Церковный календарь
Новости


2018-06-21 / russportal
Архіеп. Аверкій. Возможно ли един. христіанъ внѣ благодати и истины? (1975)
2018-06-21 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Слово новопострижен. иноку Игнатію (1975)
2018-06-20 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Романъ "Амазонка пустыни". Глава 31-я (1922)
2018-06-20 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Романъ "Амазонка пустыни". Глава 30-я (1922)
2018-06-20 / russportal
Сводъ Основныхъ Госуд. Законовъ Россійской Имперіи (1912)
2018-06-20 / russportal
Предисловіе къ изданію Свода Законовъ Россійской Имперіи (1912)
2018-06-19 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Романъ "Амазонка пустыни". Глава 29-я (1922)
2018-06-19 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Романъ "Амазонка пустыни". Глава 28-я (1922)
2018-06-19 / russportal
Слова свт. Ѳеофана Затворника. Слово 14-е (1859)
2018-06-19 / russportal
Слова свт. Ѳеофана Затворника. Слово 13-е (1859)
2018-06-18 / russportal
В. О. Ключевскій. "Курсъ Русской Исторіи". Лекція 26-я (1908)
2018-06-18 / russportal
В. О. Ключевскій. "Курсъ Русской Исторіи". Лекція 25-я (1908)
2018-06-17 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Романъ "Амазонка пустыни". Глава 27-я (1922)
2018-06-17 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. Романъ "Амазонка пустыни". Глава 26-я (1922)
2018-06-17 / russportal
Слова свт. Ѳеофана Затворника. Слово 12-е (1859)
2018-06-17 / russportal
Слова свт. Ѳеофана Затворника. Слово 11-е (1859)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - четвергъ, 21 iюня 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 12.
Литература Русскаго Зарубежья

Н. И. Ульяновъ († 1985 г.)

Николай Ивановичъ Ульяновъ (1904-1985), историкъ и писатель второй волны русской эмиграціи, профессоръ Іельскаго университета (США). Родился 23 дек. 1904 г. (5 янв. 1905 г.) въ С.-Петербургѣ. Въ 1927 г. окончилъ Петроградскій госуд. ун-тъ и остался въ аспирантурѣ. Послѣ публикаціи въ 1935 г. статьи «Совѣтскій историческій фронтъ», съ критикой тезиса объ усиленіи классовой борьбы по мѣрѣ строительства соціализма, Н. И. Ульяновъ былъ исключенъ изъ ун-та, арестованъ и 15 сент. 1936 г. совѣщаніемъ Коллегіи НКВД СССР приговоренъ къ 5 годамъ лагерей, которые отбывалъ на Соловкахъ и въ Норильскѣ. Въ 1941 г. послѣ освобожденія оказался съ женой на оккупированной нѣмцами территоріи. Осенью 1943 г. Ульяновы были отправлены на принудительныя работы въ Германію. По окончаніи войны въ 1947 г. имъ удалось перебраться въ Касабланку (Марокко), а съ 1955 г. поселился въ США, въ Нью-Іоркѣ, затѣмъ въ Нью-Хейвенѣ (шт. Коннектикутъ), гдѣ при содѣйствіи Г. В. Вернадскаго Ульяновъ устроился преподавателемъ русской исторіи и литературы въ Іельскомъ ун-тѣ. Послѣ 17 лѣтъ преподаванія, въ 1973 г. онъ вышелъ на пенсію. Скончался Н. И. Ульяновъ 22 февраля (7 марта) 1985 г. и былъ похороненъ на кладбищѣ Іельскаго ун-та. — Оставленное писателемъ творческое наслѣдіе значительно какъ по объему, такъ и по содержанію. Это фундаментальное изслѣдованіе «Происхожденіе украинскаго сепаратизма» (1966), сборники эссе «Диптихъ» (1967), «Свистокъ» (1972), сборникъ статей о Россіи и русскомъ изгнанничествѣ «Спускъ флага» (1979), книга «Скрипты» (1981), сборникъ разсказовъ «Подъ каменнымъ небомъ» (1970) и мн. др.

Сочиненія Н. И. Ульянова

Н. И. Ульяновъ († 1985 г.)
ЗАМОЛЧАННЫЙ МАРКСЪ.
(Франкфуртъ-на-Майнѣ: Изд-во «Посѣвъ», 1969).

Въ личности и въ ученіи апостола коммунизма есть глава, про которую нельзя сказать, что ее скрываютъ; относящіеся къ ней матеріалы опубликованы, но широкій читатель ихъ не знаетъ. Если «Капиталъ», «Коммунистическій Манифестъ», «Анти-Дюрингъ» и прочія «богослужебныя» книги выпускаются огромными тиражами и прямо-таки навязываются публикѣ, то для ознакомленія со статьями изъ «Новой Рейнской Газеты» надо обращаться къ малораспространеннымъ и рѣдко встрѣчающимся изданіямъ, вродѣ штуттгартскаго «Aus dem literarischen Nachlass von K. Marx, F. Engels und F. Lassai». Такъ же трудно доступны письма, касающіяся темы, о которой собираемся здѣсь говорить. Нуженъ особый изслѣдовательскій интересъ, чтобы изъ нѣсколькихъ томовъ «Briefwechsel», изданныхъ трудами Ф. Меринга, Бебеля, Каутскаго, Бернштейна, извлечь необходимые тексты [1]. Такой трудъ, конечно, не для массоваго читателя. Послѣдователи же Маркса и марксовѣды отнюдь не ставятъ задачей облегченіе знакомства съ ними. Если имъ и приходится, порой, касаться пикантнаго матеріала, они почти всегда сглаживаютъ его одіозность, даютъ ему толкованіе благопріятное для Маркса. Даже Эдуардъ Бернштейнъ, «ревизіонистъ», первый посягнувшій на культъ непогрѣшимости учителя, старается оправдывать самыя дикія его высказыванія.

Только политическіе противники Маркса, вродѣ Джемса Гійома, давно отмѣтили ихъ «дикость», но ихъ одинокіе голоса заглушены дружнымъ хоромъ маркси/с. 6/стовъ. Изъ русскихъ «полу-марксистовъ», едва ли не единственнымъ, обратившимъ вниманіе на ересь вождей былъ В. М. Черновъ — лидеръ партіи эсеровъ. Въ парижской газетѣ «Жизнь» онъ напечаталъ въ 1915 г. серію статей, подъ псевдонимомъ Гардемина, которая появилась черезъ годъ въ Петроградѣ на страницахъ «Русскаго Богатства», озаглавленная «Марксизмъ и славянство», а лѣтомъ 1917 г. подъ тѣмъ же заглавіемъ вышла въ Петроградѣ отдѣльной брошюрой. Въ бурѣ тѣхъ дней она врядъ ли привлекла къ себѣ вниманіе; съ приходомъ же къ власти большевиковъ, поднятая въ ней тема попала въ разрядъ запретныхъ и пребываетъ таковой до сего дня.

Между тѣмъ, никогда за всѣ 150 лѣтъ, протекшихъ со дня рожденія создателя «научнаго соціализма» не было болѣе удачнаго момента чѣмъ сейчасъ, чтобы припомнить такія его высказыванія, о которыхъ ортодоксальные марксисты стараются не говорить какъ о секретной болѣзни. Именно сейчасъ, когда міровая революція дѣлаетъ ставку на національныя противорѣчія, когда ни «пролетаріатъ», ни «революціонное крестьянство», ни, даже «трудящіеся» не фигурируютъ въ революціонномъ словарѣ, уступивъ мѣсто «народамъ», «сегрегаціямъ», «расовымъ дискриминаціямъ», полезно открыть запечатанную книгу и посмотрѣть, что писалъ о «расахъ» тотъ, кто призывалъ пролетаріевъ всѣхъ странъ соединяться и кто считается создателемъ современнаго ученія о политическомъ расширеніи національной проблемы. Говорю «считается», потому что на самомъ дѣлѣ это ученіе создано не имъ, а его эпигонами въ эпоху II Интернаціонала. Когда покойный Р. А. Абрамовичъ, лѣтъ 20 тому назадъ, помѣстилъ въ «Соціалистическомъ Вѣстникѣ» три большихъ статьи [2] съ изложеніемъ соціалъ-демократической точки зрѣнія на національный вопросъ, тамъ совсѣмъ не оказалось ссылокъ на основоположниковъ марксизма. Перечислялись труды /с. 7/ Карла Реннера, Бруно Бауэра, Каутскаго, Медема, всѣхъ представителей такъ наз. австро-марксистской школы, но ни Маркса и Энгельса, ни лицъ изъ ближайшаго ихъ окруженія не упоминалось. И это не случайно. Между теоретиками II Интернаціонала и Марксомъ — глубокая пропасть въ воззрѣніяхъ на національный вопросъ.

Чтобы не перечислять всѣхъ противорѣчій, коснемся знаменитаго права націи на самоопредѣленіе, сдѣлавшагося важнѣйшимъ лозунгомъ II Интернаціонала. Его нѣтъ у Маркса. Самое слово «самоопредѣленіе» берется, часто, въ ироническія кавычки. Если онъ и требовалъ иногда свободы и независимаго государственнаго существованія для какого-нибудь народа (ирландцевъ, поляковъ, итальянцевъ), то не въ силу права и справедливости, а по сугубо утилитарнымъ соображеніямъ. Независимости Ирландіи хотѣлъ не для самой Ирландіи, а для ускоренія государственнаго переворота въ Англіи. Потребовалъ на международномъ конгрессѣ въ Женевѣ (1866 г.) самоопредѣленія національностей Россійской Имперіи, но слышать не хотѣлъ о такомъ же самоопредѣленіи австрійскихъ и турецкихъ славянъ. Скорѣйшая гибель и уничтоженіе — вотъ что желалъ онъ этимъ наиболѣе угнетеннымъ народамъ Европы. Вниманіе же его къ россійскимъ народамъ онъ откровенно объяснялъ намѣреніемъ разрушить Имперію.

Онъ никогда не понималъ «самоцѣнности» права на самоопредѣленіе.

Въ революціонномъ 1848 году поднялись венгры и чехи. Оба возстанія имѣли одну и ту же цѣль — вырвать свою страну и народъ изъ-подъ австрійской власти. Но всѣ симпатіи Маркса-Энгельса принадлежали только одному изъ нихъ — венгерскому; другое, чешское, упоминается не иначе, какъ съ величайшей злобой, оно объявлено «реакціоннымъ» и чехамъ грозятъ за него местью.

