во время посѣщенія русской обители Покрова Божіей Матери (140 км. отъ Парижа). Былъ похороненъ на парижскомъ кладбищѣ Сенъ-Женевьевъ-де-Буа. Въ маѣ 2001 г. останки Шмелева и его супруги были торжественно перезахоронены въ некрополѣ Донского монастыря въ Москвѣ.

Сочиненія И. С. Шмелева

И. С. Шмелевъ († 1950 г.)
ЛѢТО ГОСПОДНЕ.
Праздники. — Радости. — Скорби.

(Наталіи Николаевнѣ и Ивану Александровичу Ильинымъ посвящаю. — Авторъ).

II. ПРАЗДНИКИ — РАДОСТИ.

С. М. Сѣрову.       

ГОВѢНЬЕ.

Еще задолго до масленицы ставятъ на окно въ столовой длинный ящикъ съ землей и сажаютъ лукъ — для блиновъ. Земля въ ящикѣ черная, изъ сада, и когда польютъ теплой водой — пахнетъ совсѣмъ весной. Я поминутно заглядываю, нѣтъ ли зеленаго «перышка». Надоѣстъ ждать, забудешь, и вдругъ — луковки всѣ зазеленѣли! Это и есть весна.

Солнце стало заглядывать и въ залу, — конецъ зимѣ. Изъ Нескучнаго Сада пришелъ садовникъ-нѣмецъ, «старшій самый», — будетъ пересаживать цвѣты. Онъ похожъ на кондитера Фирсанова, такія же у него сѣдыя бакенбарды, и, какъ Фирсановъ, тоже куритъ вонючую сигару. Дворникъ Гришка сноситъ цвѣты въ столовую. Нѣмецъ зоветъ его — «шутъ кароковый», — «гороховый», — и все говоритъ — «я-я». Гришка огрызается на него: «якала, шутъ нѣмецкій». Столовая — будто садъ, такой-то веселый кавардакъ: пальмы, фикусы, олеандры, фуксіи, столѣтникъ... и «страшный змѣиный цвѣтъ». Листья у него длинные, какъ весла, и никто не видѣлъ, какъ онъ цвѣтетъ. Говорятъ, будто «огнемъ цвѣтетъ», совсѣмъ змѣиная пасть, и съ жаломъ. Нѣмецъ велитъ Гришкѣ землю изъ-подъ него выбросить «въ нужни мѣстъ, гдѣ куры не клюются». Я лежу подъ цвѣтами, будто въ саду, и смотрю, какъ прячутся въ землю червяки: должно быть, имъ очень страшно. Ихъ собираютъ въ баночку, для скворцовъ. Скворцы уже начали купаться въ своихъ бадеечкахъ. И молчавшій всю зиму жавороночекъ пробуетъ первое журчанье, /с. 347/ — словно водичка бульбулькаетъ. Значитъ, весна подходитъ.

Въ ящикѣ густо-зелено, масленица пришла. Масленица у насъ печальная: померла Палагея Ивановна, премудрая. Какъ сказала отцу въ Филиповки — такъ и вышло: повезли ее «парой» на Ваганьковское. Большія поминки были, каждый день два раза блинками поминали.



И въ дѣтской у насъ весна.

Домнушка посадила моченый горохъ, онъ ужъ высунулъ костыльки, скоро завьется по лучинкѣ и дорастетъ до неба. Домнушка говоритъ, — до неба-то не скоро, не раньше Пасхи. Я знаю, до неба не можетъ дорасти, а пріятно такъ говорить. Недавно я прочиталъ въ хрестоматіи, какъ старичокъ посадилъ горошину, и она дорасла до неба. Зажмуришься — и видишь: выросъ горохъ до неба, я лѣзу, лѣзу... — если бы рай увидѣть!.. Только надо очиститься отъ грѣховъ. Горкинъ мнѣ говорилъ, что старикъ не долѣзъ до неба, — грѣхи тянули, а онъ старуху еще забралъ!.. — и горохъ сломалъ, и самъ свалился, и старуху свою зашибъ.

