Церковный календарь
Новости


2017-07-24 / russportal
Cвт. Іоаннъ Шанхайскій. Слово при открытіи общества "Правосл. Дѣло" (1994)
2017-07-24 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Догматика о. Архимандрита Іустина (Поповича) (1964)
2017-07-23 / russportal
Свщмч. Кипріанъ Карѳагенскій. Письмо (48-е), увѣщаніе къ мученичеству (1879)
2017-07-23 / russportal
Свщмч. Кипріанъ Карѳагенскій. Письмо (47-е), противъ еретиковъ (1879)
2017-07-23 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 28-е (1882)
2017-07-23 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 27-е (1882)
2017-07-22 / russportal
А. И. Купринъ. «Разсказы для дѣтей». Фіалки (1921)
2017-07-22 / russportal
А. И. Купринъ. «Разсказы для дѣтей». Скворцы (1921)
2017-07-22 / russportal
А. С. Пушкинъ. "Повѣсти Бѣлкина". Барышня-крестьянка (1921)
2017-07-22 / russportal
А. С. Пушкинъ. "Повѣсти Бѣлкина". Станціонный смотритель (1921)
2017-07-22 / russportal
Преп. Епифаній Премудрый. Житіе преп. Сергія Радонежскаго. Глава 5-я (1903)
2017-07-22 / russportal
Преп. Епифаній Премудрый. Житіе преп. Сергія Радонежскаго. Глава 4-я (1903)
2017-07-21 / russportal
Повѣсть о явленіи образа Пресв. Богородицы въ Казани, и о чудесахъ, бывшихъ отъ него (1912)
2017-07-21 / russportal
"Проповѣдн. хрестоматія". Поученіе въ день Казанской иконы Божіей Матери (1965)
2017-07-20 / russportal
"Русскія дѣтскія сказки". Василиса Прекрасная (1921)
2017-07-20 / russportal
"Русскія дѣтскія сказки". Морозко (1921)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 25 iюля 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 8.
Духовные журналы Русскаго Зарубежья

«ПРАВОСЛАВНОЕ ОБОЗРѢНІЕ»,
Періодическій журналъ Русской Православной Мысли.

№ 53. Апрѣль 1981 г. — Montreal: Изданіе Русской Православной Зарубежной Церкви.

К. М. Станюковичъ.
«ЧЕЛОВѢКЪ ЗА БОРТОМЪ».
(Собраніе сочиненій. Томъ 1: Морскіе разсказы и повѣсти 1886-1894.)

Предисловіе.

Мы помѣщаемъ въ нашемъ журналѣ разсказъ «Человѣкъ за бортомъ» извѣстнаго русскаго писателя конца прошлаго столѣтія К. М. Станюковича, потому что убѣждены что мало кто эту столь назидательную повѣсть сможетъ прочитать въ нашемъ зарубежьи, ибо ее можно найти только въ полномъ собраніи сочиненій этого выдающагося и недооцѣненнаго русскаго писателя.

Послѣдній крупный критикъ русской литературы И. Тхоржевскій къ сожалѣнію опредѣлилъ К. М. Станюковича съ нѣкоей дѣланной небрежностью въ разрядъ писателей второго класса какъ писателя бытовика. Въ погонѣ за изяществомъ въ литературѣ И. Тхоржевскій не смотря на свою огромную эрудицію и тонкость анализа совсѣмъ на второе мѣсто поставилъ содержаніе. Если самъ Достоевскій такъ сильно одно время огорчался на Тургенева, то только потому что, считалъ что великій талантъ владѣнія изяществомъ въ словѣ Тургеневъ такъ напрасно тратитъ на уже исчерпаннаго, переанализированнаго средняго человѣка, не касаясь его духовной сущности. Земля молъ горитъ подъ ногами въ наше апокалиптическое время, а Тургеневъ тратитъ силы на бытовые романы. Русская литература всегда быда кафедрой вѣщанія истины и этого то въ своей критикѣ не понялъ И. Тхоржевскій или не хотѣлъ понять. «Человѣкъ за бортомъ» это наилучшая иллюстрація ученія о догматѣ Искупленія Митрополита Антонія. Кто безчисленныхъ русскихъ Прошекъ сдѣлаетъ Прохорами какъ не всесильная сострадательная любовь къ падшимъ и къ грѣшникамъ?

Архіеп. Виталій.       

/с. 49/

I.

Жара тропическаго дня начинала спадать. Солнце медленно катилось къ горизонту.

Подгоняемый нѣжнымъ пассатомъ, клиперъ несъ всю парусину и безшумно скользилъ по Атлантическому океану, узловъ по семи. Пусто кругомъ: ни паруса, ни дымка на горизонтѣ! Куда ни взгляиешь, все та же безбрежная водяная равнина, слегка волнующаяся и рокочущая какимъ-то таинственнымъ гуломъ, окаймленная со всѣхъ сторонъ прозрачной синевой безоблачнаго купола. Воздухъ мягокъ и прозраченъ; отъ океана несетъ здоровымъ морскимъ запахомъ.

Пусто кругомъ.

Изрѣдка развѣ блеснетъ подъ лучами солнца яркой чешуйкой, словно золотомъ, перепрыгивающая летучая рыбка, высоко въ воздухѣ прорѣетъ бѣлый альбатросъ, торопливо пронесется надъ водой маленькая петрель, спѣшащая къ далекому африканскому берегу, раздастся шумъ водяной струи, выпускаемой китомъ, и опять ни одного живого существа вокругъ. Океанъ да небо, небо да океанъ — оба спокойные, ласковые, улыбающіеся.

Дозвольте, ваше благородіе, пѣсенникамъ пѣсни пѣть? — спросилъ вахтеный унтеръ офицеръ, подходя къ офицеру, лѣниво шагающему по мостику.

Офицеръ утвердительно махнулъ головой, и черезъ минуту стройные звуки деревенской пѣсни, полной шири и грусти, разнеслись среди океана.

Довольные, что послѣ дневной истомы наступила прохлада, матросы толпятся на бакѣ, слушая пѣсенниковъ, собравшихся у баковой пушки. Завзятые любители, особенно изъ старыхъ матросовъ, обступивъ пѣвцовъ тѣснымъ кружкомъ, слушаютъ сосредоточенно и серьезно, и на многнхъ загорѣлыхъ, обвѣтрившихся лицахъ свѣтится безмолвный восторгъ. Подавшійся впередъ широкоплечій, сутулый старикъ Лаврентьичъ, «основательный» матросъ изъ «баковщины», съ жилистыми просмоленными руками, безъ пальца на одной рукѣ, давно оторваннаго марса-фаломъ, и цѣпкими, слегка вывернутыми ногами; — отчаянный пьяница, котораго съ берега привозятъ всегда въ безчувствіи и съ разбитой физіономіей (онъ любитъ лезть въ драку съ иностранными мат/с. 50/росами за то, что они, по его мнѣнію, «не пьютъ настояще, а только куражатся», разбавляя водой крѣпчайшій ромъ, который онъ дуетъ гольемъ), — этотъ самый Лаврентьичъ, слушая пѣсни, словно замеръ въ какой-то истомѣ, и его морщинистое лицо съ красно-сизымъ, как слива, носомъ и щетинистыми усами — обыкновенно сердитое, точно Лаврентьичъ чѣмъ-то недоволенъ и сейчасъ выпуститъ фонтанъ ругани, — смотритъ теперь необыкновенно кротко, смягченное выраженіемъ тихой задумчивости. Нѣкоторые матросы тихонько подтягиваютъ, другіе, разсѣвшись по кучкамъ, вполголоса разговариваютъ, выражая по временамъ одобреніе то улыбкой, то восклицаніемъ.