/с. 8/ Современному читателю трудно примирить такія высказыванія съ укоренившимся представленіемъ о Марксѣ — глашатаѣ интернаціонализма и руководителѣ 1-го Интернаціонала. Историческіе факты не даютъ ни малѣйшаго права дѣлать различія въ природѣ венгерскаго и чешскаго возстаній. Но Марксъ не исходилъ изъ фактовъ. Онъ руководствовался отвлеченной исторической доктриной. Въ молодости, оба они съ Энгельсомъ были гегельянцами и многое изъ гегелевскаго ученія довлѣло надъ ними всю жизнь, особенно популярное въ тѣ времена дѣленіе народовъ на историческіе и неисторическіе.

У Гегеля оно основывалось на идеѣ саморазвитія мірового духа, Марксъ и Энгельсъ подвели подъ него свой собственный базисъ въ видѣ ученія объ экономическомъ прогрессѣ. Историческими народами были для нихъ тѣ, которые преуспѣвали въ смыслѣ матеріальнаго процвѣтанія и на его основѣ создали крѣпкую государственность и культуру. Они — носители прогресса, хозяева исторіи. Имъ позволено устранять со своего пути народы отсталые, забирать ихъ земли, богатства и самихъ уничтожать. «Народы, никогда не имѣвшіе собственной исторіи, подпавшіе съ момента достиженія ими первой грубой ступени цивилизаціи подъ чужое господство, такіе народы не имѣютъ никакой жизнеспособности и никогда не достигнутъ никакой самостоятельности». Американцамъ не ставятъ въ вину захватъ Техаса и Калифорніи, вырванныхъ «изъ рукъ лѣнивыхъ мексиканцевъ». Мексиканцы не знали, что съ этими землями дѣлать, а вотъ янки, за короткій срокъ, развили тамъ кипучую дѣятельность, насадили промышленность, построили города, принесли цивилизацію на берега Тихаго океана. «Быть можетъ, — пишетъ Марксъ, — «независимость» нѣкотораго числа испанскихъ калифорнійцев и техасцевъ потерпѣла отъ этого; быть можетъ, «справедливость» и другіе моральные /с. 9/ принципы были нарушены тамъ и сямъ при этомъ случаѣ, но что значатъ эти нарушенія противъ такихъ всемірно-историческихъ фактовъ?» Надо ли говорить, что оправданіемъ захвата Техаса и Калифорніи оправдывался и захватъ Египта, Конго, южной и сѣверной Африки и всѣ колоніальные захваты временъ Дизраэли, Жюля Ферри, Бисмарка, Бюлова, Леопольда II... Что сказалъ бы Марксъ своимъ теперешнимъ послѣдователямъ, выбросившимъ лозунгъ «антиколоніализма»?

Въ одной изъ корреспонденцій въ «Нью-Іоркъ Дэйли Трибюнъ» онъ описывалъ хозяйничанье англичанъ въ Индіи. Ему прекрасно были извѣстны ихъ хищническіе пріемы, безпощадный грабежъ, слѣдствіемъ чего были систематическія голодовки и неслыханное по размѣрамъ вымираніе индусовъ. Но все прощается англичанамъ за ихъ роль разрушителей патріархальнаго хозяйственнаго уклада и быта туземцевъ, за внѣдреніе въ индусскую экономику капиталистическихъ началъ. Онъ уподобляетъ это соціальной революціи. «Совершая эту соціальную революцію въ Индостанѣ, Англія, конечно, руководилась исключительно низменными интересами и дѣйствовала грубо, желая добиться своего. Но дѣло не въ этомъ. Весь вопросъ въ слѣдующемъ: можетъ ли человѣчество выполнить свое назначеніе безъ коренной соціальной революціи въ Азіи? Если оно этого не можетъ, то Англія, каковы бы ни были ея преступленія, при совершеніи этой революціи, была лишь невольнымъ орудіемъ исторіи» [3].

Какъ примирить все это съ соціалистическимъ ученіемъ?

Авторъ «Капитала» вышелъ изъ положенія геніально. Онъ объявилъ неисторическіе народы реакціонными — врагами прогресса и революціи. «Нѣтъ такой страны въ Европѣ, которая не обладала бы въ томъ или другомъ уголкѣ обломками одной или нѣсколькихъ народностей, пред/с. 10/ставляющихъ остатки прежняго населенія, затѣсненнаго и угнетеннаго тою народностью, которая стала потомъ носительницей историческаго развитія. Эти остатки племенъ безжалостно растоптанныхъ ходомъ исторіи, какъ выражался гдѣ-то Гегель, становятся и остаются вплоть до ихъ полнаго угасанія или денаціонализаціи фанатическими приверженцами и слугами контрреволюціи, такъ какъ уже все ихъ существованіе представляетъ вообще протестъ противъ великой исторической революціи». Напротивъ, исторія экономически и государственно сильныхъ національностей священна, какъ исторія избранныхъ народовъ.

Въ Австріи существуютъ, по мнѣнію Маркса, только три такихъ носителя прогресса, принимавшихъ дѣятельное участіе въ исторіи и сохранившихъ свою жизнеспособность, что — нѣмцы, венгры и поляки. И потому они революціонны. «Миссія всѣхъ другихъ крупныхъ и мелкихъ племенъ заключается, прежде всего, въ томъ, чтобы погибнуть въ революціонной міровой бурѣ. И потому-то они теперь контрреволюціонны»... [4]. «Всѣ эти маленькія тупо-упрямыя (stierkoepfigen) національности будутъ сброшены, устранены революціей съ исторической дороги».

Нѣтъ нужды распространяться о томъ, какъ звучатъ подобныя рѣчи для современнаго уха, воспитаннаго на идеѣ національной терпимости и на осужденіи расовой ненависти. Но нельзя не удивляться, что это изувѣрство, вотъ уже сто лѣтъ, не встрѣчаетъ слова осужденія со стороны послѣдователей коммунистическаго «пророка» и не наложило на ореолъ его «святости» ни малѣйшаго пятна. И это въ то время, когда его именемъ разрушаются колоніальныя имперіи и создаются государства среди людоѣдскихъ племенъ.

Сколько разъ, и въ статьяхъ, и въ перепискѣ Маркса-/с. 11/ Энгельса, мы встрѣчаемся съ утвержденіемъ, будто реакціонность славянъ объясняется не однимъ ихъ участіемъ какъ солдатъ въ подавленіи нѣмецкихъ и венгерскихъ возстаній; она имъ присуща «отъ природы». Славяне и тысячу лѣтъ тому назадъ были контрреволюціонны, подобно тому какъ нѣмцы и мадьяры были революціонерами еще при Карлахъ Великихъ, при Фридрихахъ Барбароссахъ. Энгельсъ такъ и говоритъ: «Въ Австріи, за исключеніемъ Польши и Италіи, нѣмцы и мадьяры въ 1848 г., какъ и вообще въ продолженіе послѣдняго тысячелѣтія, взяли историческую иниціативу въ свои руки. Они — представители революціи. Южные славяне, уже тысячу лѣтъ тому назадъ взятые на буксиръ нѣмцами и мадьярами, только для того поднялись въ 1848 г. на борьбу за возстановленіе своей національной независимости, чтобы тѣмъ самымъ одновременно подавить нѣмецко-венгерскую революцію. Они — представители контрреволюціи». Ихъ съ одинаковымъ возмущеніемъ упрекали въ двухъ взаимно исключающихъ другъ друга грѣхахъ: въ томъ, что они стоятъ не за революцію, а за Габсбурговъ, и въ томъ, что устраиваютъ возстанія противъ Австрійской имперіи. Читателямъ такъ и не объясняютъ, какимъ образомъ можно соединить вѣрность Габсбургамъ со стремленіемъ выйти изъ-подъ ихъ власти. Не объясняютъ и другое: почему венгры, захотѣвшіе отдѣлиться отъ Австріи, сохранили репутацію революціонеровъ, а славяне за такое же точно намѣреніе предаются анаѳемѣ. Съ ними обѣщаютъ свести счеты послѣ революціи. «Кровавой местью отплатятъ славянскимъ варварамъ, — грозитъ Энгельсъ, имѣя въ виду побѣду революціонной стихіи, — всеобщая война, которая тогда вспыхнетъ, разсѣетъ этотъ славянскій Зондербундъ и сотретъ съ лица земли даже имя этихъ упрямыхъ маленькихъ націй».

Когда Черновъ-Гарденинъ, въ 1915 году, съ возмущеніемъ /с. 12/ говорилъ объ идеѣ дѣленія народовъ на революціонные и контрреволюціонные, Ленинъ горячо вступился за своего учителя. «Мы марксисты, — заявилъ онъ, — всегда стояли и стоимъ за революціонную войну противъ контрреволюціонныхъ народовъ. Напримѣръ, если соціализмъ побѣдитъ въ Америкѣ или въ Европѣ въ 1920 году, а Японія съ Китаемъ, допустимъ, двинутъ тогда противъ насъ, сначала хотя бы дипломатически, своихъ Бисмарковъ, мы будемъ за наступательную революціонную войну съ ними».

Правда, по Ленину, Китай и Японія контрреволюціонны лишь въ томъ случаѣ, если двинутъ своихъ Бисмарковъ, по Марксу же они будутъ контрреволюціонны и въ томъ случаѣ, если не двинутъ ихъ.

Англичане безпощадно подавляли всѣ ирландскія возстанія, пруссаки подавили дрезденское возстаніе, австрійцы задушили освободительныя возстанія чеховъ, итальянцевъ, венгровъ, тѣмъ не менѣе, ни англичане, ни обожаемые нѣмцы не отнесены къ націямъ реакціоннымъ. Марксъ-Энгельсъ могли поругивать Виндишгреца, Радецкаго, но состоявшихъ подъ ихъ командой нѣмцевъ ни въ одномъ контрреволюціонномъ грѣхѣ не заподозрили. Чехи же, хотя и подняли возстаніе и героически сражались на баррикадахъ, — реакціонны. Реакціонны какъ разъ потому, что возстали, ибо возстали противъ нѣмцевъ — избраннаго революціоннаго народа. Въ тѣ самые дни, когда на улицахъ Праги лилась кровь, оба друга писали въ «Новой Рейнской Газетѣ» [5], что хотя имъ по-человѣчески и жаль чеховъ, но «побѣдятъ они или потерпятъ пораженіе, ихъ національная гибель во всякомъ случаѣ неизбѣжна». По ихъ словамъ, въ той великой борьбѣ между реакціоннымъ Востокомъ и революціоннымъ Западомъ Европы, что должна разразиться всего, можетъ быть, черезъ нѣсколько недѣль, возстаніе чеховъ противъ нѣмцевъ ставитъ ихъ на сторону русскихъ — на сторону деспотизма противъ револю/с. 13/ціи. «Но революція побѣдитъ, — угрожали они, — и чехи окажутся первыми жертвами угнетенія съ ея стороны». Чехамъ, такимъ образомъ, нѣтъ спасенія: если ихъ не добьетъ и не дострѣляетъ князь Виндишгрецъ, то добьетъ и дострѣляетъ Карлъ Марксъ на другой день послѣ побѣды революціи. Они обязаны исчезнуть какъ національность, потому, что имѣли несчастье попасть въ разрядъ народовъ «неисторическихъ» [*].