А праведные... могутъ до неба..?

Праведные и безъ гороха могутъ, ангели вознесутъ на крылахъ. А онъ исхитрялся: по гороху, молъ, въ рай долѣзу! Не по гороху надо, а въ сокрушеніи о грѣхахъ.

Это чего — «въ сокрушеніи»?

Какъ же ты такъ, не поймешь? Нонче говѣть будешь, ужъ отроча... семь годковъ скоро, а сокрушенія не знаешь! Значитъ, смиреніе докажь, поплачь о грѣхахъ, головку преклони-вздохни: «Господи, милостивъ буди мнѣ грѣшному!» Вотъ те и сокрушеніе.

Ты бы ужъ со мной поговѣлъ... меня хотятъ на Страстной говѣть, со всѣми, а лучше бы мнѣ съ /с. 348/ тобой, на «Крестопоклонной», не страшно бы..? Выпроси ужъ меня, пожалуйста.

Онъ обѣщаетъ выпросить.

Папашенька бы ничего, а вотъ мамашенька... все-то ты съ мужиками, говоритъ, словъ всякихъ набираешься.

Это я «таперича» сказалъ, а надо говорить — «теперича». А ты всетаки попроси. А скажи мнѣ по чистой совѣсти, батюшка не наложитъ... какъ это..? — чаго-то онъ наложитъ..?

Матушка недавно погрозилась, что нажалуется на меня отцу Виктору, онъ чего-то и наложитъ. Чего наложитъ?..

Грѣхи съ тобой, уморилъ!.. — смѣется Горкинъ, хоть и Великій Постъ. — Да это она про эту... про питимью!

Какую «пи-ти-мью»..? это чего, а?.. страшное?..

Это только за страшный грѣхъ, питимья... и знать те негодится. Ну, скажешь ему грѣшки, посокрушаешься... покреститъ те батюшка головку на питрахили и отпуститъ-скажетъ-помолится — «азъ, недостойный іерей, прощаю-разрѣшаю». Бояться нечего, говѣнье душѣ радость. Дастъ Богъ, вмѣстѣ съ тобой и поговѣемъ, припомнимъ съ тобой грѣшки, ужъ безъ утайки. Господу, вѣдь, открываешься, а Онъ все-о про насъ вѣдаетъ. Душенька и облегчится, радостно ей будетъ.

И всетаки мнѣ страшно. Недавно скорнякъ Василь-Василичъ вычитывалъ, какъ преподобная Ѳеодора ходила по мытарствамъ: такое видѣніе сна ей было, будто ужъ она померла. И на каждомъ мытарствѣ — эти... все загородки ставили, хотѣли въ адъ ее затащить. Она страшилась-трепетала, а за ней Ангелъ, несъ ея добрыя дѣла въ мѣшочкѣ и откупалъ ее. А у этихъ все-то про все записано, въ рукописаніяхъ... всѣ-то грѣхи, какіе и забыла даже. А на послѣднемъ мытарствѣ, самые эти главные, смрадные и звѣриные, вцѣпились въ нее когтями и стали /с. 349/ вопить — «наша она, на-ша!..» Ангелъ заплакалъ даже, отъ жалости. Да пошарилъ въ пустомъ ужъ мѣшочкѣ, а тамъ, въ самомъ-то уголочкѣ, послѣднее ее доброе дѣло завалилось! Какъ показалъ... — смрадные такъ и завопили, зубы даже у нихъ ломались, отъ скрежета... а пришлось всетаки отпустить.

И вдругъ я помру безъ покаянія?! Ну, поговѣю, поживу еще, хоть до «Петровокъ», всетаки чего-нибудь нагрѣшу, грѣхъ-то за человѣкомъ ходитъ... и вдругъ мало окажется добрыхъ дѣлъ, а у тѣхъ все записано! Горкинъ говорилъ, — тогда ужъ молитвы поминовенныя изъ адова пламени подымутъ. А всетаки сколько ждать придется, когда подымутъ... Скорѣй бы ужъ поговѣть, въ отдѣлку, душѣ бы легче. А до «Крестопоклонной» цѣлая еще недѣля, до исповѣдальной пятницы, сто разъ помереть успѣешь.



