Церковный календарь
Новости


2017-06-25 / russportal
И. А. Ильинъ. Понять — непростить (1925)
2017-06-25 / russportal
И. А. Ильинъ. Личный опытъ (1925)
2017-06-24 / russportal
Архіеп. Иннокентій (Борисовъ). Слово на день преп. Онуфрія Великаго (1908)
2017-06-24 / russportal
Архіеп. Серафимъ (Соболевъ). Прот. С. Н. Булгаковъ какъ толкователь Свящ. Писанія (1936)
2017-06-24 / russportal
Манифестъ о кончинѣ Наслѣдника Престола Вел. Кн. Георгія Александровича (1899)
2017-06-24 / russportal
Высочайшій Манифестъ о рожденіи Великой Княжны Маріи Николаевны (1899)
2017-06-24 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Съ нами Богъ! (1975)
2017-06-24 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Постимся постомъ пріятнымъ..." (1975)
2017-06-23 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. «Новыя грозныя слова». Слово 20-е (1908)
2017-06-23 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. «Новыя грозныя слова». Слово 19-е (1908)
2017-06-23 / russportal
Н. В. Гоголь. «Выбр. мѣста изъ переп. съ друзьями». Часть 26-я (1921)
2017-06-23 / russportal
Н. В. Гоголь. «Выбр. мѣста изъ переп. съ друзьями». Часть 25-я (1921)
2017-06-22 / russportal
Архіеп. Аверкій. Сила вѣры, смиренія и неотступности въ молитвѣ (1975)
2017-06-22 / russportal
Архіеп. Аверкій. Пасхальное привѣтствіе св. Владимірской молодежи (1975)
2017-06-22 / russportal
Манифестъ о бракосоч. Вел. Кн. Елены Владиміровны съ Греч. Корол. Николаемъ (1902)
2017-06-22 / russportal
Манифестъ о бракосоч. Вел. Кн. Георгія Михаиловича съ Греч. Корол. Маріею (1900)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - воскресенiе, 25 iюня 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 13.
Духовные журналы Русскаго Зарубежья

«Православный Путь»

«Православный Путь» — церковно-богословско-философскій сборникъ РПЦЗ. Ежегодное приложеніе къ журналу «Православная Русь». Первоначально издавался въ 1939-1940 гг. братствомъ преп. Іова Почаевскаго въ Ладомірово на Карпатской Руси какъ «органъ строго-православной, богословской и церковно-общественной мысли» (изъ Опред. Архіер. Сѵнода РПЦЗ отъ 1/14 февраля 1939 г.). Принять участіе въ новомъ изданіи изъявили желаніе нѣсколько архипастырей РПЦЗ: еп. Іоаннъ (Максимовичъ), архіеп. Серафимъ (Соболевъ), еп. Серафимъ (Ляде), еп. Димитрій (Вознесенскій), а также архим. Іустинъ (Поповичъ), графъ Ю. П. Граббе, и нѣсколько извѣстныхъ профессоровъ-эмигрантовъ. Послѣ 1940 г. послѣдовалъ перерывъ, вызванный II-й Міровой войной и переѣздомъ братства въ США, гдѣ въ 1950 г. и было возобновлено изданіе «Православнаго пути», уже какъ ежегоднаго церковно-богословско-философскаго приложенія къ журналу «Православная Русь». Здѣсь среди авторовъ сборника необходимо упомянуть архіеп. Аверкія (Таушева), протопр. Михаила Помазанскаго, проф. И. М. Андреевскаго (Андреева), историка Н. Д. Тальберга и архим. Константина (Зайцева) — многолѣтняго редактора «Православнаго пути» джорданвилльскаго періода. Цѣлью обновленнаго изданія, какъ было заявлено — «дать болѣе углубленное понятіе о томъ, что есть Православіе; изъяснить Истину, открываемую Православной Церковью; истолковать основныя проблемы, ставимыя современностью; раскрыть лживость соблазновъ, отводящихъ насъ отъ Истины; укрѣпить богословскую культуру церковно-мыслящаго Русскаго Зарубежья — вообще все то, что способно помочь не сбиваться съ Православнаго Пути, а все больше утверждаться на немъ».

«Православный Путь»

«ПРАВОСЛАВНЫЙ ПУТЬ»,
Церковно-богословско-философскій Ежегодникъ.

Приложеніе къ журналу «Православная Русь» за 1955 годъ.

Истоки душевной катастрофы Л. Н. Толстого.

ВВЕДЕНІЕ.

...Но Сынъ Человѣческій пришедши, найдетъ ли вѣру на землѣ?.. (Лук. XVIII, 8).

Усиливается вниманіе къ Толстому. О немъ больше говорятъ, пишутъ. Парижъ соорудилъ ему памятникъ. Въ какой то мѣрѣ это оживленіе связано съ тѣмъ, что ученіе Толстого корнями уходитъ въ индуизмъ. Онъ и особо извѣстенъ въ Индіи. Ганди переписывался съ Толстымъ и признавалъ его «своимъ» [1]. Индуизмъ же теперь въ почетѣ, его звѣзда восходитъ на западномъ небосклонѣ. Журналъ «Лайфъ» (февраль 1955 г.), сообщаетъ, что въ недавнемъ выпускѣ "The Christian Century" (вліятельнаго протестантскаго журнала въ Америкѣ) Филиппъ Ашби изъ Принцентонскаго Ун-та писалъ: «Нѣкто почтенный и выдающійся среди индусскихъ христіанъ, высокопоставленный въ кругахъ Совѣта Мірового Христіанства, подѣлился со мною своимъ убѣжденіемъ, что ученіе индуизма о равнозначности религій можетъ на протяженіи какихъ нибудь 25-ти лѣтъ затопить міръ. По его мнѣнію, этотъ тезисъ конгеніаленъ европейскому и американскому мышленію. Индуизмъ считаетъ себя представителемъ XX вѣка, тогда, какъ христіанство и магометанство, это — не больше, какъ экстрактъ религіозной исключительности, долженствующей исчезнуть изъ современнаго міра».

Начиная съ прошлаго столѣтія рядъ выдающихся вождей индуизма преобразовываютъ и модернизируютъ его. Это были энергичный, европейски образованный, Рамахунъ Рой, затѣмъ Кесхабъ, а также Тагоръ и его сынъ, всемірно-извѣстный поэтъ. Главнымъ же организаторомъ современнаго нео-индуизма явился Вивекананда, ученикъ мистика Рамакришны.

Имъ всѣмъ извѣстно христіанство, они многое заимствуютъ у него: напримѣръ, нагорную проповѣдь. Индуизмъ всегда проявлялъ большую способность поглощать новыя идеи, примѣняться къ но/с. 124/вымъ условіямъ. Нынѣ онъ откликнулся на современное требованіе соціальныхъ реформъ. При посредствѣ миссіи Рамакришны, онъ все болѣе занимается доселѣ чуждой ему филантропіей, народной гигіеной, воспитаніемъ дѣтей.

Миссіи Рамакришны существуютъ не только въ Индіи, но и во всѣхъ главныхъ центрахъ міра. Въ Соединенныхъ Штатахъ ихъ насчитывается до 12-ти. Цѣль ихъ прозелитизмъ. «Они вѣрятъ въ универсализмъ своей религіи, въ то, что индуизмъ покоритъ умъ и сердце современнаго человѣка, и не стѣсняются объявлять объ этомъ» («Лайфъ»).

Индуизмъ проповѣдуется, о немъ пишутъ статьи и книги, читаютъ лекціи, его можно встрѣтить въ программѣ кинематографа. Характерно, что по случаю 50-лѣтняго юбилея Ротари Клуба были выпущены почтовыя марки, изображающія буддійское «колесо закона» съ девизомъ «служить».

Тяготѣніе къ восточнымъ религіямъ въ христіанскомъ мірѣ связано съ упадкомъ духовности. Характеренъ расколъ въ протестантскомъ мірѣ по поводу новаго перевода Священнаго Писанія. Происходитъ раздѣленіе на «фундаменталистовъ», стоящихъ за старый переводъ, утверждающій въ своихъ текстахъ Божество Христа, и на «модернистовъ» готовыхъ не признавать Христа Богомъ. Съ отказомъ отъ вѣры въ Божество Христа легко потонуть въ объятіяхъ «общей матери всѣхъ религій».

Толстой занимаетъ свое мѣсто въ міровомъ процессѣ возврата къ язычеству, подготовляя ему почву разрушеніемъ христіанской вѣры, подобно тому, какъ раньше «своимъ острымъ и глубокимъ литературнымъ плугомъ онъ разрыхлилъ русскую почву для революціи, которая, по словамъ его сына Льва Львовича, была «подготовлена и морально санкціонирована имъ» (Митрополитъ Анастасій).

Своими идеями о единой міровой религіи Толстой отвѣчаетъ вкусамъ времени. «Мысли мудрыхъ людей» и другіе его сборники не являются ли попыткой положить начало этой религіи, выбравъ все основное изъ всѣхъ религій, философовъ и мыслителей?

Итакъ, проблема Толстого снова предъ нами. Между тѣмъ, и въ нашей русской средѣ, какъ это ни странно, встрѣчаешь до сихъ поръ самое разнообразное отношеніе къ нему, вплоть до утвержденія проф. прот. Зѣньковскаго (въ его «Исторіи Русской Философіи»), будто «Толстой былъ горячимъ и искреннимъ послѣдователемъ Христа».