И въ самомъ дѣлѣ, хорошо поютъ наши пѣсенники! Голоса въ хорѣ подобрались все молодые, свѣжіе и чистые и спѣлись отлично. Особенно приводилъ всѣхъ въ восторгъ превосходный бархатный тенорокъ подголоска Шутикова. Этотъ голосъ выдѣлялся среди хора своей красотой, забираясь въ самую душу чарующей искренностью и теплотой выраженія.

За самое нутро хватаетъ, подлецъ, — говорили про подголоска матросы.

Пѣсня лилась за пѣснью, напоминая матросамъ, среди тепла и блеска тропиковъ, далекую родину съ ея снѣгами и морозами, полями, лѣсами и черными избами, съ ея близкими сердцу бездольемъ и убожествомъ ...

Вали плясовую, ребята!

Хоръ грянулъ веселую плясовую. Тенорокъ Шутикова такъ и заливался, такъ и звенѣлъ теперь удальствомъ и весельемъ, вызывая невольную улыбку на лицахъ и заставляя даже солидныхъ матросовъ поводить плечами и притопывать ногами.

Макарка, маленькій бойкій молодой матросикъ, давно уже чувствовавшій зудъ въ своемъ поджаромъ словно въ себя подобранномъ тѣлѣ, не выдержалъ и пошелъ отхватывать трепака подъ звуки залихватской пѣсни, къ общему удовольствію зрителей.

Наконецъ пѣніе и пляска кончились. Когда Шутиковъ, сухощавый стройный чернявый матросъ, вышелъ изъ круга и пошелъ курить къ кадкѣ, его провожали одобрительными замѣчаніями.

И хорошо же ты поешь, ахъ хорошо, песъ тебя ѣшь! /с. 51/ — замѣтилъ растроганный Лаврентьевичъ, покачивая головой и прибавляя въ знакъ одобренія непечатаное ругательство.

Ему бы подучиться, да ежели, примѣрно, генералъ-басъ понять, такъ хучь въ оперу! — съ апломбомъ вставилъ молодой нашъ писарь изъ кантонистовъ, Пуговкинъ, щеголявшій хорошимъ обращеніемъ и изысканными выраженіями.

Лаврентьичъ, не терпѣвшій и презиравшій «чиновниковъ» [1], какъ людей, по его мнѣнію, совершенно безполезныхъ на суднѣ, и считавшій какъ бы долгомъ чести при всякомъ случаѣ обрывать ихъ, насупился, бросилъ сердитый взглядъ на бѣлокураго, полнотѣлаго, смазливаго писарька и сказалъ:

Ты-то у насъ опера!.. Брюхо отрастилъ отъ лодырства, и вышла опера!..

Среди матросовъ раздалось хихиканье.

Да вы понимаете ли, что такое обозначаетъ опера? — замѣтилъ сконфуженный писарекъ... — Эхъ, необразованный народъ! — тихо проговорилъ онъ и благоразумно поспѣшилъ скрыться.

Ишь какая образованная мамзеля! — презрительно пустилъ ему вслѣдъ Лаврентьичъ и прибавилъ, по своему обыкновенію, забористую ругань, но уже безъ ласковаго выраженія...

То-то я и говорю, — иачалъ онъ помолчавъ и обращаясь къ Шутикову, — важно ты поешь пѣсни, Егорка...

Ужъ что и толковать. Онъ у насъ на всѣ руки. Одно слово... молодца Егорка!.. — замѣтилъ кто-то.

Въ отвѣтъ на одобренія Шутиковъ только улыбался, скаля бѣлые ровные зубы изъ-подъ добродушныхъ пухлыхъ губъ.

И эта довольная улыбка, ясная и свѣтлая, какъ у дѣтей, стоявшая въ мягкихъ чертахъ молодого, свѣжаго лица, подернутаго краской загара, и эти большіе темные глаза, кроткіе и ласковые, какъ у щенка, и аккуратная, подобранная сухощавая фигура, крѣпкая, мускулистая и гибкая, не лишенная, однако, крестьянской мѣшковатой складки, — /с. 52/ все въ немъ притягивало и располагало къ себѣ съ перваго же раза, какъ и чудный его голосъ. И Шутиковъ пользовался общей пріязнью. Всѣ любили его, и онъ всѣхъ, казалось, любилъ.

Это была одна изъ тѣхъ рѣдкихъ, счастливыхъ, жизнерадостныхъ натуръ, при видѣ которыхъ невольно дѣлается свѣтлѣе и радостнѣе на душѣ. Такіе люди какіе-то прирожденные философы-оптимисты. Его веселый, сердечный смѣхъ часто раздавался на клиперѣ. Бывало, онъ что-нибудь разсказываетъ и первый же заразительно, вкусно смѣется. Глядя на него, и другіе невольно смѣялись, хотя бы въ разсказѣ Шутикова иногда и не было ничего особенно смѣшного. Оттачивая какой-нибудь блочекъ отскабливая краску на шлюпкѣ или коротая ночную вахту, примостившись на марсѣ, за вѣтромъ, Шутиковъ обыкновенно тихо подпѣвалъ какую-нибудь пѣсенку, а самъ улыбался своей хорошей улыбкой, и всѣмъ было какъ то весело и уютно съ нимъ. Рѣдко когда видѣли Шутикова сердитымъ или печальнымъ. Веселое настроеніе не покидало его и тогда, когда другіе готовы были упасть духомъ, и въ такія минуты Шутиковъ былъ незамѣнимъ.

Помню я, какъ однажды мы штормовали. Вѣтеръ ревелъ жестокій, кругомъ бушевала буря, и клиперъ, подъ штормовыми парусами, бросало, какъ щепку, на океанскомъ волненіи, готовомъ, казалось, поглотить въ своихъ сѣдыхъ гребняхъ утлое суденышко. Клиперъ вздрагивалъ и жалобно стоналъ всѣми членами, сливая свои жалобы со свистомъ вѣтра, завывающаго въ надувшихся снастяхъ. Даже старики матросы, видавшіе всякіе виды, угрюмо молчали, пытливо посматривая на мостикъ, гдѣ словно приросла къ поручнямъ высокая, закутанная въ дождевикъ фигура капитана, зорко вглядывавшаго на бѣснующуюся бурю.

А Шутиковъ въ это время, придерживаясь одною рукою за снасти, чтобъ не упасть, занималъ небольшую кучку молодыхъ матросовъ, съ испуганными лицами прижавшихся къ мачтѣ, посторонними разговорами. Онъ такъ спокойно и просто «лясничалъ», разсказывая про какой-то забавный деревенскій случай, и такъ добродушно смѣялся, когда долетавшія брызги волнъ попадали ему въ лицо, что это спокойное настроеніе невольно передавалось другимъ и ободряло молодыхъ матросовъ, отгоняя всякую мысль объ опас/с. 53/ности.