Всѣ на нашемъ дворѣ говѣютъ. На первой недѣлѣ отговѣлся Горкинъ, скорнякъ со скорнячихой и Трифонычъ съ Ѳедосьей Ѳедоровной. Всѣ спрашиваютъ другъ-дружку, черезъ улицу окликаютъ даже: «когда говѣете?.. ай поговѣли ужъ?..» Говорятъ, весело такъ, отъ облегченія: «отговѣлись, привелъ Господь». А то — тревожно, отъ сокрушенія: «да вотъ, на этой недѣлькѣ, думаю... Господь привелъ бы». На третьей у сапожника отговѣлись трое мастеровъ, у скорняка старичокъ «Лисица», по воротникамъ который, и нашъ Антипушка. Марьюшка думаетъ на шестой, а на пятой недѣлѣ будутъ говѣть Домнушка и Маша. И бутошникъ собирается говѣть, Горкину говорилъ вчера. Кучеръ Гаврила еще не знаетъ, какъ ужъ управится: ѣзды много... — какъ-нибудь да урветъ денекъ. Гришка говѣть боится: «погонитъ меня, говоритъ, попъ кадилой, а надо бы говонуть, какъ ни вертись». Василь-Василичъ думаетъ на Страстной, съ отцомъ: тогда половодье свалитъ, Пасха-то нонѣ поздняя. И какъ это хорошо, что всѣ говѣютъ! /с. 350/ Да вѣдь всѣ люди-человѣки, всѣ грѣшные, а часа своего никто не знаетъ. А пожарные говѣть будутъ? За каждымъ, вѣдь, часъ смертный. И будемъ опять всѣ вмѣстѣ, встрѣтимся тамъ... будто и смерти не было. Только бы поговѣли всѣ.

Ну, всѣ-то, всѣ говѣютъ. Приносили бѣдье изъ бань, сторожиха Платоновна говорила: «и думать нечего было раньше-то отговѣться, говѣльщицъ много мылось, теперь посбыло, помаленьку и отговѣемъ всѣ». И кузнецъ думаетъ говѣть, запойный. Ратниковы, булочники, цѣлой семьей говѣли. Они ужъ всегда на первой. А пекаря отговѣются до Страстной, а то горячее пойдетъ время — пасхи да куличи. А бараночникамъ и теперь жара: всѣ такъ и рвутъ баранки. Ужъ какъ они говѣть успѣваютъ?.. Домна Панферовна, съ которой мы къ Троицѣ ходили, три раза поговѣла: два раза сама, а въ третій съ Анютой вмѣстѣ. Можетъ, говоритъ, и въ четвертый разъ поговѣетъ, на Страстной. Антипушка говоритъ, что она это Михалъ-Панкратыча хочетъ перещеголять, онъ два раза говѣетъ только. А Горкинъ за нее заступился: «этимъ не щеголяютъ... а женщина она богомольная, сырая, сердцемъ еще страдаетъ, дай ей, Господи, поговѣть». Богъ дастъ, и я поговѣю хорошо, тогда не страшно.



Съ понедѣльника, на «Крестопоклонной», ходимъ съ Горкинымъ къ утрени, ранымъ-рано. Вставать не хочется, а вспомнишь, что всѣ говѣютъ, — и дѣлается легко, горошкомъ вскочитъ. Лавокъ еще не отпирали, улица свѣтлая, пустая, ледокъ на лужахъ, и пахнетъ совсѣмъ весной. Отецъ выдалъ мнѣ на говѣнье рубликъ серебреца, я покупаю у Горкина свѣчки, будто чужой-серьезный, я ставлю самъ къ главнымъ образамъ и Распятію. Когда онъ ходитъ по церкви съ блюдомъ, я кладу ему три копѣйки, и онъ мнѣ кланяется, какъ всѣмъ, не улыбнется даже, будто мы разные.