О Толстомъ много сказано. Серьезная критика давно уже показала несостоятельность его ученія съ богословской и философской точки зрѣнія. Это сознавалъ и самъ Толстой. За 20 дней до своей смерти онъ записываетъ въ дневникѣ по поводу одной книги: «Общее ученіе запутано, хуже, чѣмъ у меня». Сознаніе, что ему не /с. 125/ удалось построить религіозно-философской системы и что все надо сызнова начинать, не покидало его и въ предсмертные часы: «искать, искать», повторялъ онъ. Въ протоколѣ, составленномъ врачами читаемъ: «Около 2-хъ часовъ дня (6-го ноября 1910 г., наканунѣ смерти) неожиданное возбужденіе. Сѣлъ на постели и внятнымъ голосомъ сказалъ окружающимъ: «Вотъ конецъ, и ничего!» Еще ранѣе онъ говорилъ (4-го ноября) «Не понимаю, что мнѣ дѣлать». Эти его слова, и другія, свидѣтельствуютъ о душевной растерянности его въ послѣднія минуты.

Пройдя долгій путь «богоискательства», на склонѣ дней своихъ Толстой понялъ, что обманывалъ себя и другихъ, когда въ 80 гг. вообразилъ, будто онъ открылъ истину и держитъ ее въ рукахъ. Послѣ долгихъ трудовъ надъ раціонализаціей христіанства, съ освобожденіемъ его отъ мистики и догматовъ, онъ остываетъ къ нему. Объ этомъ свидѣтельствовалъ его секретарь Булгаковъ. Объ этомъ повѣствуютъ многіе его біографы. Такъ, Эльмеръ Модъ, его личный другъ, сообщаетъ: «Его убѣжденія медленно измѣнялись... По мѣрѣ ознакомленія съ восточными писаніями (индійскими и китайскими), онъ въ конечномъ итогѣ дознался того существеннаго, что лежитъ въ корнѣ великихъ религій, которыя раздѣлены и раздроблены суевѣрными вѣрованіями. И онъ сталъ менѣе и менѣе придавать значеніе самой личности Христа, точной фразеологіи и дѣйствительнымъ словамъ Евангелія». Далѣе Модъ приводитъ извѣстное письмо Толстого къ Бирюкову (1900) по поводу книги проф. Веруса, гдѣ высказывается предположеніе, что Христосъ никогда не существовалъ, какъ историческая личность. Въ глазахъ Толстого укрѣпляется положеніе, что «нравственное ученіе добра истекаетъ не отъ одного источника во времени и пространствѣ Христа, но отъ всей духовной жизни человѣчества въ цѣломъ».

То же подтверждаетъ французскій писатель Ромэнъ Ролланъ (біографъ Толстого, пріѣзжавшій въ Ясную Поляну): «По мѣрѣ того, какъ Толстой старѣлъ, это чувство единства религіозной истины, проходящей черезъ человѣческую исторію, и родство Христа съ другими мудрецами, начиная отъ Будды — и до Канта и Эмерсона — все болѣе возростало, доходя до того, что Толстой, въ послѣдніе годы жизни, оправдывался, что у него не было никакого предпочтенія къ христіанству».

Въ журналѣ «Теософъ» отъ 16-го янв. 1911 г. напечатано письмо Толстого къ художнику Яну Стыкѣ (отъ 27 іюля 1909 г.) «Доктрина Іисуса», пишетъ онъ, «является для меня только одною изъ прекрасныхъ доктринъ религіозныхъ, которыя мы получили изъ древности египетской, еврейской, индусской, китайской, греческой. Главное въ принципѣ Іисуса: любовь къ Богу, т. е. абсолютное совершенство, и любовь къ ближнему, т. е. ко всѣмъ людямъ безъ исключенія, были /с. 126/ проповѣданы всѣми мудрецами всего свѣта: Кришна, Будда, Лао-Тзе, Конфуцій, Сократъ, Платонъ, Эпиктетъ, Маркъ Аврелій и между новыми: Руссо, Паскаль, Кантъ, Эмерсонъ, Чанингъ и многіе другіе. Истина религіозная и нравственная вездѣ и всегда одна и та же, у меня нѣтъ предпочтенія къ христіанству. Если я особенно интересовался доктриной Іисуса, то это, во первыхъ, потому, что я родился и жилъ между христіанами и во вторыхъ, находилъ большое умственное наслажденіе въ томъ, чтобы извлекать чистую доктрину изъ поразительной фальсификаціи, производимой церквами»

Эта работа Толстого, пусть и доставлявшая ему «умственное наслажденіе», не представляла научной цѣнности. Проф. Диллонъ (филологъ), лично его знавшій, переводчикъ нѣкоторыхъ его произведеній на англійскій языкъ, свидѣтельствуетъ: «Какъ ученый богословъ, онъ не имѣлъ подъ собою почвы. Онъ не изучалъ ни греческаго, ни еврейскаго языка въ университетѣ и его спазмодическія усилія изучить языки на старости лѣтъ дали плохіе результаты».

Такого же мнѣнія держится Назаровъ въ своемъ біографическомъ очеркѣ на англійскомъ языкѣ «Толстой, этотъ непостоянный геній». «Плохое, диллетантское знаніе греческаго языка и упрямое, безсознательное желаніе найти въ Евангеліяхъ только то, что подходитъ къ его раціоналистическому умственному вкусу, даетъ ему случай находить «безчисленныя ошибки», нарушающія истинный смыслъ документа. Онъ ревностно замѣняетъ ихъ своими, предполагаемыми правильными, версіями. Что же явилось результатомъ этихъ поправокъ? Въ его глазахъ онъ огроменъ: Христосъ, увѣрялъ Толстой, никогда не претендовалъ быть большимъ, чѣмъ человѣкъ. Болѣе того, Христосъ никогда не говорилъ о какомъ бы то ни было мистическомъ, сверхъестественномъ «вздорѣ», приписанномъ ему переводчиками и часто Евангелистами, (они были, видите ли, малообразованные люди, а поэтому Толстой часто «поправляетъ» и ихъ). Самъ Толстой, когда упоминетъ о «царствѣ небесномъ», только имѣетъ въ виду воцареніе добра между людьми и безсмертіе человѣческаго духа; Толстой отвергаетъ съ раздраженіемъ самую мысль, будто Онъ могъ вѣрить въ какой-либо небесный рай. Чудеса? Воскресеніе изъ мертвыхъ? Ахъ, не понимаете вы развѣ, что все это выдумка современниковъ и особенно, этой... [2] Магдалины?»

«Конечно, принять, или не принять слова Христа — есть дѣло вкуса. Но развѣ Толстой не чувствовалъ, что безусловное выутюживаніе изъ нихъ мистицизма есть явное искаженіе, а не толкованіе ихъ? Нѣтъ! Чѣмъ дальше онъ идетъ, тѣмъ больше возгорается энтузіазмомъ: онъ искренно вѣритъ, что онъ первый человѣкъ, которому удалось соскоблить съ «безцѣнной старинной картины» послѣдніе /с. 127/ слои краски, подъ которой она была сокрыта. Таковы негативные результаты Толстовскаго «анализа». На этой очищенной почвѣ онъ строитъ собственнаго Бога и свою религію».

В. С. Соловьевъ сущности ученія Толстого даетъ такое опредѣленіе: вся эта работа надъ искаженіемъ Новаго Завѣта есть просто недоразумѣніе. Онъ совѣтуетъ Толстому замѣнить «галилейскаго раввина» «отшельникомъ изъ рода Шакіевъ», т. е. Буддой, который возвѣщаетъ все, что Толстому нужно: пустоту, непротивленіе, недѣланіе, трезвость и т. д. При этомъ онъ выигралъ бы въ искренности и въ послѣдовательности и не былъ бы вынужденъ на каждомъ шагу разрывать связь отдѣльныхъ изреченій Писанія съ ближайшимъ контекстомъ и съ цѣлой книгой, которая наполнена и насквозь проникнута чуждымъ ему положительнымъ духовнымъ содержаніемъ, отрицающимъ и древнюю и новую пустоту.

Работа надъ Евангеліемъ была, впрочемъ, лишь переходнымъ фазисомъ въ богоискательствѣ Толстого. Съ годами «онъ уже не удовлетворенъ широкой, недогматической интерпретаціей христіанства, онъ искалъ чего-то болѣе широкаго и болѣе раціоналистическаго. Исходя изъ отправной точки, что божественная искра разума должна быть одна и та же у всѣхъ людей и что, слѣдовательно, послѣднее слово истины лежитъ не только въ христіанствѣ, но также и въ другихъ религіяхъ, онъ погрузился въ пророковъ, буддизмъ, браманизмъ, конфуціонизмъ, пытаясь найти въ нихъ эти уровни мистическаго единства. Онъ пришелъ къ нѣкой широкой, но очень субстанціальной пан-религіи, которая можетъ быть сведена къ простой формулѣ: живи аскетически и не дѣлай зла; тогда, послѣ смерти, достигнешь сліянія съ Божествомъ — «Универсальнымъ Духомъ».