И гдѣ это ты, дьяволъ насобачился такъ ловко горло драть? — снова заговорилъ Лаврентьичъ, подсасывая носогрѣйку съ махоркой... — Пѣлъ у насъ на «Костенкинѣ» одинъ матросикъ, надо правду сказать, что форменно, шельма, пѣлъ... да все не такъ забористо.

Такъ, самоучкой, въ пастухахъ когда жилъ. Бывало, стадо разбредется по лѣсу, а самъ лежишь подъ березкой и пѣсни играешь... Меня такъ въ деревнѣ и прозывали: пѣвчій пастухъ — прибавилъ Шутиковъ улыбаясь.

И всѣ почему-то улыбиулись въ отвѣтъ, а Лаврентьичъ, кромѣ того, трепанулъ Шутикова по спинѣ и, въ видѣ особаго расположенія, выругался въ самомъ нѣжномъ тонѣ, на который только былъ способенъ его испитой голосъ.

II.

Въ эту минуту, расталкивая матросовъ, въ кругъ торопливо вошелъ только что выскочившій изъ палубы плотный пожилой матросъ Игнатовъ.

Блѣдный и растерянный, съ непокрытой, коротко остриженной круглой головой, онъ сообщилъ прерывистымъ отъ злобы и волненія голосомъ, что у него украли золотой.

Двадцать франоковъ! Двадцать франоковъ, братцы! — жалобно повторялъ онъ, подчеркивая цифру.

Это извѣстіе смутило всѣхъ. Такія дѣла бывали рѣдкостью на клиперѣ.

Старики нахмурились. Молодые матросы, недовольные, что Игнатовъ внезапно нарушилъ веселое настроеніе, болѣе съ испуганнымъ любопытствомъ, чѣмъ съ сочувствіемъ, слушали, какъ онъ, задыхаясь и отчаянно размахивая своими опрятными руками, спѣшилъ разсказать про всѣ обстоятельства, сопровождавшія покражу: какъ онъ, еще сегодня, послѣ обѣда, когда команда отдыхала, ходилъ въ свой сундучишко, и все было, слава Богу, цѣлехонько, все на своемъ мѣстѣ, и какъ вотъ сейчасъ онъ пошелъ было за сапожнымъ товаромъ — и... замокъ, братцы, сломанъ... двадцати франковъ нѣтъ...

Это какъ же? Своего же брата обкрадывать? — закончилъ Игнатовъ, обводя толпу блуждающимъ взглядомъ.

Его гладкое, сытое, чисто выбритое, покрытое крупными /с. 54/ веснушками лицо съ небольшими круглыми глазами и острымъ, словно у ястреба, загнутымъ носомъ, отличавшееся всегда спокойной сдержанностью и довольнымъ степеннымъ видомъ неглупаго челозѣка, понимающаго себѣ цѣну, теперь было искажено отчаяніемъ скряги, который потерялъ все имущество. Нижняя челюсть вздрагивала; круглые его глаза растерянно перебѣгали по лицамъ. Видно было, что покража совсѣмъ его разстроила, обнаруживъ его кулацкую, скаредную натуру.

Недаромъ же Игнатовъ, котораго нѣкоторые матросы ужъ начинали почетно величать «Семенычемъ», былъ прижимистымъ и жаднымъ къ деньгамъ человѣкомъ. Онъ и въ кругосвѣтное плаваніе пошелъ, вызвавшись охотникомъ и оставивъ въ Кронштадтѣ жену — торговку на базарѣ — и двоихъ дѣтей, съ единственной цѣлью прикопить въ плаваніи деньжонокъ и, выйдя въ отставку, заняться въ Кронштадтѣ по малости торговлей. Онъ велъ крайне воздержную жизнь, вина не пилъ, на берегу денегъ не тратилъ. Онъ копилъ деньги, копилъ ихъ упорно, по грошамъ, зналъ, гдѣ можно выгодно мѣнять золото и серебро, и, подъ большимъ секретомъ, давалъ мелкія суммы взаймы за проценты надежнымъ людямъ. Вообще Игнатовъ былъ человѣкъ оборотистый и разсчитывалъ сдѣлать хорошее дѣло, привезя въ Россію для продажи сигаръ и кое-какія японскія и китайскія вещи. Онъ и раньше ужъ занимался такими дѣлишками, когда плавалъ по лѣтамъ въ Финскомъ заливѣ: въ Ревелѣ бывало закупитъ килекъ, въ Гельсингфорсѣ сигаръ и мамуровки и съ выгодой перепродаетъ въ Кронштадтѣ.

Игнатовъ былъ рулевымъ, служилъ исправно, стараясь ладить со всѣми, дружилъ съ багалеромъ и подшкиперомъ, былъ грамотенъ и тщательно скрывалъ, что у него водятся деньжонки, и притомъ для матроса порядочныя.

Это безпремѣнно подлецъ Прошка, никто, какъ онъ! — закипая гнѣвомъ, взволнованно продолжалъ Игнатовъ. — Даве онъ все вертелся въ палубѣ, когда я ходилъ въ сундукъ... Что жъ теперь съ этимъ подлецомъ дѣлать, братцы? — спрашивалъ онъ, обращаясь преимущественно къ старикамъ и какъ бы ища ихъ поддежки. — Неужто я такъ и рѣшусь денегъ?.. Вѣдь деньги-то у меня кровныя... Сами знаете, братцы, какие у матроса деньги... По грошамъ сби/с. 55/ралъ... чарки своей не пью... — прибавилъ онъ униженнымъ жалобнымъ тономъ.

Хотя никакихъ друтихъ уликъ, кромѣ того, что Прошка «даве вертелся въ палубѣ», не было, тѣмъ не менѣе и самъ потерпѣвшій и слушатели не сомнѣвались, что укралъ деньги именно Прошка Житинъ, не разъ уже попадавшійся въ мелкихъ кражахъ у товарищей. Ни одинъ голосъ не раздался въ его защиту. Напротивъ, многіе возмущенные матросы осыпали предполагаемаго вора бранью.

Эдакій мерзавецъ... Только срамитъ матросское званіе... — съ сердцемъ сказалъ Лаврентьичъ.

Д-да... Завелась и у насъ паршивая собака...

Надо его теперь проучить, чтобы помнилъ, лодырь безпутный!

Такъ какъ же, братцы? — продолжалъ Игнатовъ... — Что съ Прошкой дѣлать?.. Ежели не отдастъ онъ добромъ, я попрошу доложить старшему офицеру. Пусть по формѣ разберутъ.

Но эта пріятная Игнатову мысль не нашла на бакѣ поддержки. На бакѣ былъ свой особенный, неписаный уставъ, строгими охранителями котораго, какъ древле жрецы, были старые матросы.

И Лаврентьичъ первый энергично запротестовалъ.