/с. 351/ Говѣть не очень трудно. Когда вычитываетъ дьячокъ длинныя молитвы, Горкинъ манитъ меня присѣсть на табуретку, и я подремлю немножко или думаю-воздыхаю о грѣхахъ. Ходимъ еще къ вечернѣ, а въ среду и пятокъ — къ «часамъ» и еще къ обѣднѣ, которая называется «преосвященная». Батюшка выходитъ изъ Царскихъ Вратъ съ кадиломъ и со свѣчой, всѣ припадаютъ къ полу и не глядятъ-страшатся, а онъ говоритъ въ таинственной тишинѣ: «Свѣтъ Христовъ просвѣщаетъ всѣ-эхъ!..» И сразу дѣлается легко и свѣтло: смотрится въ окна солнце.

Говѣетъ много народу, и все знакомые. Квартальный говѣетъ даже, и нашъ пожарный, отъ якиманской части, въ тяжелой курткѣ съ желѣзными пуговицами, и отъ него будто дымомъ пахнетъ. Два знакомыхъ извозчика еще говѣютъ, и колоніальщикъ Зайцевъ, у котораго я всегда покупаю пастилу. Онъ все становится на колѣни и воздыхаетъ — сокрушается о грѣхахъ: сколько, можетъ, обвѣшивалъ народу!.. Можетъ и меня обвѣшивалъ и гнилые орѣшки отпускалъ. И пожарный тоже сокрушается, все преклоняетъ голову. А какіе у него грѣхи? сколько людей спасаетъ, а всетаки боится. Когда батюшка говоритъ грустно-грустно — «Господи и Владыко живота моего...» — всѣ рухаемся на колѣни и потомъ, въ тищинѣ-сокрушеніи, воздыхаемъ двѣнадцать разъ: «Боже, очисти мя, грѣшнаго...» Послѣ службы подаемъ на паперти нищимъ грошики, а то копейки: пусть помолятся за насъ грѣшныхъ.

Я пощусь, даже сладкаго хлѣба съ макомъ не хочется. Не ѣмъ и халвы за чаемъ, а только сушки. Матушка со мной ласкова, называетъ — «великій постникъ». Отецъ все справляется — «ну, какъ дѣла, говѣльщикъ, не заслабѣлъ?» Онъ не совсѣмъ веселый, «разныя непрятности», и «Кавказка» набила спину, приходится сѣдлать «Стальную». «Стальную» онъ не долюбливаетъ, хочетъ послѣ Пасхи ее продать: норовистая, всего пугается, — иноходецъ, потряхиваетъ. Матушка проситъ его не ѣздить на этой ужас/с. 352/ной сѣрой, не ко двору она намъ, всѣ такъ и говорятъ. Отецъ очень всегда любилъ холодную бѣлугу съ хрѣномъ и ледеными огурцами и судачка, жаренаго въ сухарикахъ, а теперь и смотрѣть не хочетъ, говоритъ — «отшибло, послѣ того...» Я знаю, почему... — ему противно, отъ того сна: какъ огромная, «вся гнилая», рыба-бѣлуга вплыла, безъ воды, къ намъ въ залу и легла «головою подъ образа». Теперь ему отъ всякой рыбы «гнилью будто попахиваетъ».

Домнушка спрашиваетъ, какой мнѣ мѣшочекъ сшить, побольше или поменьше, — понесу батюшкѣ грѣхи. Отецъ смѣется: «изъ-подъ углей»! И я думаю — «черные-черные грѣхи...»