«Но у него имѣются и другія мысли. Къ старости возникаютъ моменты, когда онъ дальше не могъ себя обманывать: его вѣра въ Универсальный Духъ и всегда была и остается шаткой. Онъ хочетъ вѣрить всѣмъ своимъ существомъ, но.... вотъ какія записи попадаются въ дневникахъ: «Однажды я спросилъ себя: вѣрю ли я на самомъ дѣлѣ? Вѣрю ли я, что смыслъ жизни лежитъ въ исполненіи Божіей воли, что это будетъ состоять въ увеличеніи любви въ насъ самихъ и въ мірѣ, и что, содѣйствуя этому увеличенію, этому сліянію всѣхъ предметовъ любви, я готовлю себѣ вѣчную жизнь? И инстинктивно я отвѣтилъ, что не вѣрю въ такой ясной, опредѣленной формѣ. Во что же я вѣрю? — спросилъ я себя; и я искренно отвѣтилъ, что я вѣрю, что надо быть добрымъ, нужно смиряться, прощать, любить. Въ это я вѣрю всѣмъ существомъ».

«Однажды онъ подумалъ о томъ, что слѣдовало бы «отбросить совершенно идею о Богѣ», но тутъ же почувствовалъ себя такимъ «несчастнымъ и одинокимъ» въ мысляхъ, и рѣшилъ, что Богъ необходимъ.

/с. 128/ «До послѣдняго дня своей жизни онъ будетъ повторять слово «Богъ». Но вѣра, потрясенная такими сомнѣніями, не есть уже вѣра. Толстой безнадежно вращается въ томъ заколдованномъ кругѣ, въ какой долженъ попасть фатально каждый раціоналистическій мыслитель. Онъ не способенъ вѣрить въ сверхъестественнаго Бога, въ Божественное существо, п. что такой Богъ противорѣчитъ его раціональному разсудку. Но онъ еще менѣе можетъ вѣрить въ логически выведеннаго синтетическаго Бога въ «Универсальный Духъ», ибо онъ сознаетъ, что такой Богъ есть не что иное, какъ созданіе его же разсудка. Какъ мало что въ итогѣ остается отъ его ревностныхъ 25-тилѣтнихъ исканій» (Назаровъ).

Это — крушеніе! «Онъ отвергъ Церковь ибо отрицалъ человѣка. Онъ хотѣлъ остаться наединѣ со здравымъ смысломъ... Гордость и самоуничтоженіе странно смыкаются въ этомъ нигилизмѣ отъ здраваго смысла. И даже такой наблюдатель, какъ Горькій, сумѣлъ за этимъ «злѣйшимъ нигилизмомъ» распознать и различить «безконечное, ничѣмъ не устранимое отчаяніе и одиночество»... (Прот. Проф. Флоровскій).

Что же было причиною этого? Прежде всего Толстой является жертвой раціоналистической эпохи, какъ типичный ея представитель. Но чтобы понять Толстого, надо разобрать и его душевное «устроеніе», т. е. его душевныя свойства, подходъ къ жизни и къ правдѣ, его эмоціональную сферу.

Толстой претендовалъ на присущее ему пониманіе высшихъ духовныхъ истинъ. Подходилъ онъ, однако, къ этимъ вопросамъ исключительно раціоналистически, отрицая всякую духовность, всякій мистическій опытъ называя «вздоромъ». Между тѣмъ, изъ мистическаго опыта восточныхъ христіанскихъ аскетовъ извѣстно, что постиженіе высшихъ духовныхъ реальностей возможно лишь всѣми силами души (а не однимъ только разумомъ), по возстановленіи цѣльности личности, достигаемой въ аскетическомъ подвигѣ. Нашей задачей и будетъ разсмотрѣть путь жизни Толстого по отдѣльнымъ этапамъ назрѣвавшей душевной катастрофы. Самъ Толстой является предметомъ нашего разбора, а не его ученіе, давно подвергнутое серьезной критикѣ.

/с. 129/



I. ПЕРІОДЪ ИСКАНІЙ.
1828-1878.
(До разрыва съ Церковью).

«И сбывается надъ ними пророчество Исаіи, которое говоритъ: "слухомъ услышите и не уразумѣете; и глазами смотрѣть будете и не увидите. Ибо огрубѣло сердце людей сихъ, и ушами съ трудомъ слышатъ, и глаза свои сомкнули, да не обратятся, чтобы Я исцѣлилъ ихъ"» (Ис. VI, 9-10), (Мѳ. XIII, 14-15).

Толстой родился въ 1828 году. Онъ рано осиротѣлъ и былъ воспитанъ благочестивыми тетками, не имѣвшими на него глубокаго вліянія. Въ сущности, его никто по настоящему не воспитывалъ. Въ отроческихъ уже годахъ онъ потерялъ вѣру. Около 15-ти лѣтъ онъ поступилъ въ Казанскій университетъ. На первомъ курсѣ онъ, провалившись на экзаменахъ, былъ оставленъ на второй годъ. Онъ перешелъ на другой факультетъ, — съ тѣмъ же результатомъ въ концѣ учебнаго года. Ему не нравилась программа и самыя преподаваемыя науки. Онъ увѣрилъ себя въ ихъ безполезности. Такъ уже тогда обнаружилась одна изъ главныхъ чертъ его характера — вызывающее презрѣніе къ общепринятому.

Проф. Диллонъ, лично хорошо знавшій Толстого, пишетъ о немъ: «Вся жизнь Толстого, начиная отъ его юности, характеризуется сознаніемъ собственной силы и вытекающимъ отсюда чувствомъ гордости. Чувство превосходства надъ другими господствуетъ въ немъ надъ всѣми чувствами. Онъ подчеркиваетъ свое отличіе отъ другихъ и бахвалится этимъ. Онъ наслаждается противорѣчіемъ преподаваемыхъ теорій, оспаривая установившіеся взгляды и высмѣивая обычаи. Свидѣтельства исторіи, достиженія мужей науки — исчезаютъ, какъ дымъ въ Толстовской критикѣ, или даже просто въ его утвержденіяхъ». «Странное дѣло», говоритъ самъ о себѣ Толстой, «изъ духа ли противорѣчія, или вкусы мои противоположны вкусамъ большинства, но въ моей жизни ни одна знаменито-прекрасная вещь мнѣ не нравилась». Такъ изображается ростъ этой главной его эмоціи: «Началомъ всего было, разумѣется, нравственное совершенствованіе; оно подмѣнилось совершенствованіемъ вообще, т. е. желаніемъ быть лучше передъ людьми. И вскорѣ это стремленіе быть лучше передъ людьми подмѣнилось желаніемъ быть сильнѣе другихъ людей, т. е. славнѣе, важнѣе, богаче другихъ». Въ студенческій періодъ /с. 130/ жизни Толстой снобируетъ тѣхъ кого считаетъ не «комильфо», т. е. тѣхъ кто говоритъ по-французски съ акцентомъ, не заботится о красотѣ ногтей и не принимаетъ на себя байроновскаго скучающаго вида. Его портреты того времени и нѣсколько позднѣйшаго, въ военной формѣ, передаютъ обликъ надменнаго и недоступнаго молодого человѣка.

Къ раннему возрасту его жизни относится увлеченіе Руссо, изображеніе котораго онъ носилъ, на груди вмѣсто креста. Это увлеченіе оставалось въ силѣ всю его жизнь.

Руссо говоритъ: «Человѣкъ хорошъ по своей природѣ, но испорченъ культурой». Руссо проповѣдуетъ возвратъ къ природѣ, которая освободитъ человѣка отъ зла, Руссо считаетъ человѣческую природу способной собственными силами достигать нравственнаго совершенства. Онъ такимъ образомъ, отвергаетъ богооткровенную религію, которая наоборотъ считаетъ человѣческую природу поврежденной первороднымъ грѣхомъ. Зло вошло въ нее грѣхопаденіемъ. Зло чуждо исходной природѣ человѣка, но поврежденный грѣхомъ, онъ собственными усиліями уже не въ состояніи преодолѣть въ себѣ зло и на пути своего духовнаго возрожденія нуждается въ сверхъестественной благодатной помощи.

Итакъ, Руссо не признавалъ богооткровеннаго ученія. Это тяжкое заблужденіе воспринялъ и Толстой. Позднѣе онъ внушалъ это собственнымъ дѣтямъ, написавъ для нихъ кощунственное стихотвореніе, гдѣ онъ издѣвается надъ Библіей.

Если нѣтъ поврежденности природы, то нѣтъ нужды въ Избавителѣ, нѣтъ нужды въ Духѣ Святомъ, въ благодати, помогающей въ борьбѣ со страстями... Самъ Толстой показалъ, однако, на дѣлѣ, что человѣкъ не въ состояніи преодолѣть въ себѣ собственными усиліями никакихъ существенныхъ слабостей, — хотя бы подавить въ себѣ безудержный гнѣвъ противъ ближняго. Такъ, бывшая гувернантка въ домѣ Толстыхъ въ своихъ воспоминаніяхъ разсказываетъ, что графъ былъ любезенъ съ посѣтителями, когда этого желалъ, но если попадался тупой, неразвитой человѣкъ, — тогда все кончено! онъ подымался со своего стула и, какъ бы въ испугѣ или отъ отвращенія, исчезалъ, даже не прощаясь. Что касается яснополянскихъ крестьянъ, графъ пахалъ и работалъ вмѣстѣ съ ними, но часто въ разговорахъ съ ними, когда онъ былъ не въ духѣ, или не желалъ что-либо дать (это тоже случалось), въ немъ просыпался прежній крѣпостникъ. Глаза у графа становились злыми, и проситель уходилъ, покачивая печально головой.