Это, выходитъ, съ лепортомъ по начальству? — презрительно протянулъ онъ. — Кляузы заводить? Забылъ, видно, съ перепугу матросскую правду? Эхъ вы... народъ! — И Лаврентьичъ для облеченія помянулъ «народъ» своимъ обычнымъ словомъ. — Тоже выдумалъ, а еще матросомъ считаешься! — прибавилъ онъ, бросая на Игнатова не особенно дружелюбный взглядъ.

По-вашему, какъ же?

А по-нашему такъ же, какъ прежде учивали. Избей ты собачьего сына Прошку вдрызгъ, чтобы помнилъ, да отыми деньги. Вотъ какъ по-нашему.

Мало ли его, подлеца, били! А ежели онъ не отдастъ? Такъ, значитъ, и пропадать деньгамъ? Это за что же? Пусть ужъ лучше форменно засудятъ вора... Такую собаку нечего жалѣть, братцы.

Жаденъ ты къ деньгамъ ужъ очень, Игнатовъ... Небось Прошка не все укралъ... Еще малость осталась? — иронически промолвилъ Лаврентьичъ.

/с. 56/ — Считалъ ты, что ли!

То-то не считалъ, а только не матросское это дѣло — кляузы. Не годится! — авторитетно замѣтилъ Лаврентьичъ. — Вѣрно ли я говорю, ребята?

И всѣ почти «ребята», къ неудовольствію Игнатова, подтвердили, что кляузы заводить «не годится».

А теперь веди сюда Прошку! Допроси его при ребятахъ! — рѣшилъ Лаврентьичъ.

И Игнатовъ, злой и недовольный, подчинился, однако, общему рѣшенію и пошелъ за Прошкой.

Въ ожиданіи его матросы тѣснѣе сомкнули кругъ.

III.

Прохоръ Житинъ, или, какъ всѣ пренебрежительно называли его, Прошка, былъ самымъ послѣднимъ матросомъ. Попавшій въ матросы изъ дворовыхъ, отчаянный трусъ, котораго только угроза порки могла заставить подняться на марсъ, гдѣ онъ испытывалъ неодолимый физическій страхъ, лѣнтяй и лодырь, отлынивавшій отъ работы и ко всему этому нечистый на руку, Прошка съ самаго начала плаванія сталъ въ положеніе какого-то отверженнаго парія. Всѣ имъ помыкали; боцмана и унтеръ-офицеры походя, и за дѣло, и такъ, здорово живешь, ругали и били Прошку, приговаривая: «У, лодырь!» И онъ никогда не протестовалъ, а съ какой-то привычной тупой покорностью забитаго животнаго переносилъ побои. Послѣ нѣсколькихъ мелкихъ кражъ, въ которыхъ онъ былъ уличенъ, съ нимъ почти не разговаривали и обращались съ пренебреженіемъ. Всякій, кому не лѣнь, могъ безнаказанно обругать его, ударить, послать куда-нибудь, поглумиться надъ нимъ, словно бы иное отношеніе къ Прошкѣ было немыслимо. И Прошка такъ казалось, привыкъ къ этому положенію загнанной, паршивой собаки, что и не ждалъ иного обращенія и переносилъ всю каторжную жизнь, по-видимому, безъ особенной тягости, вознаграждая себя на клиперѣ сытной ѣдой да дрессировкой поросенка, котораго Прошка училъ дѣлать разныя штуки, а при съѣздахъ на берегъ — выпивкой и ухаживаньемъ за прекраснымъ поломъ, до котораго онъ былъ большой охотникъ, на женщинъ онъ тратилъ послѣдній грошъ и ради нихъ, кажется, таскалъ деньги у товарищей, несмотря на суровое возмездіе, /с. 57/ получаемое имъ въ случаѣ поимки. Онъ былъ вѣчный «гальюнщикъ» — другой должности ему не было, и состоялъ въ числѣ шканечныхъ, исполняя обязанность рабочей силы, не требовавшей никакихъ способностей. И тутъ ему доставалось, такъ какъ онъ всегда лѣниво тянулъ вмѣстѣ съ другими какую-нибудь снасть, дѣлая только видъ, какъ лѣнивая лукавая лошадь, будто взаправду тянетъ.

У-у... подлый лодырь! — ругалъ его шканечный унтеръ-офицеръ, обѣщая ему ужо начистить зубы.

И, разумѣется, «чистилъ».

IV.

Забравшись подъ баркасъ, Прошка сладко спалъ, безсмысденно улыбаясь во снѣ. Сильный ударъ ноги разбудилъ его. Онъ хотѣлъ было залѣзть подальше отъ этой непрошеной ноги, какъ новый пинокъ далъ понять Прошкѣ, что онъ зачѣмъ-то нуженъ и что надо вылѣзать изъ укромнаго мѣстечка. Онъ выползъ, поднялся на ноги и глядѣлъ на злое лицо Игнатова тупымъ взоромъ, словно бы ожидая, что его еще будутъ бить.

Ступай за мной! — проговорилъ Игнатовъ, едва сдерживаясь отъ желанія тутъ же истерзать Прошку.

Прошка покорно, словно виноватая собака, пошелъ за Игнатовымъ своей медленной, лѣнивой походкой, переваливаясь, какъ утка, со стороны на сторону.

Это былъ человѣкъ лѣтъ за тридцать, мягкотѣлый, неуклюжій, плохо сложенный, съ несоразмѣрнымъ туловищемъ на короткихъ ногахъ, какія бываютъ у портныхъ. (До службы онъ и былъ портнымъ въ помѣщичьей усадьбѣ). Его одутловатое, землистаго цвѣта лицо съ широкимъ плоскимъ носомъ и большими оттопырившимися ушами, торчащими изъ-подъ шапки, было невзрачно и изношенно. Небольшіе тусклые сѣрые глаза глядѣли изъ-подъ свѣтлыхъ рѣдкихъ бровей съ выраженіемъ покорнаго равнодушія, какое бываетъ у забитыхъ людей, но въ то же время въ нихъ какъ будто чувствовалось что-то лукавое. Во всей его неуклюжей фигурѣ не замѣтно было и слѣда матросской выправки; все на немъ сидѣло мѣшковато и неряшливо, — словомъ, Прошкина фигура была совсѣмъ нерасполагающая.

Когда, вслѣдъ за Игнатовымъ, Прошка вошелъ въ кругъ, /с. 58/ всѣ разговоры смолкли. Матросы тѣснѣе сомкнулись, и взоры всѣхъ устремились на вора.

Для начала допроса Игнатовъ первымъ дѣломъ со всего размаха ударилъ Прошку по лицу.

Ударъ былъ неожиданный. Прошка слегка пошатнулся и безотвѣтно снесъ затрещину. Только лицо его сдѣлалось еще тупѣе и испуганнѣе.

Ты сперва толкомъ пытай, а накласть въ кису успѣешь! — сердито промолвилъ Лаврентьичъ.

Это ему въ задатокъ, подлецу!— замѣтилъ Игнатовъ и, обратившись къ Прошкѣ, сказалъ: — Признавайся, сволочь, ты у меня золотой изъ сундука укралъ?