Наканунѣ страшнаго дня Горкинъ ведетъ меня въ наши бани, въ «тридцатку», гдѣ солидные гости моются. Баньщицы рады, что и я въ грѣшники попалъ, но утѣшаютъ весело: «ничего, всѣ грѣхи отмоемъ». Въ банѣ — отецъ протодьяконъ. Онъ на славу попарился, простываетъ на тугомъ диванѣ и ѣстъ моченыя яблоки изъ шайки. Смѣется Горкину: «а, кости смиренныя... па-риться пришли!» — густо, будто изъ живота. Я гляжу на него и думаю: «Крестопоклонная», а онъ моченыя яблоки мякаетъ... и животъ у него какой, мамона!..» А онъ хряпаетъ и хряпаетъ.

Моетъ меня самъ Горкинъ, взбиваетъ большую пѣну. На полкѣ кто-то парится и кряхтитъ: — «охъ, грѣхи наши тяжкіе...» А это мясникъ Лощеновъ. Призналъ насъ и говоритъ: «говѣете, стало быть... а чего вамъ говѣть, кожа да кости, не во что и грѣху вцѣпиться». Немножко и мы попарились. Выходимъ въ раздѣвалку, а протодьяконъ еще лежитъ, кислую капусту хряпаетъ. Ласково пошутилъ со мной, ущипнулъ даже за бочокъ: «ну, говѣльщикъ, грѣхи-то смылъ?» — и угостилъ капусткой, яблоки-то всѣ съѣлъ.

Выходимъ мы изъ бани, и спрашиваю я Горкина:

/с. 353/ — А протодьяконъ... въ рай прямо, онъ священный? и не говѣетъ никогда, какъ батюшка?

И они говѣютъ, какъ можно не говѣть! одинъ Господь безъ грѣха.

Даже и они говѣютъ! А какъ же, на «Крестопоклонной» — и яблоки? чьи же молитвы-то изъ адова пламени подымутъ? И опять мнѣ дѣлается страшно... только бы поговѣть успѣть.



Въ пятницу, передъ вечерней, подходитъ самое стыдное: у всѣхъ надо просить прощеніе. Горкинъ говоритъ, что стыдиться тутъ нечего, такой порядокъ, надо очистить душу. Мы ходимъ вмѣстѣ, кланяемся всѣмъ смиренно и говоримъ: «прости меня грѣшнаго». Всѣ ласково говорятъ: «Богъ проститъ, и меня простите». Подхожу къ Гришкѣ, а онъ гордо такъ на меня:

А вотъ и не прощу!

Горкинъ его усовѣстилъ, — этимъ шутить негодится. Онъ поломался маленько и сказалъ, важно такъ:

Ну, ладно ужъ, прощаю!

А я передъ нимъ, правда, очень согрѣшилъ: назло ему лопату раскололъ, заплевался и дуракомъ обругалъ. На масленицѣ это вышло. Я сталъ на дворѣ разсказывать, какіе мы блины ѣли и съ какимъ припекомъ, да и скажи — «съ семгой еще ѣли». Онъ меня насмѣхъ и поднялъ: «какъ-такъ, съ Се-мкой? мальчика Семку ты съѣлъ?!..» — прямо, до слезъ довелъ. Я сталъ ему говорить, что не Семку, а се-мгу, такая рыба, красная... — а онъ все насмѣхъ: «мальчика Семку съѣлъ!» Я схватилъ лопату да объ тумбу и раскололъ. Онъ и говоритъ, осерчалъ: «ну, ты мнѣ за эту лопату отвѣтишь!» И съ того проходу мнѣ не давалъ. Какъ завидитъ меня — на весъ-то дворъ оретъ: «мальчика Семку съѣлъ!» И другіе стали меня дразнить, хоть на дворъ не показывайся. Я и сталъ /с. 354/ на него плеваться и дуракомъ ругать. Горкинъ, спасибо, заступился, тогда только и перестали.

И Василь-Василичъ меня простилъ, по-братски. Я его «Косымъ» сколько называлъ, — и всѣ его «Косымъ» звали, а то у насъ на дворѣ другой еще Василь-Василичъ, скорнякъ, такъ чтобы не путать ихъ. А разъ даже пьяницей назвалъ, что-то мы не поладили. Онъ и говоритъ, когда я прощенья просилъ: «да я и взаправду косой, и во хмелю ругаюсь... ничего, не тревожься, мы съ тобой всегда дружно жили». Поцѣловались мы съ нимъ, и сразу легко мнѣ стало, душа очистилась.