Подобное разсказываетъ и проф. Диллонъ: «Во время утренняго умыванья на задворкахъ яснополянской усадьбы я услышалъ гнѣвный голосъ графа, который ругалъ (выражаясь мягко) какихъ-то мужиковъ. Навыкнувъ слышать отъ него призывъ къ братскимъ чув/с. 131/ствамъ къ меньшимъ братьямъ, я былъ пораженъ и возмущенъ этой сценой». Гнѣвливымъ, не привыкшимъ владѣть собою, избалованнымъ бариномъ, Толстой остался до конца жизни. Гольденвейзеръ разсказываетъ со словъ Черткова о бывшемъ 6-го іюля 1910 года у него непріятномъ разговорѣ, онъ не совѣтовалъ Толстому полагаться на слова другихъ, иначе онъ «рискуетъ остаться въ дуракахъ». Разговоръ продолжался въ дружескомъ тонѣ, но когда Чертковъ повторилъ выраженіе «остаться въ дуракахъ», Левъ Николаевичъ воскликнулъ въ гнѣвѣ: «Вы сами дуракъ! Всякій знаетъ, что вы идіотъ!» И онъ продолжалъ восклицать: «дуракъ! дуракъ! идіотъ!», потрясая передъ нимъ кулаками.

Но вернемся къ молодымъ годамъ Толстого. Выйдя изъ Университета, Толстой отправился къ себѣ въ деревню съ цѣлью внести реформы въ деревенскую жизнь. Потерпѣвъ неудачу, разочаровавшись, онъ повелъ безпутную жизнь и запутался въ долгахъ. Братъ Николай, чтобы спасти его отъ гибели, увезъ его на Кавказъ. Ему было тогда 20 лѣтъ. Живя на Кавказѣ, скучая, тоскуя, хворая, Толстой начинаетъ свое раннее богоискательство. Онъ вѣритъ въ «добраго Бога», но не вѣритъ въ Св. Троицу и догматы. О себѣ онъ пишетъ въ дневникѣ подъ 29 марта 1852 г.: «Во мнѣ есть что-то, что заставляетъ меня думать, что я не рожденъ, чтобы быть такимъ, какъ прочіе люди. Отчего происходитъ это? Отъ несговорчивости, или недостатка въ моихъ способностяхъ, или отъ того факта, что, по правдѣ, я стою на уровнѣ выше обыкновенныхъ людей? Я уже въ зрѣломъ возрастѣ и развитіе мое окончилось и я терзаемъ голодомъ... не славы, — я не желаю славы, — я презираю ее, но желаніемъ пріобрѣсти большое вліяніе въ направленіи счастья и пользы человѣчества». Другими словами, молодой Толстой мечтаетъ стать великимъ благодѣтелемъ человѣчества.

Три года спустя (въ 1855 г.) Толстой, тогда участникъ Севастопольской обороны, обнаруживаетъ еще большія претензіи. Въ дневникѣ подъ 4-мъ марта онъ записываетъ: «вчера разговоръ о божественномъ и вѣрѣ навелъ меня на великую, громадную мысль, осуществленію которой я чувствую себя способнымъ посвятить жизнь. Мысль эта — основаніе новой религіи, соотвѣтствующей развитію человѣчества, религіи Христа, но очищенной отъ вѣры и таинственности, религіи практической, не обѣщающей блаженства на небѣ, но дающей блаженство на землѣ». Теперь онъ ужъ въ рангѣ духовнаго вождя на подобіе Будды или Магомета

Это гордое намѣреніе онъ сталъ осуществлять на порогѣ своего пятидесятилѣтія и упорствовалъ въ этомъ до конца жизни. Но никакой цѣльной религіозной системы онъ создать не могъ и пришелъ въ конечномъ итогѣ къ невѣрію. Проф. Диллонъ такъ говоритъ объ этомъ: «Онъ считалъ религію необходимой, но не вѣрилъ въ божество /с. 132/ Христа, въ безсмертіе души и даже въ существованіе Бога. Въ религіи Толстой былъ самъ собственнымъ богомъ». Къ этому мы вернемся подробнѣе въ свое время.

Во время Крымской войны Толстой былъ уже извѣстнымъ писателемъ. Вступивъ на престолъ, Александръ II приказалъ его беречь. Не желая служить при штабѣ, Толстой явился въ Петербургъ. Здѣсь онъ вращается въ кругу литераторовъ и живетъ у Тургенева, «котораго все время коробили его сужденія, противорѣчившія общепринятымъ мнѣніямъ. Часто онъ былъ нетерпимъ, почти грубъ». («Отецъ» А. Л. Толстая, стр. 122). Тургеневъ о немъ говоритъ: «Ни одно его слово, ни одно движеніе не натурально. Онъ вѣчно позируетъ передъ нами, и я не могу понять въ интеллигентномъ человѣкѣ его киченіе своимъ упадочнымъ графствомъ». По словамъ того же Тургенева, Толстой, живя въ столицѣ «пустился во «вся тяжкая»: кутежи, цыгане, карты во всю ночь». Все это дѣлалось безъ удержу, согласно его безкрайной, неуравновѣшенной натурѣ.

Далѣе, во время путешествія заграницу, Толстой познакомился съ философомъ Чичеринымъ (будущимъ профессоромъ Моск. Университета и впослѣдствіи воспитателемъ Цесаревича Николая Александровича). Очевидно, Толстой ему признался въ своихъ широкихъ замыслахъ стать религіознымъ вождемъ человѣчества, потому что проф. Диллонъ приводитъ слова Чичерина о томъ, что Толстой менѣе всего былъ годенъ стать міровымъ учителемъ. «Онъ не обладаетъ знаніемъ философіи, говоритъ Чичеринъ, онъ признается, что пытался читать Гегеля, но это было для него, какъ китайская грамматика». И Чичеринъ не могъ себѣ представить, чтобы тотъ, кто не знаетъ философіи, могъ поучать человѣчество. «Образованія у него почти нѣтъ никакого, онъ ничего не читалъ, но у него открытый умъ и его болѣе или менѣе фантастическія мысли облечены въ оригинальную и привлекательную форму». Такъ отзывается Чичеринъ о молодомъ Толстомъ, которому тогда было почти 30 лѣтъ. И если позднѣе Толстой стремился пополнить свое образованіе личными усиліями, все же онъ не выработалъ ни ученаго метода, ни системы, къ которымъ пріучаетъ систематическое образованіе высшей школы.

Во время того же пребыванія заграницей Толстой сблизился со своей родственницей, графиней Александрой Андревной Толстой — «Александриной», какъ ее зоветъ Толстой, пользуясь привиллегіей родства. «Это была одна изъ интереснѣйшихъ женщинъ своего времени. Съ молодыхъ лѣтъ она была фрейлиной при петербургскомъ дворѣ. Даже покойный Императоръ Николай I-й, которому не легко было понравиться, выказывалъ уваженіе къ ея необычайному благоразумію и безкомпромиссному прямому характеру: что касается слѣдующаго царя — Александра II-го, онъ осыпалъ ее многими знаками /с. 133/ исключительнаго уваженія и вниманія и продолжалъ это дѣлать до конца своего царствованія. Такое завидное положеніе въ столицѣ, какъ и ея личная привлекательность, создали ей окруженіе, въ которомъ было не мало поклонниковъ, но она всегда отклоняла ихъ. Быть можетъ, это происходило оттого, что она была всецѣло предана семьѣ Романовыхъ и не желала быть оторванной отъ этой привязанности иными связями. Однако, причина можетъ лежать и глубже. Ревностно религіозная въ ортодоксальномъ смыслѣ этого слова, съ сильнымъ мистическимъ уклономъ, она была по натурѣ аскетомъ, и въ благородной конструкціи ея духовнаго міра было нѣчто монашеское. Но это не могло бы придти въ голову никому изъ тѣхъ, кто встрѣчалъ ее въ обществѣ, какъ жизнерадостную и остроумную свѣтскую женщину, не выявляющую ни малѣйшаго пуританизма. Единственная вещь, которая внѣшне выдаетъ ея глубокую внутреннюю жизнь, — это ея постоянная отзывчивость ко всякому виду страданія и готовность помочь каждому всѣми средствами, какія она могла найти въ своемъ распоряженіи.

«Все это дѣлаетъ графиню Александру Андреевну настоящимъ женскимъ Могиканомъ старой аристократической Россіи, однако, она также соединяетъ въ себѣ и исключительно широкую свѣтскую европейскую эрудицію и культуру. Въ области мысли и искусства она столь же дома, какъ и въ церкви и во дворцѣ. Тургеневъ и Гончаровъ находились среди поклонниковъ ея на рѣдкость проницательнаго, всегда изящно-оригиналбнаго ума, какъ и Додэ, Достоевскій и многіе другіе. Если бы она захотѣла, она могла бы стать легко хозяйкой ведущаго литературнаго салона. Но она изъ тѣхъ рѣдкихъ лицъ, для которыхъ тщеславіе абсолютно неизвѣстная вещь; если бы славу такъ же легко можно было добыть, какъ подобрать монету, лежащую на землѣ, и то она врядъ ли дала бы себѣ трудъ нагнуться. Въ этомъ, какъ и во всемъ другомъ, она была духовной аристократкой, благородной представительницей стараго строя» (Назаровъ).