*     *     *

Марксу не принято приписывать націоналистическихъ страстей. Даже Черновъ, квалифицировавшій образъ его мыслей какъ шовинизмъ, далъ этому шовинизму эпитетъ «революціонный», что въ достаточной степени безсмысленно, такъ какъ шовинизмъ категорія національная и въ другой планъ непереносима. Но какъ объяснить несомнѣнную и ярко выраженную непріязнь къ цѣлому ряду народовъ? Допустимъ, что авторы «Коммунистическаго Манифеста», въ самомъ дѣлѣ, ничѣмъ кромѣ соціализма не горѣли; это не спасаетъ ихъ отъ упрека. Горѣніе на манеръ вышеописаннаго не дѣлаетъ чести ни имъ, ни соціализму. Неужели надо предположить не «революціонный», а самый настоящій шовинизмъ? Въ такомъ случаѣ, чьимъ шовинистомъ могъ быть Марксъ? Еврейскимъ, поскольку онъ еврей? Но онъ и о евреяхъ писалъ столь не/с. 14/ ласково, что существуютъ печатныя работы, обвиняющія его въ антисемитизмѣ. Значитъ, нѣмецкимъ? Какъ ни странно звучитъ сейчасъ такой вопросъ, отбросить его не такъ просто. То, что почти не встрѣчается въ наши дни, было, сравнительно, частымъ явленіемъ во дни Маркса. Стóитъ вспомнить Дизраэли — вдохновителя англійскаго джингоизма. Въ той же Германіи до самаго прихода Гитлера было не мало евреевъ, называвшихъ себя нѣмцами іудейскаго вѣроисповѣданія. А Марксъ, несмотря на большое количество предковъ-раввиновъ, не принадлежалъ къ іудейству. Уже отецъ его былъ протестантъ; самъ же онъ, хоть и сдѣлался въ юношескомъ возрастѣ атеистомъ, воспитанъ съ дѣтства въ протестантизмѣ, а мать и старшая сестра Софи являли типы настоящихъ протестантскихъ фанатичекъ. Все это — не въ пользу его еврейства. Если прибавить женитьбу на Женни фонъ Вестфаленъ и постоянное вращеніе въ нѣмецкихъ кругахъ и семьяхъ, то не трудно понять его германизацію. Къ тому же, какъ это рисуетъ въ своей книгѣ Б. Николаевскій [6], нигдѣ можетъ быть не существовало болѣе удачныхъ условій для ассимиляціи евреевъ, чѣмъ въ Германіи. Особенно ухаживали за интеллигенціей. На Маркса, какъ на въ высшей степени одареннаго человѣка, не могла не оказать вліянія и культура страны, особенно великая нѣмецкая философія. Едва ли не Гегель, чьимъ поклонникомъ онъ былъ въ молодости, привелъ его къ германизму. Вѣдь конечнымъ пунктомъ всемірнаго развитія и наивысшимъ воплощеніемъ мірового духа, по Гегелю, было прусское государство Фридриха-Вильгельма III. Разъ самъ міровой духъ былъ пруссакомъ, то почему бы не идти по его стопамъ Карлу Марксу? Отъ еврейства онъ могъ усвоить темпераментъ, психическій складъ, но по умонастроенію былъ совершеннымъ нѣмцемъ. Послѣ войны 1870 г., когда въ «Интернаціоналѣ» его пангерманизмъ сталъ вызывать толки, онъ съ гордостью от/с. 15/вѣчалъ — да, я нѣмецъ и хорошій нѣмецъ (von Haus aus ein Deutscher) [7].

Что марксизмъ вылупился изъ нѣмецкаго гегельянства, это знаютъ всѣ, но что «революціонная нетерпимость» Маркса родилась изъ нѣмецкой національной нетерпимости и высокомѣрія, этого знать не хочетъ ни одинъ марксистъ. Гегель былъ, по-видимому, главнымъ виновникомъ того, что нѣмецкій народъ, для Маркса, имѣлъ всѣ права на первенство. Достаточно бѣглаго просмотра его сочиненій и переписки, чтобы замѣтить особый тонъ всякій разъ, когда рѣчь заходитъ о нѣмцахъ. Это ничего, что онъ и Энгельсъ частенько поругиваютъ Бисмарка, Фридриха-Вильгельма, Вильгельма I, прусскихъ юнкеровъ. Однажды они похвастались тѣмъ, что неоднократно выступали противъ всякихъ проявленій національной ограниченности нѣмцевъ, но тутъ же оговорились: «Въ отличіе отъ нѣкоторыхъ другихъ лицъ, мы не ругали все нѣмецкое зря и съ чужихъ словъ». Критика была семейная. Но во всѣхъ высказываніяхъ касавшихся общаго взгляда на германскій міръ, у нихъ неизмѣнно звучали фанфары. Они, вѣдь, родились и выросли въ эпоху шумнаго превознесенія германскаго генія и сознанія превосходства всего германскаго. Порой, они давали образцы настоящаго юнкерскаго патріотизма, какъ это было во время франко-прусской войны 1870 г. Побѣды пруссаковъ они называли въ своей интимной перепискѣ «нашими блестящими побѣдами». Тутъ они не далеко ушли отъ Лассаля, мечтавшаго «дожить до времени, когда турецкое наслѣдство достанется Германіи и когда нѣмецкіе полки солдатъ или работниковъ будутъ стоять на Босфорѣ».

Но патріотизмъ Маркса сказался въ спеціальной области. Его національная гордость состояла въ томъ, чтобы не гдѣ-нибудь, а именно въ Германіи восторжествовало то дѣло, которому онъ посвятилъ жизнь. Честь откры/с. 16/тія новой эры въ исторіи должна принадлежать умнѣйшей и образованнѣйшей странѣ породившей его — Маркса. Въ первое же десятилѣтіе своей политической дѣятельности онъ до такой степени выявилъ эту тенденцію, что одинъ изъ наблюдательныхъ испанскихъ парламентаріевъ, Донозо Кортезъ, въ 1850 г., замѣтилъ: «У соціализма существуютъ три великія арены: во Франціи находятся ученики и только ученики, въ Италіи — исполнители чужихъ преступныхъ замысловъ и только исполнители; въ Германіи же — жрецы и учители». Ex Germaniae lux! Статьи Маркса-Энгельса въ «Новой Рейнской Газетѣ» свидѣтельствуютъ, что для этихъ людей все совершившееся въ 1848 г. въ Европѣ вершится вокругъ одного стержня, одного имени, и это имя — Германія. Ожидая рѣшающихъ для Европы событій, они и въ мысляхъ не держатъ, будто разыграются они гдѣ-то во Франціи, въ Англіи, въ любой другой развитой промышленной странѣ. Гдѣ бы они ни начались, главной ареной будетъ Германія и тріумфальный парадъ побѣдныхъ революціонныхъ армій состоится не въ Парижѣ и Лондонѣ, а въ Берлинѣ. Позднѣе, когда образовался Интернаціоналъ и Марксъ добился въ немъ руководящей роли, всякія сомнѣнія въ великомъ провиденціальномъ назначеніи Германіи отпали. Обращаю на это вниманіе не для того, чтобы колоть глаза человѣку, объявившему національныя страсти отсталыми, недостойными соціалиста-революціонера и жестоко бичевавшему ихъ въ другихъ, но для вскрытія такихъ пружинъ его мысли и дѣятельности, которыя либо отрицались, либо скрывались его послѣдователями.

Ради этихъ національныхъ страстей онъ уже въ 1848 г. пошелъ на компромиссъ со своей теоретической совѣстью. Объявивъ нѣмцевъ, въ противоположность славянамъ, народомъ революціоннымъ, онъ погрѣшилъ противъ своей собст/с. 17/венной теоріи прогресса, согласно которой никакая страна не можетъ мечтать о революціи, не имѣя къ тому предпосылокъ въ видѣ развитой промышленности и особаго «радикальнаго класса, связаннаго радикальными цѣлями» — пролетаріата. Его еще не было тогда въ Германіи, Энгельсъ въ письмѣ Вейдемейеру, отъ 12 апрѣля 1853 г., съ грустью писалъ, что «въ такой отсталой странѣ, какъ Германія, въ которой имѣется передовая партія, втянутая въ передовую революцію, вмѣстѣ съ такой передовой страной, какъ Франція», — эта партія оказывается въ трагическомъ положеніи. Въ случаѣ серьезнаго конфликта, она не имѣетъ шансовъ очутиться у власти, какъ это полагалось бы; стремленіе къ власти для нея было бы преждевременнымъ по причинѣ общей отсталости страны и немногочисленности пролетаріата. Марксъ настойчиво вмѣнялъ въ обязанность Германіи — созданіе собственнаго пролетаріата. Въ 1865 г. онъ жаловался Энгельсу на невозможность «далеко уѣхать» по пути революціи на немногочисленномъ нѣмецкомъ рабочемъ классѣ.

Значитъ, по сравненію съ англичанами и французами нѣмцы имѣли столько же правъ на званіе передового революціоннаго народа, сколько и презираемые Марксомъ «неисторическіе» славянскіе народы. Но славянъ онъ заклинаетъ сгинуть съ лица земли, а нѣмцевъ всячески выводитъ въ люди. Придумываетъ для нихъ любопытный пріемъ: «Въ Германіи все дѣло будетъ зависѣть отъ возможности поддержать пролетарскую революцію какимъ-либо вторымъ изданіемъ крестьянской войны». На простомъ языкѣ это значитъ: если пролетаріатъ въ Германіи слабъ и ничтоженъ, такъ это ничего — сдѣлаемъ пролетарскую революцію крестьянскими руками; если наша «передовая партія» виситъ въ воздухѣ, не имѣя соціальнаго базиса, — не важно! — лишь бы добраться до власти. /с. 18/ Подхватывая тему захвата власти, Энгельсъ предлагаетъ уже заранѣе подготовить въ нашей партійной литературѣ историческое оправданіе нашей партіи на тотъ случай, если это дѣйствительно произойдетъ».

Не звучитъ ли въ этихъ разсужденіяхъ что-то до ужаса намъ знакомое? Не ленинская ли это постановка вопроса о пролетарской революціи въ Россіи, гдѣ не обязательны ни развитая индустрія, ни многочисленный пролетаріатъ, но обязательна и необходима «передовая партія» для совершенія переворота любыми средствами? Въ 1848 г. въ Германіи и въ 1917 г. въ Россіи революція готовилась не по марксистской теоріи, а вопреки ей.