Всѣ грѣхи мы съ Горкинымъ перебрали, но страшныхъ-то, слава Богу, не было. Самый, пожалуй, страшный, — какъ я въ Чистый Понедѣльникъ яичко выпилъ. Гришка выгребалъ подъ навѣсомъ за досками мусоръ и спугнулъ курицу, — за досками несла яички, въ самосѣдки готовилась. Я его и засталъ, какъ онъ яички объ доску кокалъ и выпивалъ. Онъ сталъ просить — «не сказывай, смотри, мамашѣ... на, попробуй». Я и выпилъ одно яичко. Покаялся я Горкину, а онъ сказалъ:

Это на Гришкѣ грѣхъ, онъ тебя искусилъ, какъ врагъ.

Набралось всетаки грѣховъ. Выходимъ за ворота, грѣхи несемъ, а Гришка и говоритъ: «вотъ, годи... заставитъ тебя попъ на-закоркахъ его возить!» Я ему говорю, что это такъ, нарочно, шутятъ. А онъ мнѣ — «а вотъ увидишь «нарошно»... а зачѣмъ тамъ заслончикъ ставятъ?» Душу мнѣ и смутилъ, хотѣлъ я назадъ бѣжать. Горкинъ тутъ даже согрѣшилъ, затопалъ на меня, погрозился, а Гришкѣ сказалъ:

Ахъ, ты... пропащая твоя душа!..

Перекрестились мы и пошли. А это все тотъ: досадно, что вотъ очистимся, и вводитъ въ искушеніе — разсердитъ.



Приходимъ загодя до вечерни, а ужъ говѣльщиковъ много понабралось. У лѣваго крылоса стоятъ /с. 355/ ширмочки, и туда ходятъ по одному, со свѣчкой. Вспомнилъ я про заслончикъ — душу сразу и упала. Зачѣмъ заслончикъ? Горкинъ мнѣ объяснилъ — это чтобы исповѣдники не смущались, тайная исповѣдь, на-духу, кто, можетъ, и поплачетъ отъ сокрушенія, глядѣть постороннимъ негодится. Стоятъ другъ за дружкой со свѣчками, дожидаются череду. И у всѣхъ головы нагнуты, для сокрушенія. Я попробовалъ сокрушаться, а ничего не помню, какіе мои грѣхи. Горкинъ суетъ мнѣ свѣчку, требуетъ три копѣйки, а я плáчу.

Ты чего плачешь... сокрушаешься? — спрашиваетъ.

А у меня губы не сойдутся.

У свѣщного ящика сидитъ за столикомъ протодьяконъ, гусиное перо держитъ.

Иди-ка ко мнѣ!.. — и на меня перомъ погрозилъ.

Тутъ мнѣ и страшно стало: большая передъ нимъ книга, и онъ по ней что-то пишетъ, — грѣхи, пожалуй, рукописаніе. Я тутъ и вспомнилъ про одинъ грѣхъ, какъ гусиное перо увидалъ: какъ въ Филиповки протодьяконъ съ батюшкой гусиныя у насъ лапки ѣли, а я завидовалъ, что не мнѣ лапку дали. И еще вспомнилось, какъ осуждалъ протодьякона, что на «Крестопоклонной» моченыя яблоки вкушаетъ, и животъ у него такой. Сказать..? вѣдь у тѣхъ все записано. Порѣшилъ сказать, а это онъ не грѣхи записываетъ, а кто говѣетъ, такой порядокъ. Записалъ меня въ книгу и загудѣлъ на меня, изъ живота: «о грѣхахъ воздыхаешь, парень... плачешь-то? Ничего, замолишь, Богъ дастъ, очистишься». И провелъ перышкомъ по моимъ глазамъ.