Графиня Александра Андреевна видѣла въ молодомъ Толстомъ даровитаго человѣка, который, вставъ на правильный путь, могъ бы сдѣлать много добра. Она видѣла богатство его природной одаренности, а когда ей стали ясны его заблужденія, она стремилась употребить все свое вліяніе, чтобы отклонить его отъ ложнаго пути. Она была его добрымъ геніемъ въ теченіе цѣлыхъ 50-ти лѣтъ ихъ дружескихъ отношеній, оборванныхъ только смертью графини въ 1903 г. Но, несмотря на то, что Александра Андреевна съ предѣльной ясностью указывала ему его роковыя ошибки, а также истинный путь къ Богопознанію, Толстой, органически не переносившій превосходства надъ собой, не захотѣлъ принять ея доводовъ и воспользоваться ея духовнымъ опытомъ. Это значило бы отречься отъ себя, отъ своего внутренняго «я». Когда эта переписка была издана, и /с. 134/ Толстой ее просматривалъ за годъ до своей смерти, онъ назвалъ вѣрованія графини презрительно-насмѣшливымъ образомъ: 'tout ce tremblement".

Въ этой перепискѣ предъ нами проходитъ вся картина отступленія Толстого отъ «вѣры отцовъ». Въ предисловіи къ англійскому изданію переводчикъ Л. Вл. Иславинъ (родственникъ Софіи Андреевны) приводитъ признаніе Толстого, что въ этихъ письмахъ содержится его истинная біографія.

15-го апр. 1859 г. Толстой пишетъ изъ Ясной Поляны своей кузинѣ Александрѣ Андреевнѣ: «Оказалось, что одинъ говѣть и говѣть хорошо я былъ не въ состояніи. Вотъ научите меня. Я могу ѣсть постное хоть всю жизнь, могу молиться у себя въ комнатѣ, хоть цѣлый день, могу читать Евангеліе и какое то время думать, что все это очень важно, но въ церковь ходить и стоять, слушать непонятыя и непонятныя молитвы и смотрѣть на попа и на весь разнообразный народъ кругомъ, — это мнѣ рѣшительно невозможно». Графиня А. А. отвѣчаетъ: «Если бы вы дѣйствительно вѣрили въ силу Святыхъ Таинъ, вы бы съ такой легкостью не отказались отъ говѣнья, потому лишь, что вамъ не подходитъ обстановка. Сколько гордости, непониманія и небрежности въ этомъ чувствѣ, считаемомъ, вѣроятно, вами благоговѣйнымъ и достойнымъ уваженія. Временами мнѣ кажется, что вы совмѣщаете въ себѣ одномъ все идолопоклонство язычника; обожая Бога въ каждомъ лучѣ солнца, въ каждомъ проявленіи природы, въ каждомъ изъ безчисленныхъ доказательствъ Его величія, но не понимая, что нужно приникнуть къ Источнику жизни, чтобы просвѣтиться и очиститься... Вы говорите, что не понимаете молитвъ. И почему это? Кто Вамъ мѣшаетъ изучить основательно уставы церковные и причину и смыслъ всѣхъ вещей? Это стоило бы того, чтобы поработать, даже за счетъ хозяйственныхъ заботъ и литературы. Невѣжество умышленное не есть оправданіе»... Толстой защищается: «Батюшки мои! Какъ вы меня! Ей Богу, не могу опомниться! Но безъ шутокъ, милая Бабушка, я скверный, негодный и сдѣлалъ вамъ больно, но надо ли такихъ жестоко наказывать? Все что вы говорите и правда, и неправда. Убѣжденія человѣка — не тѣ, которыя онъ высказываетъ, а тѣ, которыя изъ всей жизни выжиты имъ, — трудно понять другому, и вы не знаете моихъ. И ежели бы знали, то не нападали бы такъ... Я былъ одинокъ и несчастливъ, живя на Кавказѣ. Я сталъ думать такъ, какъ только разъ въ жизни люди имѣютъ силу думать. У меня есть записки того времени и теперь, перечитывая ихъ, я не могу понять, какъ человѣкъ могъ дойти до такой степени умственной экзальтаціи, до которой я дошелъ тогда. Это было мучительное и хорошее время. Никогда, ни прежде, ни послѣ, я не доходилъ до такой высоты мысли, не заглядывалъ такъ далеко, какъ въ это время, про/с. 135/должавшееся 2 года. И все, что я нашелъ тогда, останется моимъ убѣжденіемъ. Я не могу иначе. Изъ двухъ лѣтъ умственной работы я вынесъ простую старую вещь, но я ее знаю, какъ никто не знаетъ, — я узналъ, что есть любовь и что жить надо для другого, чтобы быть счастливымъ вѣчно. Эти открытія удивили меня сходствомъ съ христіанской религіей, и я, вмѣсто того, чтобы открывать самъ, сталъ искать ихъ въ Евангеліи, но нашелъ мало. Я не нашелъ ни Бога, ни Искупителя, ни таинствъ — ничего...»

Въ послѣднихъ словахъ весь Толстой, и потому умѣстно, уже сейчасъ подвести нѣкоторый итогъ.

Итакъ, чувство превосходства надъ всѣми и всѣмъ, вотъ та внутренняя тайная сила, которая руководитъ ходомъ всей его жизни. Не свободенъ въ поискахъ истины и разумъ, подчиняясь главной страсти, Толстой является ея рабомъ, ея жертвой. Чувство собственнаго превосходства заставляетъ Толстого съ молодыхъ лѣтъ стремиться стать учителемъ человѣчества.

Съ этой цѣлью онъ задумываетъ созданіе новой, высшей, превосходнѣйшей религіи, долженствующей осчастливить человѣчество.

Если онъ можетъ рѣшиться на такое дѣло, то только потому, что не имѣетъ серьезныхъ знаній ни въ Богословіи, ни въ философіи, ни въ наукѣ.

Онъ съ удивленіемъ замѣчаетъ, что то, къ чему онъ пришелъ, какъ ему казалось, самостоятельнымъ размышленіемъ, имѣетъ сходство съ христіанской религіей. Остается только послѣдовать мудрому совѣту Александры Андреевны, — и изучить родную вѣру, св. отцовъ?... Но тогда придется признать ихъ превосходство надъ собой. Чувство собственнаго превосходства, ставшее второй природой Толстого, подсказываетъ: это невозможно, ибо это значило бы отказаться отъ самого себя!

Такъ Евангеліе приносится въ жертву этой страсти. Молоху, царящему въ сердцѣ Толстого.

Это лишь очередной, фатально-неизбѣжный, этапъ «Отступленія» Толстого. Далѣе, въ послѣдующихъ этапахъ, онъ перейдетъ уже къ открытому богоборчеству, къ возстанію противъ Православной вѣры, съ безграничными крайностями, свойственными его стихійной, страстной натурѣ.

Но объ этомъ рѣчь будетъ послѣ.

Итакъ, гордость, ставшая преградой между душею Толстого и Богомъ, была доминирующей чертой его характера. Эта гордость была очевидна для всѣхъ, кто его ближе зналъ.

«Однажды былъ я на охотѣ съ сетеромъ около Пирогова» — пишетъ сынъ Толстого Илья Львовичъ въ своихъ воспоминаніяхъ объ отцѣ, — «и заѣхалъ къ дядѣ Сережѣ, чтобы переночевать. Я не помню теперь предмета нашего разговора, но помню лишь, то, что /с. 136/ дядя Сережа утверждалъ, что «Левочка» былъ гордъ. «Онъ вѣчно проповѣдуетъ смиреніе и непротивленіе, но самъ гордъ, несмотря на это. У Машенькиной сестры (его своячница) былъ лакей Форна. Когда онъ бывалъ пьянъ, онъ забирался подъ лѣстницу и тамъ располагался, задравъ ноги кверху. Однажды пришли ему сказать, что его зоветъ графиня. «Пусть сама придетъ сюда, если ей нужно!» — отвѣтилъ онъ. Совершенно такой же и Левочка. Когда Долгорукій (Моск. Ген. Губернаторъ), прислалъ къ нему главнаго секретаря Истомина, прося придти переговорить по дѣлу сектанта Сутаева, знаешь! что онъ отвѣтилъ? — «Пусть самъ придетъ, если ему нужно». Развѣ это не похоже на Форну? Нѣтъ, Левочка очень гордъ, ничего не могло заставить его пойти, — и онъ былъ совершенно правъ. Но зачѣмъ толковать о смиреніи?»

«Если у гордаго интеллигента слагается религіозное міровоззрѣніе, говоритъ Лодыженскій въ своей «Трилогіи», то только такое, которое является произведеніемъ его гордаго духа; при чемъ, если онъ, какъ Толстой, или теософы, будетъ признавать Божество, то тутъ же будетъ признавать и себя единосущнымъ Божеству, въ разрѣзъ съ христіанскимъ ученіемъ». Въ раннихъ произведеніяхъ («Юность», «Казаки») находимъ уже пантеистическія описанія природы. А въ Астаповѣ, одной ногой въ могилѣ, Толстой будетъ диктовать своей дочери пантеистическіе тезисы: «Богъ есть то неограниченное Все, чего человѣкъ сознаетъ себя ограниченной частью».