При этихъ словахъ тупое Прошкино лицо мгновенно освѣтилось осмысленнымъ выраженіемъ. Онъ понялъ, казалось, всю тяжесть обвиненія, бросилъ испуганный взглядъ на сосредоточенно-серьезныя, недоброжелательныя лица и вдругъ поблѣднѣлъ и какъ-то весь съежился. Тупой страхъ исказилъ его черты.

Эта внезапная перемѣна еще болѣе утвердила всѣхъ въ мысли, что деньги укралъ Прошка.

Прошка молчалъ, потупивъ глаза.

Гдѣ деньги? Куда ты ихъ спряталъ? Сказывай! — продолжалъ допросчикъ.

Я денегъ твоихъ не бралъ! — тихо отвѣчалъ Прошка.

Игнатовъ пришелъ въ ярость.

Ой, смотри... до смерти изобью, коли ты добромъ не отдашь денегъ!.. — сказалъ Игнатовъ и сказалъ такъ злобно и серьезно, что Прошка подался назадъ.

И со всѣхъ сторонъ раздались непріязненные голоса:

Повинись лучше, скотина!

Не запирайся, Прошка!

Лучше добромъ отдай!

Прошка видѣлъ, что всѣ противъ него. Онъ поднялъ голову, снялъ шапку и, обращаясь къ толпѣ, воскликнулъ съ безнадежнымъ отчаяніемъ человѣка, хватающагося за соломинку:

Братцы! Какъ передъ истиннымъ Богомъ! Хучь подъ присягу сичасъ! Разрази меня на мѣстѣ!.. Дѣлайте со мной, что вгодно, а я денегъ не бралъ.

Прошкины слова, казалось, поколебали нѣкоторыхъ.

/с. 59/ Но Игнатовъ не далъ усилиться впечатлѣнію и торопливо заговорилъ:

Не ври, подлая тварь... Бога-то оставь! Ты и тогда запирался, когда у Кузьмина изъ кармана франокъ вытащилъ... помнишь? А какъ у Левонтьева рубаху укралъ, тоже шелъ подъ присягу, а? Тебѣ, безстыжему, присягнуть, что плюнуть...

Прошка снова опустилъ голову.

Винись, говорятъ тебѣ, скорѣе. Сказывай, гдѣ мои деньги? Нешто я не видѣлъ, какъ ты около вертѣлся... Сказывай, безсовѣстный, зачѣмъ ты въ палубѣ шнырялъ, когда всѣ отдыхали? — наступалъ допросчикъ.

Такъ ходилъ.

Такъ ходилъ?! Эй, Прошка, не доводи до грѣха, признавайся.

Но Прошка молчалъ.

Тогда Игнатовъ, словно бы желая испробовать послѣднее средство, вдругъ сразу измѣнилъ тонъ. Теперь онъ не угрожалъ, а просилъ Прошку отдать деньги ласковымъ, почти заискивающимъ тономъ.

Тебѣ ничего не будетъ... слышишь?.. Отдай только мои деньги... Тебѣ вѣдь пропить, а у меня семейство... Отдай же! — почти молилъ Игнатовъ.

Обыщите меня... Не бралъ я твоихъ денегъ!

Такъ ты не бралъ, подлая душа? Не бралъ? — воскликнулъ Игнатовъ съ побѣлѣвшимъ отъ злобы лицомъ.  — Не бралъ?!

И съ этими словами онъ, какъ ястребъ, налетѣлъ на Прошку.

Блѣдный, вздрагивающій всемъ съежившимся тѣломъ, Прошка зажмурилъ глаза и старался скрыть отъ ударовъ голову.

Матросы молча хмурились, гдядя на эту безобразную сцѣну. А Игнатовъ, возбужденный безотвѣтностью жертвы, свирепѣлъ все болѣе и болѣе.

Полно... Будетъ... будетъ! — раздался вдругъ изъ толпы голосъ Шутикова.

И этотъ мягкій просящій голосъ точно сразу пробудилъ человѣческіе чувства и у другихъ.

Многіе изъ толпы, вслѣдъ за Шутиковымъ, сердито крикнули:

/с. 60/ — Будетъ... будетъ!

Ты прежде обыщи Прошку и тогда учи!

Игнатовъ оставилъ Прошку и, злобно вздрагивая, отошелъ въ сторону. Прошка юркнулъ вонъ изъ круга. Нѣсколько мгновеній всѣ молчали.

Ишь вѣдь, какой подлецъ... запирается! — переводя духъ проговорилъ Игнатовъ. — Ужо погоди, какъ я его на берегу раздѣлаю, коли не отдастъ денегъ! — грозился Игнатовъ.

А можетъ, это и не онъ! — вдругъ тихо сказалъ Шутиковъ.

И та же мысль, казалось, сказывалась на нѣкоторыхъ напряженно-серьезныхъ, насупившихся лицахъ.

Не онъ? Впервые ему, что ли?.. Это безпремѣнно его дѣло... Воръ извѣстный, чтобъ ему...

И Игнатовъ, взявъ двухъ человѣкъ, ушелъ обыскивать Прошкины вещи.

И золъ же человѣкъ на деньги! Охъ, золъ! — сердито проворчалъ Лаврентьевичъ вслѣдъ Игнатову, покачивая головой. — А ты не воруй, не срами матросскаго званія! — вдругъ прибавилъ онъ неожиданно и выругался — на этотъ разъ, по-видимому, съ сдинственной цѣлью: разрѣшить недоумѣніе, ясно стоявшее на его лицѣ.

Такъ ты, Егоръ, думаешь, что это не Прошка? — спросилъ онъ послѣ минутнаго молчанія. — Кабысь больше нѣкому.

Шутиковъ промолчалъ, и Лаврентьичъ больше не спрашивалъ и сталъ усиленно раскуривать свою короткую трубочку.

Толпа стала расходиться.

Черезъ нѣсколько минутъ на бакѣ стало извѣстно, что ни у Прошки, ни въ его вещахъ денегъ не нашли.

Запряталъ, шельма, куда-нибудь! — рѣшили многіе и прибавляли, что теперь Прошкѣ придется худо: Игнатовъ не проститъ ему этихъ денегъ.

V.

Нѣжная тропическая ночь быстро спустилась надъ океаномъ.

Матросы спали на палубѣ — внизу было душно, — а /с. 61/ на вахтѣ стояло одно отдѣленіе. Въ тропикахъ, въ полосѣ пассата, вахты спокойныя, и вахтенные матросы, по обыкновенью, коротаютъ ночные часы, разгоняя дрему бесѣдами и сказками.

Въ эту ночь, съ полуночи до шести, на вахтѣ довелось быть второму отдѣленію, въ которомъ были Шутиковъ и Прошка.

Шутиковъ ужъ разсказалъ нѣскоько сказокъ кучкѣ матросовъ, усѣвшихся у фокъ-мачты, и отправился покурить. Выкуривши трубку, онъ пошелъ, осторожно ступая между спящими, на шканцы и, разглядѣвъ въ темнотѣ Прошку, одиноко притулившегося у борта и поклевывавшаго носомъ, тихо окликнулъ его:

Это ты... Прошка?

Я! — встрепенулся Прошка.

Что я тебѣ скажу, — продолжалъ Шутиковъ тихимъ ласковымъ голосомъ: — вѣдь Игнатовъ, самъ знаешь, человѣкъ какой... Онъ тебя вовсе изобьетъ на берегу... безо вской жалости...