Насъ пропускаютъ напередъ. У Горкина дѣло священное — за свѣщнымъ ящикомъ, и всѣ его очень уважаютъ. Шепчутъ: «пожалуйте напередъ, Михалъ-Панкратычъ, дѣло у васъ церковное». Изъ-за ширмы выходитъ Зайцевъ, весь-то красный, и крестится. Уходитъ туда пожарный, крестится быстро-быстро, /с. 356/ словно идетъ на страшное. Я думаю: «и пожаровъ не боится, а тутъ боится». Вижу подъ ширмой огромный его сапогъ. Потомъ этотъ сапогъ вылѣзаетъ изъ-подъ заслончика, видны ясные гвоздики, — опустился, пожалуй, на колѣнки. И нѣтъ сапога: выходитъ пожарный къ намъ, бурое его лицо радостное, пріятное. Онъ падаетъ на колѣни, стукаетъ объ полъ головой, много разъ, скоро-скоро, будто торопится, и уходитъ. Потомъ выходитъ изъ-за заслончика красивая барышня и вытираетъ глаза платочкомъ, — оплакиваетъ грѣхи?

Ну, иди съ Господомъ... — шепчетъ Горкинъ и чуть поталкиваетъ, а у меня ноги не идутъ, и опять всѣ грѣхи забылъ.

Онъ ведетъ меня за руку и шепчетъ — «иди, голубокъ, покайся». А я ничего не вижу, глаза застлало. Онъ вытираетъ мнѣ глаза пальцемъ, и я вижу за ширмами аналой и о. Виктора. Онъ манитъ меня и шепчетъ: «ну, милый, откройся передъ Крестомъ и Евангеліемъ, какъ передъ Господомъ, въ чемъ согрѣшалъ... не убойся, не утаи...» Я плачу, не знаю, что говорить. Онъ наклоняется и шепчетъ: «ну, папашеньку-мамашеньку не слушался...» А я только про лапку помню.

Ну, что еще... не слушался... надо слушаться... Что, какую лапку..?

Я едва вышептываю сквозь слезы:

Гусиная лапка... гу... синую лапку... позавидовалъ...

Онъ начинаетъ допрашивать, что за лапка, ласково такъ выспрашиваетъ, и я ему открываю все. Онъ гладитъ меня по головкѣ и вздыхаетъ:

Такъ, умникъ... не утаилъ... и душѣ легче. Ну, еще что..?

Мнѣ легко, и я говорю про все: и про лопату, и про яичко, и даже какъ осуждалъ о. протодьякона, про моченыя яблоки и его животъ. Батюшка читаетъ мнѣ наставленіе, что завидовать и осуждать большой грѣхъ, особенно старшихъ.

/с. 357/ — Ишь, ты, какой замѣтливый... — и хвалитъ за «раченіе» о душѣ.

Но я не понимаю, что такое — «раченіе». Накрываетъ меня епитрахилью и креститъ голову. И я радостно слышу: «...прощаю и разрѣшаю».

Выхожу изъ-за ширмочки, и всѣ на меня глядятъ, — очень я долго былъ. Можетъ быть думаютъ, какой я великій грѣшникъ. А на душѣ такъ легко-легко.



Послѣ причастія, всѣ меня поздравляютъ и цѣлуютъ, какъ именинника. Горкинъ подноситъ мнѣ на оловянной тарелочкѣ заздравную просвирку. На мнѣ новый костюмчикъ, матросскій, съ золотыми якорьками, очень всѣмъ нравится. У воротъ встречаетъ Трифонычъ и преподноситъ жестяную коробочку «ландринчика»-монпансье: «тѣлу во здравіе, душѣ во спасеніе, съ причастимшись!» Матушка даритъ «Басни Крылова» съ картинками, отецъ — настоящій пистолетъ съ коробочкой розовыхъ пистоновъ и «водяного соловья»: если дуть въ трубочку въ водѣ, онъ пощелкиваетъ и журчитъ, какъ настоящій живой. Душитъ всего любимыми духами — флер-д'оранжемъ. Всѣ очень ласковы, а старшая сестрица Сонечка говоритъ, нюхая мою голову: «отъ тебя такъ святостью и пахнетъ, ты теперь святой — съ молока снятой». И правда, на душѣ у меня легко и свято.