Въ 1862 году Толстой женился. Литературная слава его растетъ. Идутъ годы «Войны и мира», «Анны Карениной». Портреты Толстого того времени даютъ образъ элегантнаго свѣтскаго человѣка. Можно было бы думать, что въ разные періоды своей жизни Толстой отличался отъ того, чѣмъ онъ былъ въ предшествующіе или послѣдующіе періоды. Нѣтъ! Толстой все тотъ же. Онъ остается далекимъ отъ пониманія духа Христова Евангелія.

Такому человѣку ближе буддизмъ и др. восточныя религіи. Отсюда увлеченіе Шопенгауэромъ, который оставилъ глубокій слѣдъ въ умозрѣніи Толстого.

...«Не престающій восторгъ передъ Шопенгауэромъ и рядъ духовныхъ наслажденій, которыя я никогда не испытывалъ. Я не знаю перемѣню ли я когда мнѣніе, но теперь я увѣренъ, что Шопенгауэръ геніальнѣйшій изъ людей». (Изъ письма къ Фету, 1869).

Между Толстымъ и Шопенгауэромъ существуетъ родство. Послѣдній былъ также очень высокаго о себѣ мнѣнія: «Я приподнялъ покровъ съ истины выше, чѣмъ кто-либо изъ смертныхъ до меня»... заявилъ онъ о себѣ. Шопенгауэръ считалъ женщинъ низшими существами, презиралъ бракъ, проповѣдывалъ аскетизмъ. Но на дѣлѣ любилъ изысканно поѣсть и отличался любовными приключеніями. Онъ не осуществлялъ въ жизни того, что проповѣдывалъ.

/с. 137/ Романъ «Крейцерова Соната» (1889) написанъ подъ непосредственнымъ вліяніемъ идей Шопенгауэра: взглядъ на музыку, на женщинъ, на бракъ — все это точно совпадаетъ съ ученіемъ нѣмецкаго философа, нашедшаго все въ индуизмѣ.

Индійская (какъ и гностическая) ненависть къ плоти, къ браку, къ рожденію, еретична для христіанина. «Низшее» (тѣло, страсти, эмоціи, подсознаніе, природа, космосъ) не «спасается», очищенное и возвышенное, а отсѣкается, отрѣшается и исчезаетъ; какъ «майя».

Еще въ «Войнѣ и Мирѣ», написанномъ гораздо ранѣе (1865-68), мы встрѣчаемъ слѣды буддійскаго вліянія. Во всякомъ случаѣ, полное расхожденіе съ Евангельскимъ ученіемъ обнаружилось рано. Смерть князя Андрея, описанная въ «Войнѣ и Мирѣ», — не христіанская кончина. Когда къ умирающему князю Андрею пріѣхала его сестра, все, что говорилъ Андрей, оскорбляло и обижало сестру: она чувствовала, что онъ больше не любитъ, не жалѣетъ ихъ всѣхъ. Когда привели сына, онъ хотѣлъ сказать доброе слово, но не могъ: «Онъ смотритъ съ выраженіемъ кроткой насмѣшки, враждебнымъ взглядомъ, онъ никого не жалѣетъ. Онъ понялъ, что «любовь не нужна для жизни», что земная любовь и земная жалость есть низшее нравственное состояніе, недостойное «мудреца». Это безстрастіе есть идеалъ, указанный въ буддійской библіи «Сутта Нипата»:

Любовь — то добродѣтель парій.
Какъ носорогъ въ пустынѣ одиноко,
Какъ воздухъ, долженъ быть свободенъ я отъ скверны
Любви плотской, сыновней и отцовской,
И къ доброму и злому равнодушенъ,
Иду путемъ неоскверненнымъ
Ко благу темныя нирваны.

Эта тема, мелькомъ затронутая въ «Войнѣ и Мирѣ», до конца развита въ книгѣ «О жизни», написанной позднѣе, когда Толстой окончательно уже порвалъ съ «вѣрой отцовъ». Изъ этой книги становится несомнѣннымъ, что «любовь» въ устахъ Толстого не соотвѣтствуетъ пониманію этого слова въ Евангельскомъ ученіи. Вотъ его слова:

«То, что люди, не понимающіе жизни, называютъ любовью, — это только предпочтеніе однихъ условій блага своей личности другимъ. Это чувство животное — совершенно противоположное любви.

Когда человѣкъ, не понимающій жизни, говоритъ, что любитъ жену, или ребенка, или друга, или искусство, или науку, онъ говоритъ только то, что присутствіе въ его жизни его жены, ребенка, друга увеличиваетъ благо его личной жизни. Это только эгоизмъ: только неразумнымъ животнымъ позволительно любить тѣхъ кого /с. 138/ любятъ: своихъ волчатъ, свое стадо, — потому что тѣмъ позволительно не знать, что любовь къ своимъ наноситъ ущербъ чужимъ волчатамъ и другому стаду, и что изъ столкновенія чувствъ должно выйти нѣчто не благое. Любовь къ избраннымъ лицамъ и предметамъ — всегда любовь къ себѣ. Если же любящій иногда забываетъ интересы своей личности ради любимаго, то онъ дѣлаетъ это въ отдаленнѣйшихъ интересахъ собственнаго блага. Только тотъ, кто, говоря словами Сутта Нипата, препобѣдивъ всякую человѣческую привязанность, препобѣдилъ вмѣстѣ и привязанность къ божественному, — подниметъ покрывало Майи и раскроетъ передъ человѣкомъ неразумность обособленія личности и тайну всеединства сущности».

Отсюда становится понятна «кроткая насмѣшка» на устахъ князя Андрея и отчего княжна Марья холодѣла подъ его взглядомъ. Вѣдь каждый, убившій въ себѣ живое движеніе сердца, любитъ уже не кого-либо изъ людей, а какой-то призракъ, именуемый «всеединствомъ»; это любовь холодная, какъ смерть.

Не такая любовь проповѣдана въ Евангеліи и въ посланіяхъ Апостола любви и Апостола языковъ... Съ христіанскимъ понятіемъ любви также не должно смѣшивать желанія блага всему существующему, которое мы встрѣчаемъ у многихъ язычниковъ и стоиковъ. «Величайшее благо, которое человѣкъ можетъ себѣ доставить, это дѣйствовать сообразно съ закономъ своего разума, а законъ этотъ велитъ тебѣ, не уставая, дѣлать добро другимъ, какъ высшее благо для самого себя» (Маркъ Аврелій). Это разсужденіе есть не что иное, какъ воспріятіе человѣческимъ разумомъ нравственнаго закона. Но это еще не любовь, какъ ее понимаетъ христіанство. Любовь не есть движеніе разсудочное, мозговое, это есть глубочайшая эмоція. «Богъ есть огнь, согрѣвающій и разжигающій утробы», говоритъ преп. Серафимъ Саровскій. — «Если мы ощущаемъ въ сердцахъ своихъ хладъ, продолжаетъ онъ далѣе, то призовемъ Господа и Онъ, пришедъ, согрѣетъ наше сердце совершенною любовію не только къ Нему, но и къ ближнимъ».

Толстой не умѣлъ различать 1) индійское отрѣшенное состраданіе, 2) стоическое воспріятіе разсудкомъ нравственнаго закона и 3) сердечную, живую Евангельскую любовь. Все у него сливалось въ одно понятіе. Какъ замѣчаетъ Лодыженскій, «философская мысль Толстого не обладала яснымъ зрѣніемъ».

Такое отсутствіе духовнаго пониманія отнимало возможность хоть отчасти постигнуть высоту Евангельскаго ученія. Многолѣтнее богоискательство привело Толстого къ все болѣе и болѣе возрастающему раціонализму; «вѣры» не остается въ сущности никакой. Отчаяніе, скрываемое отъ широкой публики, проскальзываетъ /с. 139/ въ его дневникахъ, и подъ конецъ жизни слова Іова «...ужасное, чего я ужасался, то постигло меня, и чего я боялся, то пришло ко мнѣ» (Іов. 3, 25), могутъ быть вполнѣ отнесены къ нему. «Ужасное», чему онъ ужасался, это былъ страхъ небытія и смерти, который мучилъ и преслѣдовалъ Толстого всю жизнь и особенно усилился при переходѣ его въ болѣе зрѣлый возрастъ, потому что вѣру въ безсмертіе и въ вѣчную жизнь онъ потерялъ вмѣстѣ со Христомъ, какъ и путь къ этой жизни.