Прошка насторожился... Этотъ тонъ былъ для него неожиданностью.

Что жъ, пусть бьетъ, а я евойныхъ денегъ не касался! — отвѣтилъ послѣ короткаго молчанія Прошка.

То-то онъ не вѣритъ и, пока не вернетъ своихъ денегъ тебѣ не проститъ... И многіе ребята сумнѣваются...

Сказано: не бралъ! — повторилъ Прошка съ прежнимъ упорствомъ.

Я, братецъ, вѣрю, что ты не бралъ... Слышь, вѣрю, и пожалѣлъ, что тебя занапрасно давеча били и Игнатовъ еще грозитъ бить... А ты вотъ чего, Прошка: возьми ты у меня двадцать франковъ и отдай ихъ Игнатову... Богъ съ нимъ! Пусть радуется на деньги, а мнѣ когда-нибудь отдашь — приневоливать не стану... Такъ-то оно будетъ аккуратнѣй... Да, слышь, никому про это не сказывай! — прибавилъ Шутиковъ.

Прошка былъ рѣшительно озадаченъ и не находилъ въ первую минуту словъ. Если бъ Шутиковъ могъ разглядеть Прошкино лицо, то увидалъ бы, что оно смущено и необыкновенно взволновано. Еще бы! Прошку жалѣютъ, и мало того, что жалѣютъ, еще предлагаютъ деньги, чтобы избавить его отъ битья. Это ужъ было слишкомъ для человѣка, давно /с. 62/ не слыхавшаго ласковаго слова.

Подавленный, чувствуя, какъ что-то подступаетъ къ горлу, молча стоялъ онъ, опустивъ голову.

Такъ бери деньги! — сказалъ Шутиковъ, доставая изъ кармана штановъ завернутый въ тряпочку весь свой капиталъ.

Это какъ же... Ахъ ты Господи! — растерянно бормоталъ Прошка.

Эка... глупый... Сказано: получай, не кобянься!

Получай?! А, братецъ! Спасибо тебѣ, добрая твоя душа! — отвѣчалъ Прошка дрогнувшимъ отъ волненія голосомъ и вдругъ рѣшительно прибавилъ: — только твоихъ денегъ, Шутиковъ, не нужно... Я все же чувствую и не хочу передъ тобой быть подлецомъ... Не желаю... Я самъ послѣ вахты отдамъ Игнатову его золотой.

Такъ, значитъ, ты...

То-то я! — чуть слышно промолвилъ Прошка... — Никто бы и не дознался... Деньги-то въ пушкѣ запрятаны...

Эхъ, Прохоръ! — упрекнулъ только Шутиковъ грустнымъ тономъ, покачивая головой.

Теперь пусть онъ меня бьетъ... Пусть всю скулу своротитъ. Сдѣлай ваше одолженіе! Бейте подлеца Прошку... жарь его, мерзавца, не жалѣй! — съ какимъ-то ожесточеннымъ одушевленіемъ противъ собственной особы продолжалъ Прошка. — Все перенесу съ моимъ удовольствіемъ... По крайности знаю, что ты пожалѣлъ, повѣрилъ... Ласковое слово сказалъ Прошкѣ... Ахъ ты Господи! Вовѣкъ этого не забуду!

Ишь вѣдь ты какой! — промолвилъ ласково Шутиковъ и присѣлъ на пушку.

Онъ помолчалъ и заговорилъ:

Слушай, что я тебѣ скажу, братецъ ты мой: брось-ка ты всѣ эти дѣла... право, брось, ну ихъ!.. Живи, Прохоръ, какъ люди живутъ, по-хорошему... Стань форменнымъ матросомъ, чтобы все, значитъ, какъ слѣдуетъ... Такъ то душевнѣй будетъ... А то развѣ самому тебѣ сладко?.. Я, Прохоръ, не въ укоръ, а жалѣючи!.. — прибавилъ Шутиковъ.

Прошка слушалъ эти слова и находился подъ ихъ обаяніемъ. Никто, во всю его жизнь, не говорилъ съ нимъ такъ ласково и задушевно. До сей поры его только ругали да били /с. 63/ — вотъ какое было ученье.

И теплое чувство благодарности и умиленія охватило Прошкино сердце. Онъ хотѣлъ было выразить ихъ словами, но слова не отыскивались.

Когда Шутиковъ отошелъ, пообѣщавъ уговорить Игнатова простить Прошку, Прошка не чувствовалъ ужъ себя такимъ ничтожествомъ, какимъ считалъ себя прежде. Долго еще стоялъ онъ, посматривая за бортъ, и разъ или два смахнулъ навертывавшуюся слезу.

Утромъ, послѣ смѣны, онъ принесъ Игнатову золотой. Обрадованный матросъ алчно схватилъ деньги, зажалъ ихъ въ рукѣ, далъ Прошкѣ въ зубы и хотѣлъ было идти, но Прошка стоялъ передъ нимъ и повторялъ.

Бей еще... Бей, Семенычъ! Въ морду въ самую дуй! Удивленный Прошкиной смѣлостью, Игнатовъ презрительно оглядѣлъ Прошку и проговорилъ.

Я раздѣлалъ бы тебя, мерзавца, начисто, кабы ты мнѣ не отдалъ деньги, а теперь не стоитъ рукъ марать... Сгинь, сволочь, но только смотри... попробуй еще разъ ко мнѣ лазить... Искалѣчу! — внушительно прибавилъ Игнатовъ и, оттолкнувъ съ дороги Прошку, побѣжалъ внизъ прятать свои деньги.

Тѣмъ и ограничилась расправа.

Благодаря ходатайству Шутикова и боцманъ Щукинъ, узнавшій о воровствѣ и собиравшійся «послѣ уборки искровянить стервеца», вмѣсто того довольно милостиво, относительно говоря, потрепалъ, какъ онъ выражался, «Прошкино хайло».

Испужался Прошка Семеныча-то! Предоставилъ деньги, а вѣдь какъ запирался, шельма! — говорили матросы во время утренней чистки.

VI.

Съ той памятной ночи Прошка беззавѣтно привязался къ Шутикову и былъ преданъ ему, какъ вѣрная собака. Выражать свою привязанность открыто, при всѣхъ, онъ, разумѣется, не рѣшался, чувствуя, вѣроятно, что дружба такого отверженца унизитъ Шутикова въ чужихъ глазахъ. Онъ никогда не заговаривалъ съ Шутиковымъ при другихъ, но часто взглядывалъ на него, какъ на какое-то особенное суще/с. 64/ство, передъ которымъ онъ, Прошка, послѣдняя дрянь. И онъ гордился своимъ покровителемъ, принимая близко къ сердцу все, до него касающееся. Онъ любовался, поглядывая снизу, какъ Шутиковъ лихо управляется на реѣ, замиралъ, отъ удовольствія, слушая его пѣніе, и вообще находилъ необыкновенно хорошимъ все, что ни дѣлалъ Шутиковъ. Иногда днемъ, но чаще во время ночныхъ вахтъ, замѣтивъ Шутикова одного, Прошка подходилъ и топтался около.