Передъ параднымъ чаемъ съ душистыми «розовыми» баранками, намъ съ Горкинымъ наливаютъ по стаканчику «теплотцы», — сладкаго вина-кагорцу съ кипяточкомъ, мы вкушаемъ заздравныя просвирки и запиваемъ настояще-церковной «теплотцой». Чай пьемъ по-праздничному, съ миндальнымъ молокомъ и розовыми сладкими баранками, не круглыми, а какъ длинная петелька, отъ которыхъ чуть пахнетъ мѵромъ, — особенный чай, священный. И всѣ называютъ насъ уважительно: причастники.

День теплый, солнечный, совсѣмъ-то-совсѣмъ /с. 358/ весенній. Мы сидимъ съ Горкинымъ на согрѣвшейся штабели досокъ, на припекѣ, любуемся, какъ плещутся въ лужѣ утки, бесѣдуемъ о божественномъ. Теперь и помирать нестрашно, будто святые стали. Говоримъ о раѣ, какъ летаютъ тамъ ангели — серафимы-херувимы, гуляютъ угодники и святые... и, должно быть, прабабушка Устинья и Палагея Ивановна... и дѣдушка, пожалуй, и плотникъ Мартынъ, который такъ помиралъ, какъ дай Богъ всякому. Гадаемъ-домекаемъ, звонятъ ли въ раю въ колокола..? Чего жъ не звонить, — у Бога всего много, есть и колокола, только «духовные», понятно... — мы-то не можемъ слышать. Такъ мнѣ легко и свѣтло на душѣ, что у меня наплываютъ слезы, покалываетъ въ носу отъ радости, и я обѣщаюсь Горкину никогда больше не согрѣшать. Тогда ничего не страшно. Много мы говоримъ-гадаемъ... И вдругъ, подходитъ Гриша и говоритъ, оглядывая мой костюмчикъ: «матросъ... въ штаны натресъ!» Сразу насъ — какъ ошпарило. Я хотѣлъ крикнуть ему одно словечко, да удержался — вспомнилъ, что это мнѣ искушеніе, отъ того. И говорю ласково, разумно, — Горкинъ потомъ хвалилъ:

Нехорошо, Гриша, такъ говорить... лучше ты поговѣй, и у тебя будетъ весело на душѣ.

Онъ смотритъ на меня какъ-то странно, мотаетъ головой и уходитъ, что-то задумчивый. Горкинъ обнялъ меня и поцѣловалъ меня въ маковку, — «такъ, говорить и надо!» Глядимъ, Гриша опять подходитъ... и даетъ мнѣ хорошую «свинчатку» — би-ту, цѣлый конъ бабокъ можно срѣзать! И говоритъ, очень ласково:

Это тебѣ отъ меня подарочекъ, будь здоровъ.

И сталъ совсѣмъ ласковый, пріятный. А Горкину сапоги начистить обѣщался, «до жару»! И поговѣть даже посулился, — три года, говоритъ, не говѣлъ, «а вы меня разохотили».

Подсѣлъ къ намъ, и мы опять стали говорить про рай, и у Горкина были слезы на глазахъ, и лицо /с. 359/ было свѣтлое такое, божественное совсѣмъ, какъ у святыхъ старенькихъ угодниковъ. И я все думалъ, радуясь на него, что онъ-то ужъ непремѣнно въ рай попадетъ, и какая это премудрость-радость — отъ чистаго сердца поговѣть!..

Источникъ: Ив. Шмелевъ. Лѣто Господне. Праздники — Радости — Скорби. — Парижъ: YMCA-PRESS, 1948. — С. 346-359.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.