Германія до самой смерти Маркса оставалась наименѣе индустріальной изъ всѣхъ великихъ странъ Запада, но невзирая на это Марксъ считалъ ее очагомъ прогресса и гегемономъ пролетарскаго международнаго движенія. Вся дѣятельность его направлена была на перенесеніе центра этого движенія въ Германію.

Сохранилось замѣчательное письмо его Энгельсу отъ 20 іюля 1870 г. — передъ самымъ началомъ франко-прусской войны. Пересылая своему другу выпускъ «Réveil» со статьей старика Делеклюза, будущаго героя Парижской Коммуны, Марксъ рветъ и мечетъ по поводу одной фразы въ этой статьѣ: «Франція единственная страна идей». «Это чистѣйшій шовинизмъ! — восклицаетъ онъ. — Французовъ надо вздуть (die Franzosen brauchen Pruegel.) Если прусаки побѣдятъ, то централизація государственной мощи будетъ использована для централизаціи германскаго рабочаго класса. Кромѣ того, преобладаніе нѣмцевъ перенесетъ центръ тяжести европейскаго рабочаго движенія изъ Франціи въ Германію. Достаточно сравнить движеніе въ этихъ двухъ странахъ съ 1866 г. до настоящаго времени, чтобы видѣть, что германскій рабочій классъ выше французскаго, какъ съ точки зрѣнія теоретической, /с. 19/ такъ и организаціонно. Преобладаніе на міровой аренѣ нѣмецкаго пролетаріата надъ французскимъ будетъ въ то же время преобладаніемъ нашей теоріи надъ теоріей Прудона» [8].

Въ этой «нешовинистической» тирадѣ, что ни слово, то смертный приговоръ революціонно-интернаціоналистической репутаціи Маркса. До болѣе тѣсной зависимости германской соціалъ-демократіи отъ успѣховъ германскаго оружія не доходилъ и Лассаль, пытавшійся одно время заключить союзъ соціализма съ пруссачествомъ. Надобно знать негодованіе Маркса, съ которымъ онъ отнесся къ попыткѣ Лассаля договориться съ Бисмаркомъ, чтобы въ полной мѣрѣ оцѣнить приведенный здѣсь отрывокъ его письма. Напустить Мольтке и Бисмарка на французовъ, возомнившихъ себя носителями революціонной идеи, выколотить изъ нихъ такое высокомѣріе и подъ пушками заставить признать превосходство марксизма надъ прудонизмомъ — это ли не образъ мыслей достойный руководителя «Международнаго Товарищества Рабочихъ»! Таковъ онъ былъ и во время войны. Соблюдая соціалъ-демократическое лицо въ воззваніяхъ Генеральнаго совѣта Интернаціонала, онъ, въ частной перепискѣ, — совершенный пруссакъ. «Французовъ надо вздуть!». Онъ и Энгельсъ рѣшительно одергиваютъ простака Либкнехта, когда тотъ честно, по соціалъ-демократическому уставу, вздумалъ обличать свое правительство и чинить непріятности Бисмарку. Въ одномъ письмѣ Энгельсъ протестуетъ противъ того, чтобы «какая-либо нѣмецкая политическая партія проповѣдовала на манеръ Вильгельма (Либкнехта) полную обструкцію и выдвигала всякаго рода побочныя соображенія взамѣнъ главнаго». Главное — конечно — побѣда надъ Франціей. Такъ явствуетъ изъ этого и изъ другихъ писемъ. Энгельсъ въ восторгѣ отъ мощнаго патріотическаго подъема всѣхъ слоевъ нѣмецкаго населенія, едино/с. 20/душно поддерживающаго свое правительство, и освящаетъ этотъ порывъ, какъ здоровое національное чувство, потому что Германія, по его мнѣнію, боролась за свое національное существованіе. Французы же — отпѣтые шовинисты, какъ буржуа, такъ и пролетаріи, какъ бонапартисты, такъ и соціалисты; «до тѣхъ поръ, пока этому шовинизму не будетъ нанесенъ ударъ, и крѣпкій ударъ, миръ между Германіей и Франціей невозможенъ». «Я думаю, — заявляетъ онъ, — что наши (т. е. нѣмецкіе соціалъ-демократы — Н. У.) могутъ примкнуть къ національному движенію». Марксъ вторитъ ему: «Война сдѣлалась національной». Онъ вполнѣ раздѣляетъ восторгъ Энгельса по поводу первыхъ побѣдъ пруссаковъ и фраза въ письмѣ его друга — «Это мы выиграли первую серьезную битву» не встрѣчаетъ съ его стороны никакой отповѣди. Напротивъ, случай съ Кугельманомъ позволилъ проявиться его пруссачеству съ неменьшей откровенностью. Дѣло въ томъ, что въ воззваніи Генеральнаго совѣта Интернаціонала, редактированномъ Марксомъ, было сказано, что хотя эта война со стороны нѣмцевъ носитъ оборонительный характеръ, но лишь до тѣхъ поръ, пока германскій рабочій классъ не почувствуетъ, что она изъ защиты превращается въ нападеніе. Теперь, послѣ блестящихъ успѣховъ пруссаковъ, Кугельманнъ рѣшилъ, что такой переходъ отъ защиты къ нападенію совершился. Марксъ строго отчиталъ Кугельмана, заявивъ, что вторженіе нѣмцевъ во Францію — чисто оборонительный актъ, не имѣющій ничего общаго съ агрессіей [9]. Кугельману, при всей его дружественности къ Марксу, пришлось признаться, что онъ ничего больше не понимаетъ въ гегельяно-марксистской діалектикѣ.

Но вотъ, Наполеонъ III взятъ въ плѣнъ, низложенъ и въ Парижѣ объявлена республика. Нѣмецкая соціалъ-демократія въ рѣчахъ и воззваніяхъ восторженно ее привѣтствуетъ. Не могли не принять въ этомъ участія и оба друга. /с. 21/ Стоило, однако, французской секціи Интернаціонала обратиться къ нѣмецкому народу съ призывомъ прекратить братоубійственную войну и вывести войска изъ предѣловъ Франціи, какъ въ перепискѣ двухъ Аяксовъ начинаетъ звучать прежняя нота. «Прокламація парижскаго Интернаціонала, — по словамъ Энгельса, — опредѣленно свидѣтельствуетъ о томъ, что эти люди вполнѣ во власти фразы. Эти субъекты, поддерживающіе Баденэ (Наполеона III) 20 лѣтъ, и шесть мѣсяцевъ тому назадъ не сумѣвшіе помѣшать ему получить шесть милліоновъ голосовъ противъ полутора милліоновъ и которыхъ они безсмысленно и безъ всякаго повода возбуждали противъ Германіи, — эти люди вообразили теперь, когда побѣдоносные нѣмцы подарили имъ республику (и какую!), будто Германія должна немедленно оставить священную землю Франціи, иначе — война до конца! Это старинное увлеченіе: превосходство Франціи, неприкосновенность ея почвы, освященной 1793 годомъ, которое съ нѣкоторыхъ поръ служитъ средствомъ прикрывать всѣ французскія свинства святостью слова республика». Недѣлю спустя послѣ этого письма, у Энгельса звучитъ нота сожалѣнія, что французовъ не удалось вздуть такъ, какъ это бы хотѣлось ему. «Продолжающаяся война начинаетъ принимать непріятный оборотъ. Французы еще недостаточно побиты (die Franzosen haben noch nicht Pruegel genug), но съ другой стороны Германія слишкомъ ужъ торжествуетъ» [10].

Будь все приведенное здѣсь сказано обычнымъ нѣмецкимъ патріотомъ, оно не представляло бы ни малѣйшаго интереса, но въ устахъ проповѣдниковъ единенія человѣчества (или хотя бы только пролетаріата), апостоловъ братства народовъ, борцовъ противъ національной ограниченности — это образецъ рѣдкаго лицемѣрія. Прорвавшійся у нихъ матерый германизмъ не остался незамѣченнымъ. Не одни французы, но соціалисты мно/с. 22/гихъ странъ возмущены были Марксомъ, какъ руководителемъ той части Интернаціонала, что избрала въ качествѣ своей штабъ-квартиры крошечный городокъ Брауншвейгъ. Сразу же послѣ войны началось противъ него возстаніе романскихъ секцій Интернаціонала. Въ марксовѣдческой литературѣ оно расцѣнивается какъ борьба двухъ идейныхъ теченій, какъ борьба бакунизма съ марксизмомъ, но немарксистскіе авторы освѣщаютъ это совсѣмъ иначе. Самъ Бакунинъ, на страницахъ брюссельской газеты «Liberté», представляетъ смыслъ событій въ Интернаціоналѣ въ видѣ реакціи на пангерманистскую соціалистическую мечту, родившуюся въ головѣ Маркса и означавшую германское всемогущество, сначала интеллектуальное и моральное, а потомъ матеріальное. То же самое утверждалъ Джемсъ Гійомъ. Крапоткинъ разсматривалъ борьбу бакунистовъ съ марксистами какъ «конфликтъ между латинскимъ и германскимъ духомъ». Позднѣйшіе изслѣдователи, не принимавшіе участія въ борьбѣ и не связанные ни съ однимъ изъ антагонистовъ, усматривали корень распри не въ столкновеніи соціалистическихъ доктринъ, а въ національныхъ страстяхъ и противорѣчіяхъ. На соціалистическія доктрины и ученія у Маркса существовалъ такой же взглядъ, какъ и на «неисторическіе» народы. Всѣ они должны исчезнуть, уступивъ мѣсто его, Маркса, геніальному открытію. Между тѣмъ, стоявшая на немъ печать «made in Germany» слишкомъ ясно бросалась въ глаза современникамъ.

Недовольны были и тѣмъ, что Интернаціоналъ, фундаментъ котораго заложенъ былъ не соціалистами, а рабочими, и первоначально носившій характеръ цехового пролетарскаго содружества, превращенъ былъ Марксомъ въ заговорщицкую организацію. Пробравшись къ руководству и получивъ возможность оказывать вліяніе на дѣла Международнаго Товарищества Рабочихъ, Марксъ про/с. 23/явилъ абсолютную политическую нетерпимость. Онъ не только началъ учить уму-разуму французовъ, англичанъ, швейцарцевъ, но и пускать въ ходъ грубые способы давленія, вовлекать ихъ въ ненужныя и несимпатичныя имъ политическія акціи, а всѣхъ сопротивляющихся поносить и обличать ихъ «оппортунистическія», «мелкобуржуазныя», «мѣщанскія» заблужденія.

Гибель I-го, такъ же, какъ распадъ II-го Интернаціонала совершились на почвѣ національныхъ противорѣчій.