Алдановъ въ своей книгѣ «Загадка Толстого» перечисляетъ количество смертей въ его произведеніяхъ и недоумѣнно спрашиваетъ: зачѣмъ Толстой собралъ за свою долгую жизнь такой огромный художественный матеріалъ на тему о смерти? Страхъ смерти былъ тѣмъ импульсомъ, который непрерывно приводилъ мысль Толстого въ движеніе и заставлялъ его искать по своему Бога. Послѣ 40-лѣтняго возраста Толстой достигъ всего того, чего только могъ пожелать человѣкъ — богатства, все возрастающей литературной славы, у него была прекрасная жена и большое потомство, казалось было все, а на дѣлѣ наступилъ моментъ жестокаго душевнаго кризиса, когда онъ былъ на волоскѣ отъ самоубійства. Къ этому перелому, какъ онъ самъ разсказывалъ въ своей «Исповѣди», привела его мысль о смерти: «Ну, хорошо, у тебя будетъ 6,000 десятинъ въ Самарской губ., триста головъ лошадей. Ну и что же изъ этого? Что потомъ? Ну, хорошо, ты будешь славнѣе Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всѣхъ писателей въ мірѣ — ну и что же? Что потомъ?» (Исповѣдь).

И если всѣ эти блага будутъ отняты смертью, то въ нихъ нѣтъ никакого смысла. Если жизнь не безконечна, то она безсмысленна, а если такъ, то жить просто не стоитъ, надо скорѣе покончить съ собою.

Въ Августѣ 1869 г., когда Толстому шелъ всего 42 годъ, онъ отправился въ Пензенскую губернію, гдѣ продавалось выгодное имѣніе. Въ эту пору своей жизни Толстой былъ всецѣло поглощенъ интересами семейными и хозяйственными. Онъ ночевалъ въ гор. Арзамасѣ. И тамъ его постигло ужасное потрясеніе, котораго онъ слегка касается въ письмѣ къ женѣ и 15 лѣтъ спустя болѣе обстоятельно въ разсказѣ «Записки сумасшедшаго». Вотъ письмо къ женѣ: «Что съ тобой? и дѣтьми? Не случилось ли что? Я второй день мучаюсь безпокойствомъ. Третьяго дня въ ночь я ночевалъ въ Арзамасѣ и со мною было что-то необыкновенное. Было 2 часа ночи, я усталъ страшно, хотѣлось спать, и ничего не болѣло. Но вдругъ на меня напала тоска, страхъ и ужасъ, какихъ я никогда не испытывалъ, и никому не дай Богъ испытать. Подробности этого чувства я тебѣ разскажу впослѣдствіи, но подобнаго мучитель/с. 140/наго чувства я никогда не испытывалъ, и никому не дай Богъ испытать. Я вскочилъ, велѣлъ закладывать. Пока закладывали, я заснулъ и проснулся здоровымъ. Вчера это чувство возвратилось во время ѣзды, но я былъ подготовленъ и не поддался ему, тѣмъ болѣе, что оно и было слабѣе. Нынче чувствую себя здоровымъ и веселымъ, насколько могу быть безъ семьи. Я могу оставаться въ постоянныхъ занятіяхъ, но какъ только безъ дѣла, я рѣшительно чувствую, что не могу быть одинъ».

Въ «Запискахъ сумасшедшаго», дѣйствующее лицо ѣдетъ съ цѣлью купить имѣніе въ ту же Пензенскую губернію. Также ночуетъ въ Арзамасѣ въ гостинницѣ. Съ нимъ его слуга Сергѣй. Его одолѣваетъ безсонница:

«Заснуть, я чувствовалъ, не было никакой возможности. Зачѣмъ я сюда заѣхалъ? Куда я везу себя? Отъ чего, куда я убѣгаю? Я убѣгаю отъ чего-то страшнаго и не могу убѣжать. Я всегда съ собою, и я-то и мучителенъ себѣ. Я — вотъ онъ, я весь тутъ. Ни пензенское и никакое имѣніе ничего не прибавитъ и не убавитъ мнѣ. Я надоѣлъ себѣ. Я несносенъ, мучителенъ себѣ. Я хочу заснуть, забыться, и не могу. Не могу уйти отъ себя. — Я вышелъ въ коридоръ. Сергѣй спалъ на узенькой скамьѣ, скинувъ руку, но спалъ сладко, и сторожъ съ пятномъ — спалъ. Я вышелъ въ коридоръ, думая уйти отъ того, что мучило меня. Но оно вышло за мной и омрачило все. Мнѣ такъ же, еще больше страшно было. «Да что это за глупость, — сказалъ я себѣ, — чего я тоскую, чего боюсь?» — Меня, — неслышно отвѣчаетъ голосъ смерти. — Я тутъ. Морозъ подралъ мнѣ по кожѣ. Да, смерти. Она придетъ, она — вотъ она, а ея не должно быть. Если бы мнѣ предстояла дѣйствительно смерть, я не могъ бы испытывать того, что я испытывалъ. Тогда бы я боялся. А теперь я не боялся, а видѣлъ, чувствовалъ, что смерть наступаетъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ чувствовалъ, что ея не должно быть. Все существо мое чувствовало потребность, право на жизнь и вмѣстѣ съ тѣмъ совершающуюся смерть. И это внутреннее раздираніе было ужасное. Я попытался стряхнуть этотъ ужасъ. Я нашелъ подсвѣчникъ мѣдный со свѣчей обгорѣвшей и зажегъ ее. Красный огонь и размѣръ ея, немного меньше подсвѣчника, — все говорило то же. Ничего нѣтъ въ жизни, есть только смерть, а ея не должно быть. Я пробовалъ думать о томъ, что занимало меня: о покупкѣ, о женѣ. Ничего не только веселаго не было, но все это стало ничто. Все заслонилъ ужасъ за свою погибающую жизнь. Надо заснуть. Я легъ было, но только улегся, вдругъ вскочилъ отъ ужаса. И тоска, и тоска — такая же душевная тоска, какая бываетъ передъ рвотой, только духовная. Жутко, страшно. Кажется, что смерти страшно, а вспомнишь, подумаешь о жизни, то умирающей /с. 141/ жизни страшно. Какъ-то жизнь и смерть слились въ одно. Что-то раздирало мою душу на части и не могло разорвать. Еще разъ пошелъ посмотрѣть на спящихъ, еще разъ попытался заснуть; все тотъ же ужасъ, — красный, бѣлый, квадратный. Рвется гдѣ-то и не разрывается. Мучительно, мучительно, сухо и злобно, ни капли доброты я въ себѣ не чувствовалъ, а только ровную спокойную злобу на себя и на то, что меня сдѣлало»...

Литературный критикъ Г. Мейеръ въ статьѣ «Жало въ духъ» («Возрожденіе» тетр. 32) противопоставляетъ «душевно-тѣлесному» Толстому, боявшемуся личной смерти, переживанія поэта Тютчева, который «затаилъ въ себѣ неутолимую боль, великую человѣческую обиду на быстротечность земного существованія, даже тѣнь котораго намъ сладка и въ сладости своей обманна. Какъ нѣкій Гераклитъ новѣйшихъ временъ, Тютчевъ яснѣе, чѣмъ кто-либо другой, сознавалъ, что все течетъ, и не только течетъ, но и утекаетъ, уходитъ, исчезаетъ безслѣдно, безвозвратно, навсегда. О, какая пугающая правда содержится въ этихъ безутѣшныхъ словахъ! И какъ страшилось ихъ всеуничтожающаго смысла неукротимо живое, любящее сердце Тютчева. Онъ боялся не собственныхъ предсмертныхъ мученій, не своей личной смерти... Въ этомъ отношеніи простому и такому жизненному заявленію Тютчева невольно вѣришь до конца.

Безслѣдно все, и такъ легко не быть!
При мнѣ, иль безъ меня, — что нужды въ томъ?
Все будетъ то-жъ: — и вьюга такъ же выть,
И тотъ же мракъ, и та же степь кругомъ.

«Дни сочтены — добавляетъ поэтъ — и смерть не страшна, ибо утратъ не перечесть». Нѣтъ, не своего уничтоженія во всепоглощающей безднѣ страшился Тютчевъ! Онъ трепеталъ передъ непрестанной угрозой навсегда потерять еще здѣсь, въ земной жизни, имъ любимыхъ и имъ любимое, онъ боялся утратить вотъ это самое и этихъ самыхъ — незамѣнимыхъ, единственныхъ».

Два пессимистическихъ, хотя и различныхъ, отношенія къ смерти, — столь противоположныхъ Павлову желанію «разрѣшиться и со Христомъ быти», «ибо мы знаемъ, говоритъ Апостолъ, что когда земной нашъ домъ, эта хижина (тѣло) разрушится, мы имѣемъ отъ Бога жилище на небесахъ, домъ нерукотворенный, вѣчный. Отъ того мы и воздыхаемъ, желая облечься въ небесное наше жилище» (2 Кор. 5, 1, 2). И какъ діаметрально противоположенъ ужасу Толстого побѣдный возгласъ Апостола: «Смерть! гдѣ твое жало? Адъ, гдѣ твоя побѣда?» (1 Кор. 15, 55).