Ты чего, Прохоръ? — спроситъ, бывало, привѣтливо Шутиковъ.

Такъ, ничего! — отвѣтитъ Прошка.

Куда жъ ты?

А къ своему мѣсту... Я вѣдь такъ только! — скажетъ Прошка, словно бы извиняясь, что безпокоитъ Шутикова, и уйдетъ.

Всѣми силами старался Прошка чѣмъ-нибудь да угодить Шутикову: то предложитъ ему постирать бѣлье, то починить его гардеробъ, и часто отходилъ смущенный, получая отказъ отъ услугъ. Однажды Прошка принесъ щегольски сработанную матросскую рубаху съ голландскимъ передомъ и, нѣсколько взволнованный, подалъ ее Шутикову.

Молодецъ, Житинъ... Важная, братъ, работа! — одобрительно замѣтилъ Шутиковъ послѣ подробнаго осмотра и протянулъ руку, возвращая рубаху.

Это я тебѣ, Егоръ Митричъ... Уважь... Носи на здоровье.

Шутиковъ сталъ было отказываться, но Прошка такъ огорчился и такъ просилъ уважить его, что Шутиковъ, наконецъ, принялъ подарокъ.

Прошка былъ въ восторгѣ.

И лодырничать сталъ Прошка меныне, работая безъ прежняго лукавства. Бить его стали рѣже, но отношеніе къ нему оставалось по-прежнему пренебрежительное, и Прошку нерѣдко дразнили, устраивая изъ этой травли потѣху.

Особенно любилъ дразнить его одинъ изъ шканечныхъ, забіячный, но трусливый молодой матросъ Ивановъ. Какъ-то однажды, желая потѣшить собравшійся кружокъ, онъ донималъ Прошку своимъ глумленіемъ. Прошка, по обыкновенію, отмалчивался, и Ивановъ становился все назойливѣе и безжалостнѣе въ своихъ шуткахъ.

Случайно проходившій Шутиковъ, увидавъ, какъ тра/с. 65/вятъ Прошку, вступился:

Это, Ивановъ, не того... нехорошо это... Чего ты присталъ къ человѣку, ровно смола?

Прошка у насъ не обидчивый! — со смѣхомъ отвѣчалъ Ивановъ... — Ну-ка, Прошенька, разскажи, какъ ты у батюшки шильники таскалъ к мамзелямъ опосля носилъ... Не кочевряжься... Разскажи, Прошенька! — глумился на общую потѣху Ивановъ.

Не тронь, говорю, человѣка... — строго повторилъ Шутиковъ.

Всѣ были удивлены, что за Прошку, за лодыря и вора Прошку, Шутиковъ такъ горячо заступается.

Да ты чего? — окрысился вдругъ Ивановъ.

Я-то ничего, а ты не куражься... Ишь тоже нашелъ надъ кѣмъ куражиться.

Тронутый до глубины души и въ то же время боявшійся, чтобы изъ-за него не было Шутикову непріятностей, Прошка решился подать голосъ:

Ивановъ ничего... Онъ вѣдь такъ только... Шутитъ, значитъ...

А ты съѣздилъ бы его по уху, небось пересталъ бы такъ шутить.

Прошка бы съѣздилъ?.. — удивленно воскликнулъ Ивановъ, до того показалось ему это невѣроятнымъ. — Ну-ка, попробуй, Прошка... Насыпалъ бы я тебѣ, вислоухому, въ кису.

Можетъ, и самъ бы съѣлъ сдачи.

Не отъ тебя ли?

То-то отъ меня! — сдерживая волненіе, проговорилъ Шутиковъ, и его обыкновенно добродушное лицо было теперь строго и серьезно.

Ивановъ стушевался. И только когда Шутнковъ отошелъ, проговорилъ, насмѣшливо улыбаясь и указывая на Прошку:

Однако... нашелъ себѣ пріятеля Шутиковъ... Нечего сказать... пріятель, Прошка-гальюнщикъ!

Послѣ этого происшествія Прошку обижали меньше, зная, что у него есть заступникъ, а Прошка еще сильнѣе привязался къ Шутикову и скоро доказалъ, на что способна привязанность его благородной души.

/с. 66/

VII.

Это было въ Индійскомъ океанѣ, на пути къ Зондскимъ островамъ.

Утро въ тотъ день стояло солнечное, блестящее, но прохладное — относительная близость Южнаго полюса давала себя знать. Дулъ свѣжій ровный вѣтеръ, и по небу носились бѣлоснѣжныя перистыя облака, представляя изящные фантастическіе узоры. Плавно раскачиваясь, клиперъ нашъ летѣлъ полнымъ вѣтромъ подъ марселями въ одинъ рифъ, подъ фокомъ и гротомъ, убѣгая отъ попутной волны.

Былъ десятый часъ на исходѣ. Вся команда находилась наверху. Вахтенные стояли у своихъ снастей, а подвахтенные были разведены по работамъ. Всякій занимался какимъ-нибудь дѣломъ: кто оканчивалъ чистку мѣди, кто подскабливалъ шлюпку, кто вязалъ матъ.

Шутиковъ стоялъ на грот-русленяхъ прикрѣпленный пеньковымъ поясомъ, и учился бросать лотъ, недавно смѣнивъ другого матроса. Вблизи отъ него былъ и Прошка. Онъ чистилъ орудіе и по временамъ останавливался, любуясь на Шутикова, какъ тотъ, набравши много круговъ лотъ-линя (веревки, на которой прикрѣпленъ лотъ), ловко закидываетъ его назадъ, словно арканъ, и затѣмъ, когда веревка вытянется, снова быстрыми ловкими движеніями выбираетъ ее...

Вдругъ со шканцевъ раздался отчаянный крикъ:

Человѣкъ за бортомъ!

Не прошло нѣсколькихъ секундъ, какъ снова зловѣщій крикъ:

Еще человѣкъ за бортомъ!

На мгновеніе все замерло на клиперѣ. Многіе въ ужасѣ крестились.

Вахтенный лейтенантъ, стоявшій на мостикѣ, видѣлъ, какъ мелькнула фигура сорвавшагося человѣка, видѣлъ, какъ бросился въ морѣ другой. Сердце въ немъ дрогнуло, но онъ не потерялся. Онъ бросилъ съ мостика спасательный кругъ, крикнувъ бросать спасательные буйки и съ юта, и громовымъ взволнованнымъ голосомъ скомандовалъ:

Фокъ и гротъ на гитовы!

Съ первымъ окрикомъ всѣ офицеры выскочили наверхъ. /с. 67/ Капитанъ и старшій офицеръ, оба взволнованные, ужъ были на мостикѣ.

Онъ, кажется, схватился за буекъ! — проговорилъ капитанъ, отрываясь отъ бинокля. — Сигнальщикъ... не спускай ихъ съ глазъ!..

Есть... Вижу!

Скорѣй... скорѣй ложитесь въ дрейфъ да спускайте баркасъ! — нервно, отрывисто торопилъ капитанъ.

Но торопить было нечего. Понимая, что каждая секунда дорога, матросы рвались какъ бѣшеные. Черезъ восемь минутъ клиперъ уже лежалъ въ дрейфѣ, и баркасъ съ людьми, подъ начальствомъ мичмана Лѣсового, тихо спускался съ боканцевъ.