*     *     *

Но вернемся къ самой яркой, къ самой расистской темѣ высказываній Маркса-Энгельса о славянахъ. Ни о комъ не отзывались они съ бóльшей ненавистью и презрѣніемъ. Славяне не только варвары, не только «неисторическіе» народы, но какъ выше сказано, — величайшіе носители реакціи въ Европѣ. По словамъ Энгельса они — «особенные враги демократіи», главныя орудія подавленія всѣхъ революцій. Это ничего, что выступали они простыми подневольными солдатами въ арміяхъ Елачича, Паскевича, Радецкаго, Виндишгреца; отвѣтственность за подавленіе венгерскаго, вѣнскаго и итальянскаго возстаній возлагается не на этихъ генераловъ и не на имперское габсбургское правительство, а на безсловесныхъ хорватовъ, словенцевъ, русскихъ. У Радецкаго добрая половина арміи состояла изъ нѣмцевъ, но помянуты ли они хоть однимъ худымъ словомъ? Контрреволюціонный духъ исходилъ, оказывается, не отъ нихъ и не отъ генераловъ, а отъ солдатъ славянскаго происхожденія. Мало того, въ тѣхъ случаяхъ, когда душителями чьей-либо революціи откровенно выступали нѣмцы, наши друзья призывали не вѣрить этому. «До сихъ поръ, — пишетъ Энгельсъ, — всегда говорилось, что нѣмцы были ландскнехтами деспотизма /с. 24/ въ Европѣ. Мы отнюдь не намѣрены отрицать позорную роль нѣмцевъ въ позорныхъ войнахъ 1792-1815 г.г. противъ Французской революціи, въ угнетеніи Италіи послѣ 1815 г. и Польши послѣ 1772 г. Но кто стоялъ за спиной нѣмцевъ, кто пользовался ими въ качествѣ своихъ наемниковъ или авангарда? Англія и Россія. Вѣдь русскіе и понынѣ еще похваляются тѣмъ, что они своими безчисленными войсками рѣшили паденіе Наполеона, и это, конечно, въ значительной степени правильно. Во всякомъ случаѣ, не подлежитъ сомнѣнію, что среди тѣхъ армій, которыя своими превосходящими силами оттѣснили Наполеона отъ Одера до Парижа, три четверти составляли русскіе или австрійскіе славяне. А угнетеніе нѣмцами итальянцевъ и поляковъ! При раздѣлѣ Польши конкурировали между собою одно славянское и одно полуславянское государство». Австрія у Маркса и Энгельса часто обозначается какъ полуславянская держава, а кое-гдѣ говорится, что она и управляется славянами. Есть въ одной статьѣ совершенно исключительное мѣсто, трактующее хорватовъ вершителями судебъ и гегемонами Австрійской Имперіи. Описывая движеніе правительственныхъ войскъ въ 1849 г., окружившихъ со всѣхъ сторонъ Венгрію, Энгельсъ трактуетъ это такъ, будто не габсбургское правительство, не австрійскіе генералы, а хорваты, которымъ «дана въ помощь сильная австрійская армія со всѣми ресурсами», руководятъ войной.

Писать комментарій къ этой строкѣ врядъ ли нужно.

Вообще статьи въ «Новой Рейнской газетѣ», да и большинство обзоровъ текущей политики двухъ друзей представляютъ такую бездну безотвѣтственныхъ обобщеній и выводовъ, личныхъ, партійныхъ и національныхъ пристрастій и самого простого невѣжества, что хочется внимательно посмотрѣть въ лицо тѣмъ, которые до сихъ поръ видятъ въ этомъ образцы «научнаго соціализма».

*     *     *

/с. 25/ Напрасно, однако, думать, будто славянъ считаютъ врагами демократіи только за ихъ службу въ австрійской арміи и за участіе въ карательныхъ экспедиціяхъ. Эта вина — такъ себѣ, небольшая; главная причина — въ ихъ стремленіи къ національной независимости. Бакунинское «Воззваніе къ славянамъ» вызвало пароксизмъ бѣшенства у обоихъ авторовъ «Коммунистическаго Манифеста». Не довольствуясь ссылками на объективную невозможность независимыхъ славянскихъ государствъ, не располагающихъ для этого ни географическими условіями, ни экономическими ресурсами, они усматриваютъ главное зло въ ущербѣ, который будетъ нанесенъ нѣмцамъ. «Поистинѣ положеніе нѣмцевъ и мадьяръ было бы весьма пріятнымъ, — писалъ Энгельсъ, — если бы австрійскимъ славянамъ помогли добиться своихъ такъ называемыхъ «правъ»! Между Силезіей и Австріей вклинилось бы независимое богемоморавское государство; Австрія и Штирія были бы отрѣзаны «южнославянской республикой» отъ своего естественнаго выхода къ Адріатическому и Средиземному морямъ; восточная часть Германіи была бы искромсана, какъ обглоданный крысами хлѣбъ! И все это въ благодарность за то, что нѣмцы дали себѣ трудъ цивилизовать упрямыхъ чеховъ и словенцевъ, ввести у нихъ торговлю и промышленность, болѣе или менѣе сносное земледѣліе и культуру!» Съ негодованіемъ цитируются тѣ мѣста изъ «Воззванія къ славянамъ», гдѣ говорится о «проклятой нѣмецкой политикѣ, которая думала только о вашей гибели, которая вѣками держала васъ въ рабствѣ», о «мадьярахъ, ярыхъ врагахъ нашей расы, едва насчитывающихъ четыре милліона человѣкъ, похваляющихся, что возложили свое ярмо на восемь милліоновъ славянъ». Энгельсъ пышетъ съ возмущені/с. 26/емъ: какъ! Упрекать нѣмцевъ и мадьяръ за ихъ великую цивилизаторскую миссію? Вѣдь, безъ нихъ бы австрійскіе славяне остались глубокими варварами. Да и самое слово «угнетеніе» вовсе не подходитъ для выраженія характера взаимоотношеній нѣмцевъ со славянами. Слово это Энгельсъ беретъ въ кавычки. «Славяне угнетались нѣмцами не больше, чѣмъ сама масса нѣмецкаго населенія». Что же до насильственной германизаціи, такъ ея попросту не было. «Нѣмецкая промышленность, нѣмецкая торговля и нѣмецкая культура сами собой ввели въ странѣ нѣмецкій языкъ». Насильственную германизацію онъ признаетъ только въ отношеніи полабскихъ славянъ, но считаетъ, что ихъ завоеваніе было въ интересахъ цивилизаціи. Энгельсъ безконечно благодаренъ средневѣковымъ Генрихамъ Львамъ и Альбрехтамъ Медвѣдямъ, пріобщившимъ желѣзнымъ мечомъ славянъ къ германской культурѣ. Съ высотъ просвѣщеннаго девятнадцатаго вѣка, централизовавшаго все, что еще не было централизовано, онъ поетъ диѳирамбы подвигамъ старинныхъ завоевателей. Централизація — это прогрессъ. «И вотъ теперь являются панслависты и требуютъ, чтобы мы уничтожили централизацію, которая навязывается этимъ славянамъ всѣми ихъ матеріальными интересами! Словомъ оказывается, что эти «преступленія» нѣмцевъ и мадьяръ противъ упомянутыхъ славянъ принадлежатъ къ самымъ лучшимъ и заслуживающимъ признанія дѣяніямъ, которыми только могутъ похвалиться въ своей исторіи нашъ и венгерскій народы».

Во второй половинѣ XIX вѣка вышло трехтомное историкогеографическое изслѣдованіе чешскаго ученаго Первольфа, посвященное кровавой эпопеѣ захвата и ассимиляціи нѣмцами славянскихъ земель. Съ приходомъ къ власти Гитлера, эта книга стала предметомъ особенной ненависти нѣмцевъ. Ихъ возраженія на этотъ трудъ пора/с. 27/жаютъ сходствомъ съ только что приведенными строками Энгельса.

Въ отвѣтъ на призывъ Бакунина «бороться не на жизнь, а на смерть, пока, наконецъ, славянство не станетъ великимъ, свободнымъ и независимымъ», Марксъ и Энгельсъ писали: «если революціонный панславизмъ принимаетъ эти слова всерьезъ и будетъ отрекаться отъ революціи всюду, гдѣ дѣло коснется фантастической славянской національности, то и мы будемъ знать, что намъ дѣлать. Тогда «безпощадная борьба не на жизнь, а на смерть» со славянствомъ, предающимъ революцію, на уничтоженіе, и безпощадный терроризмъ». Напрасно оба друга спѣшатъ добавить, будто провозглашаемая ими борьба будетъ не въ интересахъ Германіи, а въ интересахъ революціи; ничѣмъ другимъ кромѣ старинной расовой ненависти языкъ этотъ не могъ быть продиктованъ. На немъ говорила вся Германія съ каролингскихъ временъ и говоритъ по сей день. Ненависть къ славянству — отличительная черта нѣмецкой государственности и нѣмецкаго духа. «Я ненавижу славянъ. Я знаю, что это нехорошо, нельзя ненавидѣть кого бы то ни было, но я ничего не могу подѣлать съ собой» — признавался Вильгельмъ II. Не обладая честностью Вильгельма, Марксъ и Энгельсъ вуалировали свой, поистинѣ, нацистскій шовинизмъ, соображеніями «революціонной стратегіи». Но они дали слишкомъ много доказательствъ того, что не въ революціи и не въ стратегіи тутъ дѣло. Для людей, объявившихъ классовую борьбу движущей силой исторіи, по меньшей мѣрѣ непослѣдовательно подмѣнять ее борьбой между націями. Сущимъ лицемѣріемъ была фраза въ «Учредительномъ манифестѣ» Интернаціонала, призывавшая добиваться того, чтобы «простые законы нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться въ своихъ взаимоотношеніяхъ частныя лица, стали господствующими нор/с. 28/мами и въ международныхъ отношеніяхъ». Писалъ это тотъ редакторъ «Новой Рейнской газеты», который въ 1849 г. печаталъ въ ней свои прогнозы о скоромъ наступленіи міровой революціонной войны, долженствующей стереть съ лица земли «не только реакціонные классы и династіи, но и цѣлые реакціонные народы. И это тоже будетъ прогрессомъ».