О кризисѣ въ жизни Толстого повѣствуетъ его третій сынъ Левъ Львовичъ:

/с. 142/ «Мнѣ было около 7-8 лѣтъ во время того періода страшнаго кризиса отчаянія и ужаса передъ лицомъ жизни, лишенной разумнаго смысла, который переживалъ отецъ. Это было между 1876 и 1880 гг. Я помню отлично это время. На балку между гардеробомъ и спальней, на которой онъ хотѣлъ повѣситься, мы смотрѣли съ ужасомъ, т. к. мы всегда были въ курсѣ всего того, что происходило въ семьѣ. Въ теченіе этого періода мой отецъ неожиданно погрузился въ вѣрованія православной Церкви [3]. Въ этотъ періодъ Толстой искалъ спасенія въ религіи народной, тѣхъ, кто былъ простъ умомъ и сердцемъ, потому что онъ искренно вѣрилъ, что русскія народныя массы существуютъ только благодаря религіи. Безъ всякихъ разсужденій, опасныхъ сомнѣній, онъ заставилъ себя вѣрить, какъ вѣрили окружающіе, утѣшая себя мыслью, что вѣра беретъ начало изъ тьмы временъ, изъ безконечной древности человѣческой мысли, и, слѣдовательно, это и есть истинная вѣра».

Если бы Толстой обратился къ свв. Отцамъ, они бы ему сказали, что путь къ Богопознанію лежитъ только черезъ смиреніе, потому что «Смиреніе есть духовное ученіе Христово, мысленно пріемлемое достойными въ душевную клѣть. Чувственными словами его невозможно изъяснить». «Самъ Господь говоритъ о Себѣ: «яко кротокъ есмь и смиренъ сердцемъ» (Мѳ. 11, 29). Научитесь не отъ ангела, не отъ человѣка, не отъ книги, но отъ Мене, т. е. отъ Моего въ васъ вселенія и осіянія и дѣйствія» (Іоаннъ Лѣствичникъ). «Смиренномудріе есть риза Божества... Посему тварь словесная и безсловесная, взирая на всякаго человѣка, облеченнаго въ сіе подобіе (смиренномудріе), покланяется ему, какъ владыкѣ, въ честь Владыки своего, котораго видѣла, облеченнаго въ это же подобіе въ немъ пожившаго» (Исаакъ Сиринъ).

/с. 143/ По свидѣтельству нѣкоторыхъ біографовъ, было и Добротолюбіе въ Яснополянской библіотекѣ. Но не была приготовлена почва въ душѣ Толстого, чтобы воспринять что-либо изъ словъ, сказанныхъ Свв. Отцами.

Къ періоду внутренняго боренія относится письмо Льва Николаевича къ своей родственницѣ графинѣ Александрѣ Андреевнѣ, обнажающее глубины его души, написанное въ апрѣлѣ 1876 г. «...Вы говорите, что не знаете, во что я вѣрю? Это странно и ужасно выговорить. Я не вѣрю ничему, чему учитъ религія. И больше того, я не только ненавижу и презираю атеизмъ, но я не вижу возможности жить и тѣмъ болѣе умирать безъ религіи. И мало по малу я строю собственныя вѣрованія, но хотя они и крѣпкія, эти вѣрованія не являются опредѣленными, ни утѣшительными. Когда вопрошаетъ мой умъ, они отвѣчаютъ правильно, но когда сердце страдаетъ и ищетъ отвѣта, тогда нѣтъ ни помощи, ни утѣшенія. Что касается требованій моего разума и отвѣтовъ христіанской религіи, я чувствую себя въ положеніи двухъ рукъ, желающихъ сомкнуться, но пальцы коихъ противятся соединенію. Чѣмъ больше силюсь и борюсь, тѣмъ становится хуже. И со всѣмъ этимъ я знаю, что это возможно, ибо одно создано для другого».

Это письмо выражаетъ душевныя страданія Толстого въ сознаніи своего безсилія постигнуть истину, показываетъ разладъ раздвоеніе его личности, разладъ разума и сердца. Толстой чувствуетъ, что это не естественно, что это есть болѣзнь, ненормальность, что возстановленіе цѣльности личности не только возможно, но и должно быть достигнуто. О, если бы онъ способенъ былъ узнать, что путь къ этому указанъ православными аскетами!..

Въ это время онъ не дерзалъ еще объявить войну «вѣрѣ отцовъ», какъ онъ сдѣлалъ это вскорѣ, когда, подъ вліяніемъ неудачъ въ своихъ религіозныхъ исканіяхъ окончательно ожесточился. Объ этомъ будемъ говорить въ слѣдующей главѣ.

Заканчивая обзоръ перваго періода религіозныхъ исканій Толстого — приведемъ знаменательное видѣніе, бывшее его сестрѣ гр. Маріи Николаевнѣ Толстой, въ монашествѣ схи-монахинѣ Маріи, въ которомъ ей образно было показано духовное состояніе ея брата (Троицкое Слово. 1909 г.).

«Когда я вернулась съ похоронъ брата Сергѣя къ себѣ въ монастырь», разсказываетъ м. Марія, «то вскорѣ мнѣ было не то сонъ, не то видѣніе, которое меня поразило до глубины душевной. Совершивъ обычное свое келейное правило, я не то задремала, не то впала въ какое-то особое состояніе между сномъ и бодрствованіемъ, которое у насъ, монаховъ, зовется тонкимъ сномъ. Забылась я, и вижу... Ночь. Рабочій кабинетъ Льва Николаевича. На письмен/с. 144/номъ столѣ лампа подъ темнымъ абажуромъ. За письменнымъ столомъ, облокотившись, сидитъ Левъ Николаевичъ, и на лицѣ его отпечатокъ такаго тяжкаго раздумья, такого отчаянія, какого я еще никогда у него не видала... Въ кабинетѣ густой непроницаемый мракъ; освѣщено только то мѣсто на столѣ и лицѣ Льва Николаевича, на которое падаетъ свѣтъ лампы. Мракъ въ комнатѣ такъ густъ, такъ непроницаемъ, что кажется даже, какъ будто, чѣмъ-то наполненнымъ, насыщеннымъ, матеріализованнымъ. И, вдругъ вижу я, раскрывается потолокъ кабинета, и откуда-то съ высоты начинаетъ литься такой ослѣпительно-чудный свѣтъ, какому нѣтъ на землѣ и не будетъ подобія; и въ свѣтѣ этомъ является Господь Іисусъ Христосъ, въ томъ Его образѣ, въ которомъ Онъ написанъ въ Римѣ, на картинѣ видѣнія архидіакона Лаврентія: пречистыя руки Спасителя распространены въ воздухѣ надъ Львомъ Николаевичемъ, какъ бы отнимая у незримыхъ палачей орудія пытки. Это такъ и на той картинѣ написано. И льется, и льется на Льва Николаевича свѣтъ неизобразимый, но онъ, какъ будто, его и не видитъ!... И, вдругъ, сзади Льва Николаевича, — съ ужасомъ вижу, — изъ самой гущины мрака начинаетъ вырисовываться и выдѣляться иная фигура, страшная, жестокая, трепетъ наводящая; и фигура эта, простирая сзади обѣ свои руки на глаза Льва Николаевича, закрываетъ отъ нихъ свѣтъ тотъ дивный. И вижу я, что Левочка мой дѣлаетъ отчаянныя усилія, чтобы отстранить отъ себя эти жестокія, безжалостныя руки...

На этомъ я очнулась, и, когда очнулась, услыхала, какъ бы внутри меня, говорящій голосъ:

«Свѣтъ Христовъ просвѣщаетъ всѣхъ!»

И. М. Концевичъ.       

Примѣчанія:
[1] Ромэнъ Ролланъ въ книгѣ своей «Махатма Ганди» замѣчаетъ, что Тагоръ при сравненіи Толстого и Ганди считалъ послѣдняго ближе себѣ и, кажется, озареннѣе — ибо у Ганди все природно: простота, скромность, чистота; борьба его облечена въ высокія одежды. У Толстого же всюду мятежъ: гордость идетъ противъ гордости; страсть противъ страсти; все у него — сопротивленіе — даже само «непротивленіе»...
[2] Мы затрудняемся воспроизвести кощунственныя слова Толстого.
[3] Къ тому краткому времени, когда Толстой примкнулъ къ церковнымъ людямъ, относится доселѣ никѣмъ не записанный разсказъ, слышанный нами изъ устъ одной ближайшей родственницы единственнаго крестника Льва Николаевича.
     Толстой любилъ бывать въ семьѣ Истоминыхъ. Глава этой семьи отличался глубокимъ умомъ, рѣдкой образованностью и былъ религіознымъ человѣкомъ. Толстой проводилъ многіе часы въ его обществѣ. Когда въ семьѣ Истоминыхъ родился сынъ, Левъ Николаевичъ былъ приглашенъ въ крестные отцы новорожденному. Во время крещенья младенецъ Петръ судорожно вцѣпился рученкой въ бороду Толстого, такъ что не безъ усилія могли освободить эту рученку отъ крѣпкихъ волосъ Толстовской бороды, даже рискуя поранить нѣжную кожу ребенка.
     Много лѣтъ спустя на вопросъ приходилось ли ему быть воспріемникомъ отъ купели? Толстой отвѣтилъ: «да, я сдѣлалъ разъ такую глупость». А крестникъ П. В. Истоминъ отшучивался: «Видно я и тогда уже былъ не дуракъ, если сумѣлъ оттрепать его за бороду»

Источникъ: «Православный Путь». Церковно-богословско-философскій Ежегодникъ. Приложеніе къ журналу «Православная Русь» за 1955 годъ. — Jordanville: Типографія преп. Іова Почаевскаго. Holy Trinity Monastery, 1955. — С. 123-144.

Назадъ / Къ оглавленію журнала / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.