Съ Богомъ! — напутствовалъ капитанъ. — Ищите людей на остъ-нордъ-остъ... Да не заходите далеко! — прибавилъ онъ.

Упавшихъ въ море уже не было видно. Въ эти восемь минутъ клиперъ пробѣжалъ по крайней мѣрѣ милю.

Кто это упалъ? — спросилъ капитанъ старшаго офицера.

Шутиковъ. Сорвался, бросая лотъ... Лопнулъ поясъ...

А другой?

Житинъ! Бросился за Шутиковымъ.

Житинъ? Этотъ трусъ и рохля? — удивился капитанъ.

Я самъ не могу понять! — отвѣчалъ Василій Иванычъ. Между тѣмъ всѣ глаза были устремлены на баркасъ, который медленно удалялся отъ клипера, то скрываясь, то показываясь среди волнъ. Наконецъ онъ совсѣмъ скрылся отъ глазъ, не вооруженныхъ биноклемъ, и кругомъ былъ видѣнъ одинъ волнующійся океан.

На клиперѣ царила угрюмая тишина. Изрѣдка лишь матросы перекидывались словами вполголоса. Капитанъ не отрывался отъ бинокля. Старшій штурманъ и два сигнальщика смотрѣли въ подзорныя трубы.

Такъ прошло долгихъ полчаса.

Баркасъ идетъ назадъ! — доложилъ сигнальщикъ. И снова всѣ взоры устремились на океанъ.

Вѣрно, спасли людей! — тихо замѣтилъ старшій офицеръ капитану.

Почему вы думаете, Василій Иванычъ?

/с. 68/ — Лѣсовой не вѣрнулся бы такъ скоро!

Дай Богъ! Дай Богъ!

Ныряя въ волнахъ, приближался баркасъ. Издали онъ казался крошечной скорлупой. Казалось, вотъ-вотъ его сейчасъ захлестнетъ волной. Но онъ снова показывался на гребнѣ и снова нырялъ.

Молодцомъ правитъ Лѣсовой! молодцомъ! — вырвалось у капитана, жадно глядѣвшаго на шлюпку.

Баркасъ подходилъ все ближе и ближе.

Оба въ шлюпкѣ! — весело крикнулъ сигнальщикъ. Радостный вздохъ вырвался у всѣхъ. Многіе матросы крестились. Клиперъ словно ожилъ. Снова пошли разговоры.

Счастливо отдѣлались! — проговорилъ капитанъ, и на его серьезномъ лицѣ появилась радостная, хорошая улыбка.

Улыбался въ отвѣтъ и Василій Ивановичъ.

А Житинъ-то... трусъ, трусъ, а вотъ подите!.. — продолжалъ капитанъ.

Удивительно... И матросъ-то лодырь, а бросился за товарищемъ!.. Шутиковъ покровительствовалъ ему! — прибавилъ Василій Иваковичъ въ поясненіе.

И всѣ дивились Прошкѣ. Прошка былъ героемъ минуты.

Черезъ десять минутъ баркасъ подошелъ къ борту и благополучно былъ поднятъ на боканцы.

Мокрые, вспотѣвшіе и красные, тяжело дыша отъ усталости, выходили гребцы изъ баркаса и направлялись на бакъ. Вышли Шутиковъ и Прошка, отряхиваясь, словно утки, отъ воды, оба блѣдные, взволкованные и счастливые.

Всѣ съ уваженіемъ смотрѣли теперь на Прошку, стоявшаго передъ подошедшимъ капитаномъ.

Молодецъ, Житинъ! — сказалъ капитанъ невольно недоумѣвая при видѣ эгого неуклюжаго, невзрачнаго матроса, рисковавшаго жизнью за товарища.

А Прошка переминался съ ноги на ногу, видимо робѣя.

Ну, ступай переодѣнься скорѣй да выпѣй за меня чарку водки... За твой подвигъ представлю тебя къ медали, а отъ меня получишь денежную награду.

Совсѣмъ ошалѣвшій Прошка даже не догадался сказать «рады стараться!» и, растерянно улыбаясь, повернулся и пошелъ своей утиной походкой.

Снимайтесь съ дрейфа! — приказалъ капитанъ, под/с. 69/нимаясь на мостикъ.

Раздалась команда вахтеннаго лейтенанта. Голосъ его теперь звучалъ весело и спокойно. Скоро были поставлены убранные паруса, и минутъ черезъ пять клиперъ снова несся прежнимъ курсомъ, подымаясь съ волны на волну, и прерванныя работы опять возобновились.

Ишь вѣдь ты какой, блоха тебя ѣшь! — остановилъ Лаврентьичъ Прошку, когда тотъ, переодѣтый и согрѣвшійся чаркой рома, поднялся вслѣдъ за Шутиковымъ на палубу. — Портной, портной, а какой отчаянный! — продолжалъ Лаврентьичъ, ласково трепля Прошку по плечу.

Безъ Прохора, братцы, не видать бы мнѣ свѣту! Какъ я это окунулся да вынырнулъ, ну, думаю, — шабашъ... Богу отдавать душу придется! — разсказывалъ Шутиковъ... — Не продержусь, молъ, долго на водѣ-то... Слышу — Прохоръ голосомъ кричитъ. Плыветъ съ кругомъ и мнѣ буекъ подалъ... То-то обрадовалъ, братцы! Такъ мы вмѣстѣ и держались, доколь баркасъ не подошелъ.

А страшно было? — спрашивали матросы.

А ты думалъ какъ? Еще какъ, братцы-то, страшно! Не дай Богъ! — отвѣчалъ Шутиковъ, добродушно улыбаясь.

И какъ это ты, братецъ, вздумалъ? — ласково спросилъ Прошку подошедшій боцманъ.

Прошка глупо улыбался и, помолчавъ, отвѣтилъ:

Я вовсе и не думалъ, Матвѣй Нилычъ... Вижу, онъ упалъ, Шутиковъ, значитъ... Я, значитъ, Господи благослови, да за имъ...

То-то и есть!.. Душа въ емъ... Ай да молодца, Прохоръ! Ишь вѣдь... Накось покури трубочки-то на закуску! — сказалъ Лаврентьичъ, передавая Прошкѣ, въ знакъ особеннаго благоволѣнія, свою короткую трубочку, и при этомъ прибавилъ забористое словѣчко въ самомъ нѣжномъ тонѣ.

Съ этого дня Прошка пересталъ быть прежнимъ загнаннымъ Прошкой и обратился въ Прохора.

К. М. Станюковичъ.       

Примѣчаніе:
[1] «Чиновниками» матросы называютъ всѣхъ нестроевыхъ: писарей, фельдшера, баталера, подшкипера. (Прим. автора).

Источникъ: «Православное Обозрѣніе». Періодическій журналъ Русской Православной Мысли. — Изданіе Русской Православной Зарубежной Церкви. — Montreal: Тисненіе Братства преп. Іова Почаевскаго, 1981. — №53 (Апрѣль). — С. 48-69.

Назадъ / Къ оглавленію журнала / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.