*     *     *

Напрасной была бы попытка представить эти настроенія какъ временныя или какъ заблужденіе молодости. Они сопровождали Маркса до могилы. Въ 1877-78 г.г., во время Балканской войны, когда турки начали безпощадную рѣзню болгаръ и когда даже «колоніалистъ» Гладстонъ выпустилъ книгу [11] съ протестомъ противъ такихъ звѣрствъ, Марксъ, жившій въ то время въ Лондонѣ, объявилъ Гладстона русскимъ агентомъ, а турецкія звѣрства — русской выдумкой. Другъ его и оруженосецъ Вильгельмъ Либкнехтъ, въ Германіи, цинично заявилъ, что броженіе на Балканахъ ничего общаго съ освободительной борьбой не имѣетъ; онъ, Либкнехтъ, не знаетъ славянъ стремящихся къ свободѣ. Этотъ господинъ выпустилъ книгу — «Zur orientalischen Frage oder: soll Europa kasakisch werden? Mahnwort an das deutsche Volk», — гдѣ развивалъ обычный марксистскій взглядъ на славянъ какъ на удобреніе исторіи и на оплотъ русскаго деспотизма. Онъ сожалѣлъ, что Австрія, въ результатѣ политики Бисмарка, исключена изъ Германіи. Вслѣдствіе этого «прорванъ валъ, который шелъ черезъ славянскій міръ отъ Балтійскаго моря до Адріатики» и теперь «Австрія предана почти безпомощной славянскому наводненію». Вся германская соціалъ-демократія, марксистская и немарксистская, отличалась такими же настроеніями. Признавалъ же Лассаль /с. 29/ славянъ «за расы, которыя имѣютъ одно право: быть ассимилированными великими культурными націями».

Отъ современниковъ не укрылась такая славянофобія.

«Есть ограниченные умы и узкія народныя ненависти, которыхъ убѣдить я не берусь, — писалъ Герценъ въ 1859 г., — они ненавидятъ не разсуждая. Возьмите, чтобы не говорить о своихъ (Герценъ пишетъ поляку), статьи нѣмецкихъ демократовъ, кичащихся своимъ космополитизмомъ, и вглядитесь въ ихъ злую ненависть ко всему русскому, ко всему славянскому... Если бъ эта ненависть была сопряжена съ какимъ-нибудь желаніемъ, чтобы Россія, Польша были свободны, порвали бы свои цѣпи, я бы понялъ это. Совсѣмъ не то. Такъ, какъ средневѣковые люди, ненавидя евреевъ, не хотѣли вовсе ихъ совершенствованія, такъ всякій успѣхъ нашъ въ гражданственности только удваиваетъ ненависть этихъ ограниченныхъ, заклепанныхъ умовъ» [12].

Но все-таки, была одна славянская страна, не только не ввергнутая марксистами въ Тартаръ, вмѣстѣ съ «неисторическими» народами, но вознесенная въ революціонное лоно Авраамово. Это Польша. Постоянно подчеркивалось: Польша — это не то, что прочіе славяне, это гордый лебедь революціи среди гадкихъ утятъ славянства. Марксъ и Энгельсъ въ 1848 г. были самыми горячими ея поклонниками. Либерально-революціонная ея репутація сложилась еще до нихъ: особенно утвердилась она послѣ 1831 г. Причина, по которой Европа такъ возлюбила Польшу, лучше всего видна изъ манифеста польскаго «Демократическаго общества» 1836 года:

«Польша въ прошломъ всегда защищала Западъ отъ варварскихъ вторженій татаръ, турокъ и москалей. Польша погибла потому, что когда на Западѣ освободительная человѣческая мысль объявила войну старому по/с. 30/рядку, на защиту котораго ополчился русскій деспотизмъ, Польша, исполняя свою историческую миссію, вступила въ борьбу съ этой силой, но была побѣждена. Спасеніе Европы было отложено. Отсюда вытекалъ тотъ выводъ, что дѣло спасенія Польши есть дѣло спасенія не одной только Польши, но всего человѣчества».

Изъ этой деклараціи видно, что сами поляки «историческую миссію» свою усматривали въ сторожевой роли на Востокѣ. Турецко-татарская опасность миновала, значитъ, спасать Европу приходилось отъ москалей. За эту роль извѣчнаго врага Россіи Европа и цѣнила Польшу. Больше всѣхъ цѣнили авторы «Коммунистическаго Манифеста». Энгельсъ, въ неоднократно цитированной статьѣ въ «Новой Рейнской газетѣ», писалъ въ 1849 г., что «ненависть къ русскимъ была понынѣ и останется у нѣмцевъ ихъ первою революціонною страстью». Поляки были имъ милы, прежде всего, какъ враги Россіи, а вовсе не за то, что они слыли прирожденными революціонерами. Обывательская и политическая Европа, разбиравшаяся въ польскомъ вопросѣ столько же, сколько въ русскомъ, — понятія не имѣла о шляхетскомъ характерѣ польскихъ возстаній, цѣлью которыхъ было національное освобожденіе, и только. Руководители этихъ возстаній готовы были привѣтствовать революцію въ любой странѣ, за исключеніемъ своей собственной. Подвиги ихъ на парижскихъ баррикадахъ и въ арміи Гарибальди были выслуживаніемъ передъ революціей съ цѣлью воспользоваться ея милостью для возстановленія Польши. Только немногіе, вродѣ Прудона, порицавшаго Герцена за альянсъ съ поляками, понимали это. Но понимали ли Марксъ и Энгельсъ? Знали ли, что Польшу можно любить и цѣнить за что угодно, только не за революціонность? Безусловно знали.

Въ письмахъ къ Энгельсу отъ 2 декабря 1856 г. Марксъ /с. 31/ разсказываетъ эпизодъ изъ исторіи 1794 г., когда «Комитетъ общественнаго спасенія» подвергъ сомнѣнію революціонность поляковъ и отказалъ имъ въ содѣйствіи. Онъ вызвалъ къ себѣ уполномоченнаго польскихъ повстанцевъ и задалъ этому «гражданину» нѣсколько вопросовъ: «Какъ объяснить, что вашъ Косцюшко, народный диктаторъ, терпитъ рядомъ съ собой короля, который къ тому же, какъ это Косцюшко должно быть извѣстно, посаженъ на тронъ Россіей? Какъ объяснить, что вашъ диктаторъ не осмѣливается произвести массовую мобилизацію крестьянъ изъ страха передъ аристократами, которые не желаютъ поступаться «рабочими руками»? Какъ объяснить, что его прокламаціи теряютъ свою революціонную окраску по мѣрѣ его удаленія отъ Кракова? Какъ объяснить, что онъ немедленно покаралъ висѣлицами народное возстаніе въ Варшавѣ?.. Отвѣчайте!». Польскому «гражданину» пришлось молчать.

Дальше увидимъ, что оба друга прекрасно разбирались во внутреннихъ соціально-политическихъ дѣлахъ Польши, знали, что въ роли революціонеровъ выступали крѣпостники-помѣщики, не стремившіеся къ соціальному освобожденію. Но презирая польскихъ патріотовъ, они постоянно поддерживали идею возстановленія Польши, преимущественно Царства Польскаго, т. е. русской ея части, умалчивая о Познани, а потомъ и откровенно признавая ее не подлежащей освобожденію. Государственное возстановленіе Польши прокламировалось не для блага польскаго народа, а какъ средство разрушенія Россійской имперіи.

Никто никогда не говорилъ о Россіи съ такой проникновенной ненавистью, какъ Марксъ; развѣ что его русскіе ученики, считавшіе эту ненависть одной изъ самыхъ святыхъ и правыхъ. «Оплотъ міровой реакціи», «угроза свободному человѣчеству», «единственная причина су/с. 32/ществованія милитаризма въ Европѣ», «послѣдній резервъ и становой хребетъ объединеннаго деспотизма въ Европѣ» — вотъ излюбленныя его выраженія. Списокъ причинъ, по которымъ онъ возненавидѣлъ нашу страну, столь великъ, что занялъ бы нѣсколько страницъ, но весь онъ сводится къ обвиненію Россіи въ тиранической политикѣ по отношенію къ Германіи. Россія, будто бы, стояла всегда на стражѣ германской раздробленности; еще на Вѣнскомъ конгрессѣ узаконила раздѣленіе Германіи на 36 мелкихъ государствъ и въ дальнѣйшемъ всякое самостоятельное измѣненіе государственнаго строя ей было запрещено Николаемъ I. Россія виновата въ возстановленіи крѣпостного права въ Германіи послѣ гибели Наполеона. Россія заставила Пруссію подчиниться Австріи. Пруссія превращена была въ русскаго вассала и прикована къ Россіи. Встрѣчаются строки совершенно безподобныя: «Россія приказывала Пруссіи и Австріи оставаться абсолютными монархіями — Пруссія и Австрія должны были повиноваться». Курьезность и противорѣчивость обвиненій, видимо, не замѣчались Марксомъ. То онъ упрекаетъ Россію, что она выдала Германію съ головой Наполеону, то винитъ въ побѣдѣ надъ Наполеономъ, вслѣдствіе которой Германія лишилась свободъ, принесенныхъ ей этимъ завоевателемъ. То онъ возмущается, что Россія подчинила Пруссію Австріи, то, наоборотъ, негодуетъ, что Австрія отброшена Пруссіей отъ всей Германіи при поддержкѣ Россіи. Смѣшно подходить къ этому маніакальному бреду съ реальной исторической оцѣнкой и критикой. Приведенный букетъ высказываній интересенъ какъ психологическій документъ. Россія должна провалиться въ Тартаръ, либо быть раздроблена на множество осколковъ путемъ самоопредѣленія ея національностей. Противъ нея надо поднять европейскую войну, либо, если это не выйдетъ, — отгородить ее отъ Европы /с. 33/ независимымъ польскимъ государствомъ. Эта политграмота сдѣлалась важнѣйшимъ пунктомъ марксистскаго катехизиса, аттестатомъ на зрѣлость. Когда въ 80-хъ и 90-хъ годахъ начали возникать въ различныхъ странахъ марксистскія партіи по образцу германской соціалъ-демократической, онѣ получали помазаніе въ Берлинѣ не раньше, чѣмъ давали доказательства своей русофобіи. Прошли черезъ это и русскіе марксисты. Уже народовольцы считали нужнымъ, въ цѣляхъ снисканія популярности и симпатій на Западѣ, «знакомить Европу со всѣмъ пагубнымъ значеніемъ русскаго абсолютизма для самой европейской цивилизаціи». Лицамъ, проживавшимъ за границей предписывалось выступать въ этомъ духѣ на митингахъ, общественныхъ собраніяхъ, читать лекціи о Россіи и т. п. А потомъ, въ программахъ нашихъ крупнѣйшихъ партій, эсъ-дековъ и эсъ-эровъ, появился пунктъ о необходимости сверженія самодержавія въ интересахъ международной революціи. Ни Габсбурги, ни Гогенцоллерны не удостоились столь лестной оцѣнки; ихъ подданные-соціалисты собирались свергать своихъ государей для блага Австріи и Германіи. Только подданные Романовыхъ приносили царей на алтарь, прежде всего, міровой революціи. Безъ укоренившагося вліянія Маркса и нѣмецкихъ марксистовъ трудно объяснить включеніе этого пункта въ программные документы.

Послѣ сказаннаго нѣтъ надобности объяснять вполнѣ утилитарный характеръ любви Маркса къ Польшѣ. Разрабатывалъ ли Энгельсъ планъ похода революціонныхъ армій на Россію, онъ прежде всего, взвѣшивалъ роль Польши, какъ союзника; говорилъ ли Марксъ о какомъ-нибудь изъ польскихъ возстаній, онъ неизмѣнно разсматривалъ его съ точки зрѣнія ущерба для Россіи. Потому-то Марксу и безразлично было, кто двигаетъ это національное возрожденіе — соціалъ-демократы или аристокра/с. 34/ты-помѣщики. Онъ всѣхъ бралъ подъ плащъ революціи. Самая скорбь его и Энгельса по поводу неудачи польскаго возстанія 1863 г. выглядитъ скорбью расчетливыхъ людей. «Пройдетъ много времени, прежде чѣмъ Польша снова сможетъ подняться, даже при посторонней помощи, а между тѣмъ, Польша намъ совершенно необходима».

«Необходима». Въ этомъ весь цинизмъ въ отношеніи ихъ къ Польшѣ. А что оно было безпредѣльно циничнымъ, можно видѣть изъ одного письма Маркса: «Одинъ французскій историкъ сказалъ: "il y a des peuples nécessaires" — есть необходимые народы. Къ числу такихъ необходимыхъ народовъ относится въ XIX столѣтіи, безусловно, народъ польскій». Зачисленіе его въ рядъ историческихъ и революціонныхъ произошло, слѣдовательно, не въ силу его природныхъ качествъ, а по соображеніямъ чисто служебнымъ. «Ни для кого иного національное существованіе Польши не необходимо болѣе, чѣмъ именно для насъ нѣмцевъ».

Въ 1864 г. въ предварительномъ комитетѣ по созыву конгресса будущаго Интернаціонала Марксу удалось, наряду съ вопросами общаго характера (о трудѣ, о капиталѣ, о рабочемъ днѣ, о женскомъ трудѣ) включить въ планъ работъ конгресса совершенно частный вопросъ о «необходимости уничтожить вліяніе русскаго деспотизма въ Европѣ посредствомъ приложенія права народовъ располагать самими собою и посредствомъ возстановленія Польши на началахъ демократическихъ и соціальныхъ». На конгрессѣ произошла по этому поводу дискуссія. Протоколъ гласитъ:

«Делегація французская высказываетъ мнѣніе, что по этому вопросу не должно быть никакого голосованія и что конгрессъ ограничится заявленіемъ о томъ, что онъ противникъ всякаго деспотизма во всякой странѣ и что онъ не входитъ въ разборъ столь сложныхъ вопросовъ, какъ на/с. 35/ціональные. Нужно желать и требовать свободы въ Россіи какъ и въ Польшѣ и отвергнуть старую политику, которая противополагаетъ народы одни другимъ. Мнѣніе большинства конгресса склонялось явственно къ предложенію французовъ. Тогда попросилъ слово г. Беккеръ. Онъ выразилъ сожалѣніе, что конгрессъ не рѣшаетъ ничего по этому вопросу. Русская Имперія служитъ постоянно угрозой противъ цивилизованныхъ обществъ Европы; Польша служила бы для нея преградой... Онъ прибавляетъ, что польскій вопросъ есть вопросъ европейскій, но который интересуетъ Германію спеціально, такъ что его можно назвать въ извѣстномъ отношеніи нѣмецкимъ вопросомъ» [13].

Казалось бы, какія болѣе откровенныя свидѣтельства макіавеллистическаго отношенія къ полякамъ могутъ быть? Но они есть. Энгельсъ подарилъ насъ еще однимъ документомъ такой красочности, что мимо него пройти никакъ невозможно. Извѣстно, какіе гимны пѣлись Польшѣ въ 1848 г., какъ бредили польскимъ возстаніемъ въ «Новой Рейнской Газетѣ». Ждали «чуда на Вислѣ». Но по прошествіи одного-двухъ лѣтъ, когда чуда не появилось, гимны кончились, поляковъ перестали носить на рукахъ. Въ 1851 г. (31 мая) Энгельсъ пишетъ длинное письмо Марксу по польскому вопросу и тутъ обнажаетъ съ полнымъ безстыдствомъ моральную подкладку своей «революціонной мысли».

Онъ сообщаетъ, что чѣмъ больше онъ размышляетъ объ исторіи, тѣмъ яснѣе ему становится, что поляки — разложившаяся нація (nation fondue). «Ими приходится пользоваться лишь какъ средствомъ, и лишь до тѣхъ поръ, пока сама Россія не переживетъ аграрной революціи. Съ этого момента Польша теряетъ всякое право на существованіе». Выходитъ, что какъ только въ самой Россіи найдена будетъ разрушительная сила — гордаго лебедя революціи можно будетъ загнать въ общеславянскій ку/с. 36/рятникъ. Поражаетъ въ этомъ письмѣ чисто національное презрѣніе, возникшее не подъ вліяніемъ минуты, а выношенное, отстоявшееся. «Никогда поляки не дѣлали въ исторіи ничего иного, кромѣ какъ играли въ храбрую и задорную глупость». «Безсмертна у поляковъ наклонность къ распрямъ безъ всякаго повода». И, наконецъ, «нельзя найти ни одного момента, когда бы Польша, хотя бы противъ Россіи, съ успѣхомъ явилась представительницей прогресса или вообще сдѣлала бы что-либо, имѣющее историческое значеніе. Въ противоположность ей Россія, дѣйствительно, олицетворяетъ прогрессъ по отношенію къ Востоку». Энгельсъ находитъ въ Россіи гораздо больше образовательныхъ и индустріальныхъ элементовъ, чѣмъ въ «рыцарственно-бездѣльнической Польшѣ». «Никогда Польша не умѣла ассимилировать въ національномъ смыслѣ чужеродные элементы. Нѣмцы въ польскихъ городахъ есть и остаются нѣмцами. А какъ умѣетъ Россія русифицировать нѣмцевъ и евреевъ, тому свидѣтельство — каждый русскій нѣмецъ уже во второмъ поколѣніи». Онъ отмѣчаетъ лоскутный характеръ бывшаго польскаго государства. «Четверть Польши говоритъ по-литовски, четверть по-русински, небольшая часть на полурусскомъ діалектѣ, что же касается собственно польской части, то она на добрую треть германизирована». Энгельсъ благодаритъ судьбу, что въ «Новой Рейнской Газетѣ» они съ Марксомъ не взяли на себя въ отношеніи поляковъ никакихъ обязательствъ, «кромѣ неизбѣжнаго возстановленія Польши съ соотвѣтствующими границами». Но тутъ же добавляетъ: «лишь подъ условіемъ аграрной революціи въ ней. А я увѣренъ, что такая революція скорѣе вполнѣ осуществится въ Россіи, чѣмъ въ Польшѣ».

Нѣтъ сомнѣнія, что меньше чѣмъ за три года Марксъ и Энгельсъ утратили надежду на антирусское возстаніе /с. 37/ поляковъ и потеряли къ нимъ всякій интересъ. Это не значитъ, что отказались «посылать ихъ въ огонь», т. е. подбивать на дальнѣйшіе бунты противъ Россіи, но радикальнаго средства въ этихъ бунтахъ уже не видѣли. Энгельсъ убѣжденъ, что «при ближайшей общей завирухѣ вся польская инсурекція ограничится познанцами и галиційской шляхтой плюсъ немногіе выходцы изъ Царства Польскаго, и что всѣ претензіи этихъ рыцарей, если они не будутъ поддержаны французами, итальянцами, скандинавами и т. п. и не будутъ усилены чехословенскимъ мятежомъ, — потерпятъ крушеніе отъ ничтожества собственныхъ усилій. Нація, которая въ лучшемъ случаѣ можетъ выставить два-три десятка тысячъ человѣкъ, не имѣетъ права голоса наравнѣ съ другими. А много больше этого Польша, конечно, не выставитъ».

Марксъ, хотя и не въ столь яркихъ выраженіяхъ, соглашался съ Энгельсомъ. Онъ поспѣшилъ отказаться отъ своей прежней готовности возстановленія Польши въ границахъ 1772 года, ибо разсудилъ, что нѣмецкую Польшу, съ городами населенными нѣмцами, не слѣдуетъ отдавать народу, «который доселѣ еще не далъ доказательства своей способности выбраться изъ полуфеодальнаго быта, основаннаго на несвободѣ сельскаго населенія». Онъ и отъ Лассаля получилъ завѣреніе въ полномъ согласіи съ такой точкой зрѣнія: «прусскую Польшу слѣдуетъ разсматривать какъ германизированную и относиться къ ней соотвѣтственно».

Въ случаѣ войны съ Россіей, Марксъ готовъ компенсировать поляковъ за потерю Познани щедрымъ присоединеніемъ земель на Востокѣ, обѣщаетъ имъ Митаву, Ригу и надѣется на ихъ согласіе «выслушать разумное слово по отношенію къ западной границѣ», послѣ чего они поймутъ важность для нихъ Риги и Митавы въ сравненіи съ Данцигомъ и Эльбингомъ. Самыя возстанія польскія /с. 38/ мыслимы только противъ Россіи. «У меня былъ одинъ польскій эмиссаръ, — пишетъ онъ Энгельсу въ 1861 г.: — вторичнаго визита онъ мнѣ не сдѣлалъ, такъ какъ ему, конечно, не по вкусу пришлась та неприкрашенная правда, которую я преподнесъ относительно плохихъ шансовъ всякаго революціоннаго заговора въ настоящій моментъ на прусской территоріи».

Прекрасное резюме этому комплексу настроеній далъ Энгельсъ въ цитированномъ выше письмѣ, сдѣлавъ набросокъ марксистской тактики въ польскомъ вопросѣ. «На Западѣ отбирать у поляковъ все, что можно, оккупировать нѣмецкими силами ихъ крѣпости подъ предлогомъ защиты, въ особенности Познань, оставить имъ занятіе хозяйствомъ, посылать ихъ въ огонь, слопать (ausfressen) ихъ земли, кормя ихъ видами на Ригу и Одессу, а въ случаѣ, если можно будетъ вовлечь въ движеніе русскихъ, — соединиться съ этими послѣдними и заставить поляковъ примириться съ этимъ». Подъ «русскими» разумѣется, въ данномъ случаѣ, не царская, а революціонная Россія.

*     *     *

Итакъ, поляки лишь «сгоряча» и по тактическимъ соображеніямъ причислены были къ «историческимъ» народамъ. Подъ конецъ жизни, интересъ Маркса къ полякамъ пропалъ, уступивъ мѣсто восторгу передъ народовольцами-террористами.

Именно передъ народовольцами, а не передъ чернопередѣльцами, изъ которыхъ вышли потомъ послѣдователи Маркса въ Россіи. Ихъ онъ не жаловалъ за то, что «эти господа стоятъ противъ всякой революціонно-политической дѣятельности», тогда какъ онъ привѣтствовалъ и всячески ласкалъ террористовъ. Вотъ что разсказываетъ Эдуардъ Бернштейнъ о пріемѣ, оказанномъ Марксомъ народоволь/с. 39/цу Гартману. Молодой въ то время, Бернштейнъ былъ уже почитателемъ Маркса и тоже былъ имъ принятъ довольно ласково. «Однако же, — говоритъ онъ, — при нашихъ бесѣдахъ всегда сохранялось между нами извѣстное «разстояніе». Совсѣмъ иначе стояло дѣло между Марксомъ и Львомъ Гарманомъ, явившимся въ Лондонъ лѣтомъ 1880 г. Я былъ просто пораженъ, видя, какъ этотъ великій мыслитель, а также Энгельсъ, обращаются совсѣмъ по-братски, на ты, съ молодымъ человѣкомъ, который производилъ на меня впечатлѣніе умственной посредственности и безцвѣтности». «По-видимому, — заключаетъ Бернштейнъ, — ихъ дружеское расположеніе къ нему вызывалось исключительно его участіемъ въ террористическомъ предпріятіи» [14].

Извѣстно, что Марксъ презрительно отзывался о возможности революціи въ Россіи. Въ ней «можетъ быть только тотъ или иной бунтъ, при чемъ достанется нѣмецкимъ платьямъ, а революціи никакой и никогда не будетъ». Такъ говорилъ онъ въ 1863 г. [15]. Онъ искренне удивлялся своей популярности въ этой странѣ; нигдѣ его такъ не чтутъ и не издаютъ, какъ въ Россіи, которую онъ усердно оплевывалъ, революціонныхъ дѣятелей которой глубоко презиралъ и чуть не поголовно считалъ царскими агентами. И вотъ этотъ человѣкъ въ концѣ 1881 г. провозглашаетъ: «Россія представляетъ собой передовой отрядъ революціоннаго движенія въ Европѣ». Совершенно очевидно — не ростъ промышленности, не ростъ пролетаріата, не «идейная зрѣлость», которыхъ еще не было, даже не крестьянскія волненія подвигли его на такое заявленіе, а убійство Александра II, шумная дѣятельность кучки террористовъ. Онъ приходилъ въ восторгъ отъ того, что имъ удалось превратить новаго царя въ гатчинскаго военноплѣннаго революціи.

Разумѣется, не благо русскаго народа, даже не /с. 40/ судьбы русской революціи занимали его, а уничтоженіе самодержавія, представлявшагося ему тормозомъ европейской революціи. Не сумѣли его уничтожить поляки — прочь поляковъ, да здравствуютъ Желябовы и Перовскія!

Но послѣ всего сказаннаго о полякахъ, ни минуты не вѣрится въ искреннюю «революціонную» симпатію его къ Желябовымъ и Перовскимъ. Онъ ихъ цѣнилъ, какъ работовъ революціи, но ненавидѣлъ, какъ русскихъ.

Рискуя загромоздить изложеніе иллюстраціями, не могу не привести разсказъ Герцена. Въ Лондонѣ, въ Сентъ-Мартинсъ Холлѣ, 27 февраля 1855 г., состоялся митингъ въ воспоминаніе о 24 февраля 1848 г., на который приглашенъ былъ въ качествѣ оратора и Герценъ. Избранъ онъ былъ, также, членомъ международнаго комитета. Послѣ этого получено было письмо отъ какого-то нѣмца, протестовавшаго противъ его избранія. Онъ писалъ, что Герценъ извѣстный панславистъ и требовалъ завоеванія Вѣны, которую называлъ славянской столицей. «Это письмо, — говоритъ Герценъ, — было только авангарднымъ рекогносцированіемъ. Въ слѣдующее засѣданіе комитета Марксъ объявилъ, что онъ считаетъ мой выборъ несовмѣстнымъ съ цѣлью комитета и предлагалъ выборъ уничтожить. Джонсъ замѣтилъ, что это не такъ легко, какъ онъ думаетъ; что комитетъ, избравши лицо, которое вовсе не заявляло желанія быть членомъ и сообщивши ему оффиціальное избраніе, не можетъ измѣнить рѣшеніе по желанію одного члена; что пусть Марксъ формулируетъ свои обвиненія и онъ ихъ предложитъ теперь же на обсужденіе комитета. На это Марксъ сказалъ, что онъ меня лично не знаетъ, что онъ не имѣетъ никакого частнаго обвиненія, по находитъ достаточнымъ, что я русскій и притомъ русскій, который во всемъ, что писалъ, поддерживаетъ Россію; что, наконецъ, если комитетъ не исключитъ /с. 41/ меня, то онъ, Марксъ, со всѣми своими будетъ принужденъ выйти». Большинство высказалось за Герцена, Марксъ остался въ ничтожномъ меньшинствѣ — всталъ и покинулъ комитетъ [16]. Это была одна изъ многихъ выходокъ противъ русскихъ, предпринятыхъ единственно на томъ основаніи, что они — русскіе. Бакунина, Герцена и многихъ другихъ революціонеровъ-эмигрантовъ Марксъ считалъ платными агентами царскаго правительства. Народническое движеніе въ Россіи разсматривалъ какъ «панславистскую партію, состоящую на службѣ у царизма».

Пусть найдутся люди, способные доказать, что выраженная здѣсь русофобія объясняется революціонной психологіей, а не расовой ненавистью.

Въ наши дни, когда «расовая дискриминація» — почти уголовное преступленіе, любой коммунистъ, сказавшій на эту тему хоть сотую долю того, что сказали авторы «Коммунистическаго Манифеста», не могъ бы оставаться въ партіи ни минуты, они же — худымъ словомъ не помянуты и пребываютъ по сей день въ роли вождей и учителей.

Одіумъ всего здѣсь отмѣченнаго — не въ нацистскомъ обликѣ коммунистическихъ апостоловъ, а во «всемірномъ молчаніи», созданномъ вокругъ этого облика. Никого, почему-то, не коробило и не коробитъ ихъ разсужденіе въ «Новой Рейнской Газетѣ» о «братствѣ европейскихъ народовъ», которое «достигается не посредствомъ фразъ и благочестивыхъ пожеланій, а путемъ рѣшительныхъ революцій и кровавой борьбы; дѣло идетъ тутъ не о братствѣ всѣхъ европейскихъ народовъ подъ сѣнью одного республиканскаго знамени, но о союзѣ революціонныхъ народовъ противъ конрреволюціонеровъ, о союзѣ, который осуществится не на бумагѣ, а на полѣ битвы».

Не напоминаетъ ли эта бредовая мысль о Священной Соціалистической Имперіи Германской Націи, въ /с. 42/ которую не внидетъ ни одинъ народъ-унтерменшъ, знакомый намъ образъ Третьяго Рейха?

За нѣсколько послѣднихъ десятилѣтій, корабль марксизма подвергся жестокому обстрѣлу и зіяетъ пробоинами; самыя завѣтныя его скрижали ставятся, одна за другой, на одну полку съ сочиненіями утопистовъ. Позорная же шовинистическая страница, о которой идетъ рѣчь въ этой статьѣ, — все еще остается невѣдомой подавляющему числу послѣдователей и противниковъ Маркса.

Начинаютъ, однако, появляться разоблачительныя работы, вродѣ книги Бертрама Вульфа. Не далекъ день, когда послѣдніе лоскутья тоги сорваны будутъ съ проповѣдниковъ зла и великая ложь марксизма обнажена будетъ въ полной мѣрѣ.

Примѣчанія:
[*] Bertram D. Wolfe въ своемъ трудѣ «Le marksisme une doctrine centenaire» пишетъ:
     «О «славянской сволочи» (Lumpengesindel) Марксъ писалъ уже въ своей статьѣ, подводившей итоги революціоннаго 1848 года. Немного позже, въ февралѣ 1849 г., ту же тему развилъ Энгельсъ, заявляя, что судьба западныхъ славянскихъ народовъ — «дѣло уже конченное». «Ихъ завоеваніе совершилось въ интересахъ цивилизаціи... Развѣ же это было «преступленіе» со стороны нѣмцевъ и венгровъ, что они объединили въ великой имперіи эти безсильныя, разслабленныя, мелкія народишки (Nationchen) и позволили имъ участвовать въ историческомъ развитіи, которое иначе... осталось бы имъ чуждымъ?!».
[1] Даже первое Полн. Собр. Сочиненій Маркса и Энгельса подъ ред. Д. Б. Рязанова встрѣчается сейчасъ очень рѣдко.
[2] Р. Абрамовичъ. «Національный вопросъ и соціалъ-демократія». «Соціалистическій Вѣстникъ», 1948 (26.6, 30.7, 30.10).
[3] «Новая Рейнская Газета», 14 февр. 1849 г.
[4] Статья по поводу венгерскаго возстанія, январь 1849 г.
[5] Передовая статья отъ 17 іюня 1848 г.
[6] B. Nicolaevskii. «Karl Marx, man and fighter», 1936.
[7] James Guillaume. «Karl Marx pangermaniste», Paris, 1915, p. 36.
[8] Тамъ же, стр. 85.
[9] Тамъ же, стр. 91.
[10] Тамъ же, стр. 99.
[11] Gladstone W. E. «Bulgarian Horrors and the question of the East». London 1876. /с. 43/
[12] «Колоколъ» отъ 16 января 1859 г.
[13] М. П. Драгомановъ. «Великорусскій интернаціоналъ и польско-украинскій вопросъ». В. И. Засуличъ «Очеркъ исторіи Международнаго Общества Рабочихъ», сборникъ статей, т. I.
[14] Эд. Бернштейнъ. «К. Марксъ и русскіе революціонеры». Статья эта написана Бернштейномъ спеціально для русскаго журнала «Минувшіе Годы», гдѣ и напечатана въ 1908 г. за октябрь и ноябрь мѣсяцы.
[15] См. Записки полк. Лапинскаго, начальника морской экспедиціи въ пользу польскаго возстанія, «Историческій Вѣстникъ», 1881, № 1, 80.
[16] А. И. Герценъ. Собр. соч. М. 1957, т. XI, стр. 166.

Источникъ: Н. Ульяновъ. Замолчанный Марксъ. (Перепечатано изъ журнала «Возрожденіе» №201 за 1968 г). — Frankfurt/Main: Possev-Verlag, 1969. — 43 с.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.